Tra odio e amore

Всё изменилось, когда в столицу доставили пленного Робера Эпинэ Рокэ, движимый капризом или тайным умыслом, поселил Иноходца в своем доме. Для Дика это стало потрясением: Робер не просто знал его отца, он был его соратником, живой связью с "настоящим" Эгмонтом Окделлом. Вечера в гостиной превратились в пытку для Рокэ. Он привык, что взгляд Ричарда устремлён только на него, но теперь оруженосец часами просиживал в комнате Эпинэ. Они шептались о восстании, о чести, о былых временах. Когда Дик выходил от пленника, его глаза сияли тем особенным светом, который Рокэ считал своей исключительной привелегией. Первый Маршалл начал действовать. Сначала это были ядовитые замечания за ужином: — Юноша, осторожнее с воспоминаниями господина Эпинэ. От них пахнет нафталином и проигранным битвами. Затем последовала холодная отстранённость. Рокэ перестал брать Дика на прогулки, демонстративно игнорировал его успехи в фехтовании. Но это лишь сильнее толкало Окделла к Роберу за утешением. Развязка наступила ночью, когда Рокэ застал их в библиотеке. Ричард завороженно слушал рассказ Робера о том, как Эгмонт когда-то спас друга из огня. Алва замер в дверях, сжимая бокал так, что побелели пальцы. Его бесила не измена — никакой политической измены тут не было. Его бесило что этот "недобитый мятежник" крадёт у него восхищение мальчика, которого Рокэ, уже начал считать своим. — Окделл, вон — голос Алвы был тихим, как шелест стали. — Но, монсеньор, мы просто... — Вон! — рявкнул Рокэ, и в его глазах вспыхнуло закатное пламя. Когда Дик, побледнев, выскочил из комнаты, Рокэ медленно повернулся к Роберу. — Вы заигрались в семейные предания, Эпинэ, — процедил он, подходя вплотную. — Ричард мой оруженосец. Моя тень. Моя глина. А вы пытаетесь оживить мертвеца, которому место в земле. Если завтра я услышу от него ещё хоть слово об Эгмонте, вы отправитесь в Багерлее в ту же секунду. С того дня в доме воцарилась тяжёлая тишина. Рокэ стал требовать от Ричарда невозможного, не отпуская его от себя ни на шаг, буквально привязав к своему стремени. Он душил Ричарда своей опекой и властностью, ревниво выжигая из его памяти любые тени прошлого, где не было места самому Первому Маршаллу.