Правило номер ноль

--- Воздух внутри заброшенного детского сада был тягучим, как кисель. Джон нащупал спиной шершавую стену и медленно сполз по ней вниз, чувствуя, как дрожат колени. Где-то за двойной дверью, в темноте коридора, раздавался ритмичный, тяжелый топот. Топ-топ-шарк. Топ-топ-шарк. Это не мог быть человек. Человек не умеет двигаться с такой неправильной, ломаной походкой, будто его кости собрали в обратном порядке. — Линч, — голос Джона сорвался на писк. — Линч, мне кажется, сейчас не время играть в молчанку. Линч стоял в двух шагах, прижавшись спиной к дверному косяку. В одной руке он сжимал монтировку — верную спутницу последних трех вылазок, — в другой зажимал рот самому себе. Его глаза, привыкшие к темноте, поблескивали неестественно ярко. Джон ненавидел эти глаза в такие моменты. В них читался холодный, расчетливый страх. Не животный ужас, который раздирал на части самого Джона, а хищное понимание того, что шансы тают с каждой секундой. Топ-топ-шарк. Звук приблизился к двери. Затем — тишина. Такая плотная, что заложило уши. Джон перестал дышать, и ему показалось, что сердце тоже умерло, просто чтобы не выдать их присутствие. Егор сделал резкое движение головой: «За мной». Тенью скользнул к разбитому окну в дальней комнате, которое вело в небольшую подсобку. Джон, молясь всем богам, которых он не знал, пополз на четвереньках, потому что ноги отказывались держать. В подсобке воняло плесенью и старыми тряпками. Егор бесшумно задвинул за ними дверь — обычную фанерную дверь, которая не выдержала бы и одного удара, — и наконец выдохнул. Шумно, с присвистом, будто его держали под водой целую минуту. — Нас заперли, — сказал он без лишних эмоций. Констатировал факт. — В каком смысле «заперли»? — Джон вскочил, ударился головой о низкую притолоку и снова сел, зажимая шишку на макушке. — Мы зашли через западный вход! — Он обрушился. — Егор бросил монтировку на пол и достал телефон. Экран тускло подсветил его осунувшееся лицо. — Связи нет. Естественно. В этой дыре никогда нет связи. Джон судорожно огляделся. Комната без окон, с единственной дверью, за которой бродит нечто, и с бетонными стенами, которые не взломаешь ногтем. Идеальный капкан. — Сколько у нас патронов? — спросил Джон, хотя сам боялся услышать ответ. — Два. — Два?! — Джон застыл. — Было же четы… А, чтоб тебя. Ты в кого стрелял на втором этаже? Там был всего лишь скрип! — Там был мутант с головой, повернутой на сто восемьдесят градусов, — устало ответил Егор. — Если ты хотел взять у него автограф, извини. Я лишил тебя такой возможности. Джон открыл рот, чтобы выдать очередную колкую шутку — потому что истерить без шуток было страшно вдвойне, — но осекся. Егор сидел на корточках, опустив голову, и Джон вдруг заметил, как дрожат его пальцы. Пальцы охотника за нечистью, циника и человека, который никогда не жалуется. Они тряслись. — Эй, — тихо позвал Джон. — Линч. Ты как? — Нормально. — Голос Линча прозвучал глухо, через силу. — Не ври мне. Я вижу. Егор поднял голову. В сумраке телефона его лицо казалось серым, под глазами залегли глубокие тени. Он выглядел не просто уставшим — он выглядел обессиленным. За последние сутки они прошли через лес с зомби, через болото, через полуразрушенный мост. Егор тащил на себе не только снаряжение, но и Джона, который то и дело спотыкался и впадал в ступор. — Ладно, — сказал Линч после долгой паузы. — Если мы тут сдохнем, я хочу, чтобы ты знал. Мне не жаль. Ну, кроме дурацкого чувства, что я не досмотрел последнюю серию «Секретных материалов». Ты будешь моим призраком и расскажешь, чем там кончилось? Джон фыркнул, и это вышло похоже на всхлип. — Я буду твоим персональным адом, Линч. Буду у тебя над ухом шестьдесят девять лет бубнить, что ты не так свернул на развилке. — Звучит как план. Они замолчали. Время в этой комнате потеряло смысл. Джон смотрел на дверь и ждал, когда сквозь щель просунутся чьи-то длинные, неестественно бледные пальцы. Но пальцы не появлялись. То, что бродило снаружи, или ушло, или ждало, проявляя терпение, которого от монстра не ждешь. Через полчаса молчания (или через час — Джон сбился со счета) Егор подвинулся ближе. Их плечи соприкоснулись. Джон ощутил жар чужого тела сквозь куртку — Линч всегда был горячим, как печка, даже когда вокруг минус. — Я боюсь, — вдруг сказал Егор. Егор Линч сказал «я боюсь». Джон поперхнулся воздухом. — Прости, что? — Ты слышал. — Линч не смотрел на него. Он уставился в стену напротив, где трещина в бетоне напоминала карту неизвестной страны. — Я боюсь не того, что сдохну. Я привык к этой мысли. Отвалилось где-то после третьего рейда, когда понял, что каждый выезд может стать последним. Я боюсь другого. — Чего же? — Что мы сдохнем, а я так и не сделал одну херню. Джон замер. Сердце пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой, отдаваясь в висках болезненной пульсацией. Он знал этот тон. Он слышал его ровно дважды: когда Линч признавался, что подставил друга, и когда Линч плакал после смерти своей собаки. Это был голос абсолютной, обнаженной искренности. — Какую еще херню? — хрипло спросил Джон, хотя подсознание уже кричало ему: «Заткнись. Не спрашивай. Не надо». Егор медленно повернул голову. Их лица разделяло всего ничего — ладонь, от силы две. Джон увидел себя в отражении расширенных зрачков Линча: растерянного, испуганного, с прилипшей ко лбу челкой. — Ты бесишь меня, — сказал Егор. — Каждый день. Ты паникуешь из-за ерунды, ты пафосно ведешь свои заметки, ты жрешь мои запасы доширака и вечно теряешь фонарик. Но если тебя рядом нет… Джон, я не могу. Воздуха не хватает. Как будто комнату сжали со всех сторон. — Это называется «паническая атака с синдромом отмены», — машинально поправил Джон, потому что не знал, как иначе справиться с комком в горле. — Заткнись, — беззлобно, почти ласково сказал Линч. — Я сейчас пытаюсь сказать тебе очень важную вещь, а ты мне про диагностику из интернета. Джон замолчал. Губы его дрожали, и он прикусил нижнюю, чтобы унять эту дрожь. — Я думал об этом, — продолжил Егор, и его голос стал ниже, почти неслышным. — Месяц. Два. С того самого раза, когда ты упал в подвал, а я прыгнул за тобой, потому что у меня даже не было варианта «не прыгать». Понимаешь? Даже мысли не возникло. Просто — ты там, значит, я там. — Линч… — Дай закончить. — Линч накрыл его ладонь своей. Горячей, шершавой, с застарелыми ссадинами на костяшках. — Если мы сейчас умрем, я буду жалеть об этом больше, чем о смерти. Потому что упущенный шанс — это единственное, что нельзя исправить даже некромантией. Топот за дверью возобновился, но теперь Джон его почти не слышал. Все звуки мира утонули в гуле собственной крови. Егор смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было прежнего ледяного расчета. Было что-то до ужаса хрупкое. Что-то, что Линч ни за что не показал бы при солнечном свете, в безопасности городской квартиры. — Ты… — Джон облизал пересохшие губы. — Ты хочешь меня поцеловать? — Хочу, — ответил Егор без тени смущения. — Идиот. Три года терпел. Три года смотрел, как ты улыбаешься своим дурацким шуткам, и делал вид, что меня подташнивает. И вот сижу в богом забытой подсобке, с двумя патронами и с мыслью, что если я сейчас этого не сделаю, то сойду с ума быстрее, чем нас сожрут. — Это самое неромантичное признание в истории, — выдохнул Джон. — А кто обещал тебе романтику? — усмехнулся Линч. — Я тебе обещал вытаскивать из задницы. И вытаскиваю. В том числе из этой. Он не стал ждать ответа. Не стал спрашивать разрешения — наверное, боялся, что Джон скажет «нет» или, что хуже, начнет паниковать и все испортит. Егор просто двинулся вперед, и Джон почувствовал его дыхание на своей щеке — теплое, с горьковатым привкусом табака и кофе. И только когда губы Линча коснулись его губ, Джон понял, что плачет. Слезы катились сами, без спроса. Соленые, глупые, идиотские слезы облегчения и ужаса одновременно. Поцелуй вышел неуклюжим. Линч целовал так же, как жил — напористо, неаккуратно, сметая все на своем пути. Он прижал Джона к стене, вцепившись пальцами в ворот его куртки, будто боялся, что тот испарится. А Джон в ответ обхватил его за шею и притянул ближе, ближе, ближе, насколько это вообще возможно, когда вы двое сжимаетесь в комок в углу проклятого здания. Губы Егора оказались сухими и разбитыми — он прикусил нижнюю во время драки на болоте. Джон почувствовал кровь, и это было странно, но не противно. Наоборот — слишком реально для фантазии, слишком живо для мира, который пытался их убить. Когда они отстранились, воздух в комнате стал другим. Не таким спертым. Линч уперся лбом в лоб Джона и тяжело дышал. Его глаза были закрыты. — Теперь можно и умирать, — выдохнул он. — Не смей, — прошептал Джон, вцепившись в него мертвой хваткой. — Ты не можешь поцеловать меня и тут же сдохнуть. Это дешевое клише для дешевых фильмов. — А я люблю дешевые фильмы. — А я люблю… — Джон запнулся. Слово застряло в горле. — Ты понял. Егор открыл глаза. В них больше не было ни расчетливости, ни холода. — Я понял, — сказал он. А потом снаружи, в коридоре, что-то громыхнуло. А затем раздался выстрел — чужой, не их. Через минуту в дверь постучали. Человеческим стуком. И чей-то знакомый голос крикнул: «Линч! Ты здесь? Подмога!» Егор и Джон переглянулись. Общий выдох. Общая дрожь — теперь уже от смеха, нервного, истеричного, граничащего с сумасшествием. — Ну что, приятель, — Егор поднялся и протянул руку. Кисть еще подрагивала, но уже увереннее. — Жить будешь? Джон взял его руку. Вцепился, как утопающий в спасательный круг. — Теперь — да, — ответил он. — Обязательно. Они вышли из подсобки в освещенный фонариками коридор, где их уже ждали люди из отряда. Все вопросы — про патроны, про опасность, про нелепую ситуацию — полетели в сторону. Потому что главное уже случилось. Правило номер один в мире Егора Линча гласило: «Не умирай». Но Джон только что понял, что есть правило номер ноль: «Поцелуй его, пока не поздно». И они оба выжили