Драконья усталость

      Дождь мерно капал по черепичной крыше работающей кузницы, иногда совпадая с ритмом молота мастера. Капля срывалась с края навеса, разбиваясь о камень как раз в тот миг, когда тяжелое било опускалось на раскаленный металл. Словно сама природа подыгрывала моменту труда, создавая причудливую симфонию огня и воды.       Кузнец, не отрывался от ковки ни на минуту. Из всех своих изделий он страсть как любил ковать оружие и собирать из деталей механизмы автоматонов, а затем после продуктивного дня, наполненного тяжелым физическим трудом, плюхнуться в свою жесткую постель и тут же заснуть. Ни о чем не вспоминая, ничего не переживая вновь. Работа была его щитом от пустоты, монотонный гул огня заглушал все то, о чем не хотелось думать в тишине.       Такт молота в руках прервал какой-то посторонний звук за деревянной дверью. Словно кто-то пришёл к нему. Он прозвучал на грани слышимости — не стук, не шаги, а будто бы тяжелый, едва сдерживаемый вздох, который может издать только уставшее от вечности существо. Мастер прислушался: ничего кроме дождя и потрескивания углей в горне. Он устало вздохнул и ещё немного поработал над заготовкой глефы, доведя её до стадии, когда можно было отложить работу. Металл зашипел, окунувшись в воду, выпуская облачко пара, которое тут же унесло сквозняком под дверь, словно приветствие тому, кто ждал снаружи.       Инсин распахнул дверь и увидел снаружи копну черных длинных волос, влажную от водяной пыли, и выглядывающие из неё треугольные уши. Их обладатель спокойно и расслабленно сидел под крышей кузницы, подогнув ногу под себя, и светлые голубые глаза даже не взглянули на Инсина, что с раздражением пялился на нарушителя спокойствия. В длинных, тонких пальцах гостя была аккуратно зажата наполненная чашечка байцзю, от которой поднимался едва заметный пряный пар.       В этой тишине будто происходил немой диалог между ними, тот самый, который возможен только между людьми, знающими друг друга не первый десяток лет. Инсин смотрел на то, как капли дождя путаются в черных прядях, как напряжена линия челюсти, и сердце его сжалось от знакомой, тупой боли. Он знал этот взгляд, устремленный в никуда.              «Почему не зашёл?» — спрашивал его кузнец, нахмурив брови.              «Не хотел мешать», — отрешенно вздохнул гость, сделав глоток байцзю, но так и не подняв глаз. Всё же он пришел без предупреждения, и его строгое воспитание не дало ему перейти порог без приглашения.       Дань Фэн выглядел отстраненным и невозмутимым. Как выглядит всегда на публике. Прекрасная нефритовая статуя, за которой скрывается лишь холод и точность врача и воина. Но Инсин прекрасно понимал, почему тот пришел, что у него на душе. Он в шутку называл это «рабочим состоянием» верховного старейшины: колючий, закрытый, нарочито прямолинейный в словах и до скуки серьезный. Сейчас перед ним был не Дань Фэн, а Пожиратель Луны, Верховный Старейшина, обремененный тысячелетними правилами. И его «режим» нужно как-то переключить, вернуть ему живые краски, заставить вновь ощутить тепло, а не только ледяной долг.       Кузнец закрыл дверь своей обители, отсекая жар горна, и сел рядом, наливая себе вторую чашечку алкоголя. Тепло от глиняной посуды приятно обожгло огрубевшую от молота ладонь. Всё это время видьядхара не отрывал взгляда от стены капающей воды и, заметно только для близких людей, улыбался краешком губ и наслаждался прохладой. Он был в своей стихии, среди влаги и тишины, и только присутствие Инсина нарушало это идеальное одиночество — но почему-то это было единственное нарушение, которое Дань Фэн позволял себе снова и снова. Инсина обдало холодом дождливого дня и тот после горячей кузницы поёжился, кожей чувствуя резкий контраст между жаром своей разгоряченной крови и ледяным спокойствием, исходящим от сидящего рядом существа. — Переоденься. — приказали ему голосом, не терпящим возражений. В этом тоне не было грубости, скорее усталая забота, замаскированная под приказ. — Пахнешь. — Не хочу, — спарировали в ответ, нарочно поводя плечом, чтобы ткань плотнее прилегла к мокрой от пота спине. — Ты сам говорил, что тебе нравятся трудящиеся люди, вот и наслаждайся всеми их прелестями.       Тот фыркнул, но промолчал. Однако Инсин уловил, как кончик острого уха едва заметно дрогнул. Улыбка тронула губы кузнеца. Вновь наступила тишина. Она не была неловкой, нет, это была та глубокая, уютная тишина, что плавно становится расслабляющей и приятной, словно старое вино, ведь рядом дорогой человек, с которым делишь момент. Просто сидеть, слушая, как вода падает с небес, и знать, что он рядом. Так думал Инсин, за видьядхару рядом он не ручался. Этот колючий драконий коралл, пока не успокоится, слова доброго не скажет и даже руку при встрече не пожмет.       — Ты... — внезапно произносит Дань Фэн, и голос его звучит глухо, словно он сам не был уверен, что хочет продолжать фразу. Инсин слегка улыбнулся в своих мыслях, чувствуя, как внутри разливается тепло предвкушения: первый хороший признак, он пытается что-то сказать. Сейчас главное — не спугнуть. Но более никто из них ничего не говорит, каждый лишь сделал ещё один глоток. Горечь байцзю приятно согревала горло, контрастируя с сыростью воздуха.              Прохлада всё-таки сломила стойкий дух разгоряченного кузнеца. Сырой ветер, подкравшись снизу, пробрался под мокрую одежду, заставляя мышцы непроизвольно дрожать. Он поёжился, чем привлёк нежелательное внимание лекаря-видьядхары. Взгляд голубых глаз наконец-то оторвался от дождевой завесы и скользнул по его фигуре — цепкий, внимательный, видящий больше, чем хотелось бы показывать.              — Пошли, — сказал тот голосом, привыкшим только приказывать. В этом слове слышалась не просьба, а диагноз. — Простуда наступит.              — Нормально всё, я ещё молод и здоров, чтобы подобная мелочь, как простой ветерок, смогла меня уложить в постель, — заупрямился Инсин, скрыв укол гордости за бахвальством. Он прекрасно помнил, как этот видьядхара любит воду и прохладу, как его уши чуть заметно расслабляются от шума ливня, что прекрасно сочетает себе дождь, и не хотел прерывать этот миг уютного спокойствия между ними. Дань Фэну следовало чаще иногда позволять себе расслабиться, просто побыть обычным холодолюбивым ящером, а не старейшиной, поэтому Инсин не хотел заходить в дом.              Но и не такое проходили. Дань Фэн использовал запретный приём -- долгий, пробирающий до костей взгляд верховного старейшины, под которым может устоять разве что Цзинлю. В этом взгляде смешалась тысячелетняя мудрость, немного высокомерия и та особая магия осуждения, от которой хочется съёжиться и признать все свои грехи. Он неотрывно смотрел глаза в глаза, слегка нахмурив брови, вызывая ощущение осуждения, вины за свой поступок.       — Ладно-ладно, уговорил, — Инсин неохотно встал, опираясь на стену и разминая затекшие плечи после долгого сидения в одной позе, и повёл гостя за собой в свою скромную обитель, словно и речи не шло, чтобы тот остался на улице. Он придержал дверь, пропуская видьядхару вперед, в сухое тепло. Сам же гость, не проронив ни звука благодарности, но приняв заботу как должное, уселся на диванчике, что был вдалеке от кузни за стеной, а Инсин уселся рядом, почти касаясь его бедром, и начал выбирать что-нибудь на фон.              — Не кровавое месиво, — раздался вялый протест.        — Да знаю, что в «нашей работе и без этого достаточно», но там просто орут-              — Нет.              — Твои скучные лекции по биологии я слушать не буду, я сразу лягу спать тогда, всё равно эффект тот же.              Так они препирались минуту, и в этой привычной перепалке не было серьезной борьбы за владение пульта, а скорее обычная непосредственность, которая так сейчас нужна перегруженному своими обязанностями другу. По итогу Инсин включил им обоим пересказ сюжета какой-то книги о научной фантастике, с описанием природы несуществующего мира и страшными созданиями, чтобы пощекотать нервишки.              Это удовлетворило капризного верховного старейшину. Его плечи едва заметно опустились, отпуская дневное напряжение. Тот устроился поудобнее, облокотившись плечом о плечо мастера кузнеца. Прикосновение было легким, почти случайным, но оно отозвалось в груди Инсина теплой волной. Тонкий запах сандала и сырости, исходящий от волос Дань Фэна, смешался с запахом угля и пота. Дань Фэн с легкой ноткой заинтересованности на невозмутимом лице вникал в рассказ. И это стало последней каплей для Инсина, который ещё на улице сдерживался, сжимая кулаки в карманах, чтобы не сгрести того в свои объятия. Как же бывает тяжело иногда с этим ритуалом «дай мне привыкнуть к тебе».              Инсин, больше не в силах бороться с порывом, осторожно, словно имея дело с диким зверем, обвил рукой плечи видьядхары и притянул к себе. Драконый отпрыск рыкнул — низко, вибрирующе, выражая протест, и несколько раз дернулся всем телом, выражая негодование от такого панибратства. Но это было лишь для вида, чтобы сохранить лицо. В конце концов он успокоился и позволил такую вольность своему близкому, обмякая в кольце сильных рук. Дань Фэн лениво уткнулся в пахнущую жаром печи шею, туда, где под кожей бился ровный, человеческий пульс, и протяжно вздохнул, втягивая в себя родной запах — запах надежности, пота и металла. Под подбородком видьядхары стали почесывать, кончиками пальцев проходясь по нежной коже под челюстью, и это стало последней каплей. Мужчина расслабился окончательно, вытянувшись струной, и запрокинул голову назад, слегка порыкивая от удовольствия, как большой кот, дорвавшийся до ласки. Броня пала.              — А теперь наконец-то появился Дань Фэн, — ласково усмехается Инсин, чувствуя, как под его пальцами исчезает каменная твердость мышц. Он наклонился и оставил лёгкий, невесомый поцелуй на чужой щеке. — Ну, давай, рассказывай, я всё выслушаю. Не зря же ты сегодня сам ко мне пришел.              Вместо слов, описывающих всю глубину чувств верховного старейшины на своём посту, вместо возвышенных речей о долге, тот пискнул — совершенно по-детски, жалобно — и отстранился от приятного почесывания, чтобы тут же нырнуть головой ниже. Дань Фэн уткнулся в массивную грудь кузнеца, начав тереться об неё лицом с какой-то отчаянной силой, даже несмотря на свою брезгливость. Грубая ткань рубахи пахла дымом, но под ней была живая теплота. Он стал скулить, похныкивать, отчаянно утыкаясь носом в Инсина, будто о чем-то жаловался и передавал ему всю свою обиду и злость на всех тех, кто посмел ему перечить и сомневаться в решениях того, кто и так старается всё делать ради других. Все невысказанные слова, вся тяжесть бремени старейшины выходила из него этим трением и тихим воем. В ответ же слушатель чужих жалоб ласково улыбнулся и положил тяжелую, мозолистую руку на чужую спину, став успокаивающе её поглаживать вдоль позвоночника.       — А он тебе что? О-о-ох, вот козлиная рептилия, — шутливо «комментировал» рассказ Дань Фэна мужчина, подстраиваясь под ритм его тыканья носом. — А ты ему что? И правильно, ну и пошёл он, ты вообще молодец. Нечего ему своё слово вставлять, умный какой. Тьфу на него.              Спустя время снизу раздалось едва слышное хихиканье. Звук, редкий, как солнечный луч в сезон дождей. Это Дань Фэн, не выдержал абсурдности происходящего, того, как этот простой смертный своими руками разбирал на части его тысячелетнюю гордость. Инсин бережно, словно величайшую драгоценность, поднял его за подбородок и посмотрел на чужое красное от трения лицо: на нём отображалась драгоценная лёгкая улыбка дорогого человека. В уголках светлых глаз блестела влага, но это были уже не слезы обиды.              — Легче?              — Угу, — тихим мягким голосом отозвался Дань Фэн. Голос его теперь был лишен металла, он звучал интимно, только для одного слушателя в этой комнате. Он решил вознаградить своего слушателя, подавшись вперед и даря лёгкий поцелуй в губы. Прикосновение было мимолетным, теплым, словно обещание большего, отдающее байцзю и дождем. — Спасибо.              Кузнец удивился такой щедрости в виде целого поцелуя, и тому ничего не оставалось, кроме как ответить тем же — чмокнуть в губы и крепко прижаться к своему любимому человеку, согревая его холоднокровное сердце своим горячим духом.