Пой гармоника

— Было в деревне четыре двора... По небольшому, но заполненному залу из угла в угол, переливаясь скорым потоком звучала живая песня. В самом центре зала кружились в пестрых народных сарафанах две девушки, а чуть поодаль, изредка топая в ритм ногой, играл гармонист и даже успевал присвистывать между строками. У стен же то на полу, то на потёртых скамеечках расселись те, кто просто хотел услышать что-то кроме звуков войны. — Четыре двора из ворот ворота... За совсем грязными от разводов и пыли окнами с улицы виднелась только синева снега, мерцающего в темноте позднего вечера. Среди скрючившихся деревьев петляла дорога, по которой только что проехала какая-то рабочая машина. Она, казалось бы, замедлилась, услышав сквозь тонкое стекло резвую мелодию и пение, но всё равно укатила вдаль, увозя с собой промерзших до костей людей, которым бы хоть минуту посидеть погреться. — Четыре двора из ворот ворота, а на пятый двор живёт миленький мой... Было что-то необычайно трогательное в том, как посреди войны, заглушая боль, танцевали девушки, перекатывались с каблука на носочки, раскрывали руки и улыбались во все зубы. Наконец-то и у мужчин появилась пусть и измученная, но улыбка. Они заметно оживились, хлопали и даже кому-то хватало сил и воздуха в не пробитых лёгких свистеть. У двоих, вон, не было по руке, так они хлопали по ладоням друг друга. И даже самый раненый, которого сюда на кровати привезли, тянул голову, чтобы хоть краем глаза увидеть танец. Зал заполнился шумным топотом. Девушки ускоряли темп, кружились под руку, размахивая длинной косой с вплетенными лентами. Гриша ловкими пальцами перебирал клавиши и закончил громкой нотой. Он поклонился вместе с подругами и, схватив гармонь, выбежал вслед за ними. Это был их последний номер, нужно ехать в следующую больницу, где их уже ждут. Здесь делать больше нечего. Вещи на скамейке в коридоре исчезли, а значит у него есть всего несколько минут, пока остальные переоденутся, чтобы забежать в машину, разложить вещи и успеть ее согреть. Коридор был длинный и казался призрачным от отражающегося сине-серого неба и снега. Гриша старался идти как можно быстрее и не заглядывать в открытые и пустые палаты, откуда и пришли мужчины, потому что кто-то обязательно там должен остаться. Кто-то, кому не так повезло, и у кого нет столько жизни. Однако глаз будто специально зацепился за темный силуэт, развалившийся на койке и укрытый одеялом по самые плечи. Рассеянный свет шел из окна, спиной к которому и стояла кровать, а потому отличить можно было только ореол светлых волос и такие пронзительные, что не подойти ближе было невозможно, глаза, которые были единственными, что было видно из под бинтов на лице. Только по медленно поднимающимся плечам можно было понять, что этот человек ещё живой. Гриша будто по чьему-то велению, не раздумывая ни на миг, вошёл в палату, сел на кривую табуретку у двери и поместил гармонь на колени. Руки тряслись и в этот раз словно обхватывали новорожденного ребенка, а не привычный ему инструмент: настолько ему было осторожно сидеть здесь. Пальцы медленно подкрались к клавишам и нашли нужную мелодию. Тихую такую, какую не поют для большой толпы. — Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза... Силуэт не дернулся, хоть и его взгляд был направлен только себе в грудь, на которую опирался подбородок опущенной головы. Где-то далеко из зала звучали песни другого коллектива, но и они заглушались спокойными нотами гармоники. — И поет мне в землянке гармонь про улыбку твою и глаза... Губы под бинтами заметно вздрогнули, уголки точно поднялись вверх хоть на секунду, а потом опустились, будто это был всего лишь нерв, но глаза теперь устремились на Гришу. Они были полузакрытые, уставшие и уже словно готовые к прощанию, но неотрывно следившие за чужим ртом. — Про тебя мне шептали кусты в белоснежных полях под Москвой. Я хочу, чтобы слыша... — Гриша даже засомневался на мгновение, как ему дальше петь, но тут же продолжил, — -л ты, как тоскует мой голос живой. Почему-то не хотелось петь о ком-то другом в этой комнате, которая хранила только их взгляды друг на друга. И глаза темного силуэта становились всё ярче и живее — это нельзя было променять на упоминание девушки в песне. — Ты сейчас далеко, далеко, между нами снега и снега. До тебя мне дойти не легко, а до смерти — четыре шага. Гриша сам не заметил, как разладились морщины на лбу, которые были у него с самого выхода из зала и как расслабились плечи. Казалось, это заметил и мужчина на койке, потому как немного сщурился в теплой улыбке глаз. Теперь чуть приподнял голову с груди и стал покачивать ей в ритм. Музыка начинала звучать чуть громче, но совсем не так, как раньше. — Пой, гармоника, вьюге назло, заплутавшее счастье зови. Мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви. Пальцы продолжали сами играть ноты, а взгляд устремился к еле видным белым бинтам, на которых теперь проступили мокрые пятна под ресницами, дрожащими как крылья бабочки. Постепенно музыка замедлялась, растягивалась, будто нежелая, чтобы песня кончалась, но всё же утихала. За закрытой дверью пронесся стук каблуков, а значит все уже идут в машину. Гриша медленно встал, теребя в руках ремень гармони, и собирался уже уйти, как послышалось тихое: — Спасибо. Его будто мощным ветряным потоком подтолкнуло к кровати, где разлёгся человек. Осторожно из-под одеяла вылезла худая бледная рука, а голова наклонилась в бок. — Ты меня не будешь бояться? — прохрипел голос и на отрицательное мотание продолжил. — Я Вильгельм. Гриша заметно вздрогнул, но тут же взял себя в руки, потому как по-русски тот говорил слишком четко, чтобы ему не поверить. Да и глаза были слишком честные. За такие обычно расстреливали. Невозможно было засомневаться в этом чистом взгляде янтаря. Дрожащие пальцы потянулись к высунувшейся ладони и осторожно сжали её, как бы пытаясь передать тепло, которого этому человеку определенно не хватало. Гриша так и не понял, сколько он тут провел времени, но опомнился только тогда, когда с улицы послышались крики его имени, зовущие поскорее уже отъезжать. Нехотя он отпустил потеплевшую руку, последний раз взглянул на забинтованное лицо и вышел, чувствуя спиной, как с чужих плеч потихоньку начала спадать тяжесть.