Доказательство жизни

С тех пор, как Саймон прокопал себе путь из-под шести футов вязкой мексиканской земли челюстью майора-предателя, он стал сомневаться в том, что жив. Точнее сомневался Гоуст. Саймон Райли уж точно давно сгнил, так и оставшись в деревянном ящике гроба, или, по крайней мере, большая его часть — ещё один кусок от остатков живого вырвала смерть родных. Кровь безжалостной мести омыла Гоуста, влив в тело смысл для существования, но после не осталось ничего. Формально Саймон Райли был мёртв, а личное дело пестрело чёрными полосами засекреченной информации. Гоуст, лейтенант ОТГ-141, двигался, убивал, дышал и ел, но последние две функции скорее казались привычкой, без которой можно было обойтись, или стандартным техобслуживанием для неживого механизма, исправно выполняющего свою работу. Сомнения в собственном существовании — не самое странное и страшное, что могло быть после пережитого. Особенно если хватало воли и дисциплины, чтобы в заключении о психическом состоянии так и не появилась строчка о хронической деперсонализации на фоне ПТСР. Гоуст знал, в чём его проблема, знал, откуда лезет её гниль, и, главное, знал, как это контролировать. Этого было более чем достаточно для командования. Гоуст не терялся и не путался в реальности, не забывал, кто он и где. Просто иногда червяк сомнения — жив ли он, а не просто ходячий мертвец, выполняющий свою работу по инерции — шевелился где-то внутри. Доказательством и подтверждением существования для Гоуста была боль. Например, глухо тянущая мышцы ноющей усталостью после тренировок, которыми он себя изнурял. Хотя самой продолжительной и действенной была та, что он получал на передовой — ушибами, ссадинами, ранениями. Такая боль ещё некоторое время напоминала о себе саднящим зудом, синевой и жжением. Кого-то другого частая боль могла бы измотать и измучить морально, но для Гоуста она была доказательством жизни. Санчасть, вероятно, могла бы поблагодарить лейтенанта за экономию обезболивающих, которыми он пренебрегал. Синяки были видимым подтверждением. Гоуст часто находил начинавшие выцветать участки и медленно вжимал в них пальцы, продавливая до новой вспышки тупой боли — до момента, когда синяк снова темнел, наливался цветом, расползался синим чернильным пятном. Светлая и почти прозрачная кожа Гоуста не скрывала чётко проступающие синие реки переплетающихся вен, удивительно гипнотично гармонировавшие с синеющими кляксами ушибов. Гоуст не считал свои действия неоправданным селфхармом, да и любителем боли, по факту, он не был. Суть была в контроле и в видимых отпечатках жизни. Синий на светлом был красив, пока не начинал выцветать в грязную желтизну. Так уж сложилось, что, вопреки своему имиджу, любимым цветом Гоуста был синий — и с недавнего времени для этого появилась ещё одна причина. Она ворвалась в отряд вместе с раздражающе шумным пополнением — ледоколом, разбившим тишину казарменной рутины. С трудом верилось, что один человек — новый сержант с нелепо скользким позывным «Соуп» — мог производить столько шума. Но это шло довеском к высокому профессионализму, идиотской причёске и двум синющим васильковыми звёздами глазищам, ярко выделяющимся на смуглом лице. Яркий, насыщенный синий, темнеющий до оттенка самых болючих синяков — этот цвет в глазах был единственным положительным аспектом в новом сержанте. Так Гоуст думал ровно до первых успешных командных миссий. Гоуст не любил полагаться на людей — преданное доверие было непосильной ценой, которую он когда-то заплатил. Но сержант МакТавиш не уставал доказывать свою надёжность и упорно пытался пролезть ближе, будто не замечая предупреждающих знаков об опасном для жизни высоковольтном напряжении вокруг лейтенанта. И, учитывая, что раздражённое «МакТавиш» и равнодушное «Соуп» из уст Гоуста со временем превратились в расцвеченное всеми возможными эмоциями «Джонни», — сержанту это удалось. Синий перестал быть для Гоуста только цветом боли, доказывающим его существование. Если раньше этот цвет был только под кожей — в пятнах ушибов, в проступающих венах, в том, на что можно было надавить, проконтролировать, — то теперь он жил в васильковых глазах сержанта. В Джонни этой самой жизни, казалось, с избытком хватило бы на отдельный взвод. Синий теперь почти на каждой миссии шёл рука об руку с Гоустом. Ещё Соуп был одним из немногих, кто не бежал от спаррингов с лейтенантом. Наоборот, с каким-то почти нездоровым энтузиазмом искал их и провоцировал. В такие моменты синева в глазах становилась густой и тёмной, как море перед грозой, а искорки веселья — будто росчерки молний. Гоуст вообще стал мастером в разделении синего всех возможных оттенков. Если бы понадобилось — мог составить целую пантон-карту: от бледного, почти прозрачного до глубокого, насыщенного, уходящего в черноту. Синий на собственной светлой коже после таких спаррингов был особенно ценен. Гоуст находил в нём особое удовольствие, хотя не сразу заметил, что теперь пальцы давили и сжимали именно там, где чернильную кляксу под кожей оставили руки Джонни. Не сразу он заметил и то, когда его начало волновать, какие отпечатки оставлял он на чужой коже. На ней синий проявлялся иначе и выцветал не уродливо-желтушным, а постепенно растворялся под смуглой плотью. Удивление, которое Гоуст испытал, поймав себя на том, что в душевой задерживал взгляд на синяках сержанта дольше, чем следовало, оказалось неожиданно острым. Почти… болезненным. Вот это уже было лишним. Не вписывалось в систему координат. В понятие нормы — даже с учётом того, что для Гоуста рамки этого «нормально» давно были размыты с тех пор, как он вырвал нижнюю челюсть у майора, с которым делил ящик гроба. Гоуст предпочёл бы игнорировать этот сбой, как игнорировал многое. Но вот незадача: синий, как уходящая в индиго лакмусовая бумажка — его собственный индикатор жизни, — теперь проявлялся не только синяками на теле. Он жил ещё и в глазах сержанта, насмешливый прищур которых выжигал изнутри не хуже пресловутой щёлочи высокой концентрации. Выжигал и выкручивал, натягивая жилы сердечной мышцы до боли. Вот только такую боль Гоуст испытывать не хотел — слишком близка она была к тому, что он чувствовал когда-то к родным. Эта боль, как укол адреналина, запускала заново остатки Саймона Райли, медленно истлевающие под маской-черепом. Хотя болело только тогда, когда мысли Гоуста обращались к тому, что это было неправильно. Что интерес, который со временем он начал испытывать к МакТавишу, нарушал не один пункт устава. С Джонни он чувствовал себя живым и без боли — это, не поддающееся контролю, было хуже всего. Оно не укладывалось в привычную и безопасную систему, где всё можно было свести к чёткому: причина — реакция — результат. Между ними что-то происходило — то, чему Гоуст не давал названия. О чём они оба знали, но не говорили. Это «что-то» выливалось в захваты сильнее, чем требовалось, во время спаррингов — после одного такого на запястье сержанта остался синий браслет из отпечатков пальцев Гоуста. Или в чуть позже выставленный блок, из-за которого локоть МакТавиша оставил синюшный цветок, распустившийся на боку — красивый, приятно ноющий. Пальцы сами тянулись к нему, когда Гоуст оставался один в своей комнате. Это нечто, закручивающееся между ними, читалось в украдкой сталкивающихся в транспортнике коленях, в идиотских шутках ниже пояса, в прямых взглядах Гоуста из-за прорезей маски — и в ответных синих взглядах Джонни: резких, как торпеды, выбивающих воздух из лёгких, когда он смотрел исподлобья, из-под пушистых ресниц. Неизвестно, сколько бы это продолжалось. Сколько бы ещё они балансировали на этой тонкой грани, делая вид, что ничего не происходит, — если бы не очередная миссия в Мексике. Жаркая сука точно точила на лейтенанта зуб и в этот раз решила отыграться с особым изощрением. План покатился по пизде почти сразу. И если в Лас-Альмасе, когда Джонни пробирался через кишащий Тенями город, Гоуст хотя бы слышал его — вёл, направлял, держал в своих руках иллюзию контроля, — то теперь не было даже её. Канал с Соупом молчал, лишь изредка потрескивая белым шумом. А Гоуст шёл дальше, выкашивая ряды картельных ублюдков с особым остервенением, врубаясь в самую гущу уже не в поисках доказательств собственной жизни, а в поисках сержанта — на которые его гнал неожиданно взбесившийся на задворках души остаток Саймона Райли. Когда он наконец увидел живого и вполне бодрого МакТавиша — с расползавшейся вокруг ссадины на скуле знакомой синевой, — он испытал облегчение, от которого самому стало не по себе. Разбитый коммуникатор, повреждённый, видимо, в рукопашной с одним из картельных, объяснял тишину эфира. Вот только беспечные слова уже в вертушке на обратном пути — о том, что он глупо подставился и получил в морду, а это, между прочим, единственная травма, — разозлили лейтенанта сильнее, чем следовало. Он не смолчал: — Ты, блядь, серьёзно? — прошипел аспидом так, что услышал только сидевший рядом Соуп. Джонни усмехнулся, уперевшись затылком в вибрирующую стенку кабины вертолёта. — Да ладно тебе, лейтенант. Живой же. Живой. Гоуст подался вперёд раньше, чем успел остановить себя. Пальцы сомкнулись на сержантской разгрузке — резко, жёстко, притягивая ближе. — Будешь так подставляться, долго не проживёшь, — процедил сквозь зубы, не обращая внимания на удивлённо дёрнувшегося Газа. Синий взгляд напротив резко вспыхнул, потемнев до грозового. — Да? — Джон дёрнул подбородком. — А я, может, с лучших пример беру. Сказал с прямым намёком на самого Гоуста. — Это другое, — коротко бросил лейтенант. — Какое другое, элти? Вертушка гудела, воздух вибрировал. Пальцы Гоуста разжались так же резко, как сомкнулись. Он отстранился, отвернулся и оставил вопрос без ответа. Однако МакТавиш вцепился в то, что Гоуст ушёл от ответа, и спускать это на тормозах не собирался. Вгрызся в идею во всём разобраться мёртвой хваткой бойцовского пса и следующие пару дней — едва ли не с пеной у рта — пытался выловить лейтенанта для разговора тет-а-тет. Гоуст же чётко, методично, почти с той же выученной холодной точностью, с какой уходил от преследования в полевых условиях, скрывался от сержанта, ничуть не стеснённый замкнутым пространством базы. Неожиданные напряжённые догонялки не прошли мимо всевидящего ока Прайса. Хотя и Гоуст, и Соуп при команде вели себя как ни в чём не бывало, МакТавиш, правда, чаще саркастично оскаливался, но мрачная молчаливость Гоуста оставалась ровно такой же, как и всегда. Разве что из вредности умятый Соупом протеиновый шоколадный кекс, который выдавали в столовой и который он терпеть не мог, всякий раз отдавая его Гоусту, навёл капитана на мысль. А может, Прайс не хуже Гоуста разбирался в оттенках синевы шотландских глаз, метающих последние дни отнюдь не игривые гром и молнии. К концу недели капитан, очевидно уставший от непоняток между одной из лучших двоек, решил прибегнуть к проверенному средству — целительной силе спаррингов. Годами и опытом было проверено, что иногда конструктивному диалогу предшествует возможность как следует выбить дурь из оппонента и самому выпустить пар. Зал не был забит, но и народу хватало. Густая смесь запахов пота, резины и металла привычно встретила всю ОТГ, загнанную сюда Прайсом на внеплановую тренировку. Капитан не стал утруждать себя долгими вводными, коротко приказав разбиться на рабочие двойки и занять позиции на матах. Однако Гоуст заметил внимательный, задержавшийся на нём и Джонни на секунду дольше обычного, взгляд Прайса. Сдержав тяжёлый вздох, лейтенант молча занял позицию напротив Соупа. — Ну и долго ты будешь от меня бегать? — тихо протянул Джон, разминая запястья. Гоуст не ответил, и синева в глазах МакТавиша тут же начала темнеть за раздражённо сощуренным взглядом. Лейтенант отметил это автоматически, как всегда, и так же автоматически отогнал ехидную мысль о том, почему вообще замечал и запоминал такое, и почему оно его волновало. — Следи за дистанцией, сержант, — ровно произнёс он. Джон двигался легко — привычно, уверенно. Пружинил на носках, перекатывался с пятки на носок, разогреваясь. Первый заход получился почти показательным. Джон проверял, провоцировал, использовал быстрые удары, в которые едва ли вкладывал и половину силы. Гоуст беспечно блокировал и отбивал, не нападая в ответ, экономя и контролируя каждое движение. Такая манера начинать спарринги изучена лейтенантом вдоль и поперёк: была у Соупа эта слабость — почти игриво начинать тренировочный бой, а Гоуст потакал этой слабости, так же не принимая ничего серьёзного в ответ. — Кончайте танцами заниматься, — прикрикнул на них Прайс. — Да, Джонни, заканчивай, — произнёс Гоуст, вкладывая в последнее слово куда как больше смысла, чем капитан. И словно пса спустили с поводка. Соуп тут же кинулся вперёд, оказался ближе, чем следовало. Гоуст поймал его за предплечье — резко, жёстко — отвёл руку, собираясь провести захват, но сержант, в сотый раз оправдывая свой позывной, выскользнул из рук. Ладно, говоря откровенно, Гоуст не действовал в полную силу, так что ничего удивительного. Соуп тут же почувствовал это и взвился — раздражённый, задетый. — Серьёзно? — процедил сквозь зубы. — Вот так, да? Он снова пошёл в атаку — серьёзный, без прежней лёгкости и порывистости. Может, сержант и разозлился, но не настолько, чтобы потерять голову. Гоуст встретил его напор теперь уже без скидок и поблажек: азарт горячил кровь, долбил в виски ощущением настоящей жизни. Удар — блок с отдачей до самого нутра. Захват — не для демонстрации, а чтобы остановить. Джон не отступал. Наоборот — лез вперёд и раззадоривал. Гоуст не помнил, когда именно это стало привычкой. Сколько времени понадобилось, чтобы тело перестало спрашивать разрешения. Недели? Месяцы? Это было неважно. Рефлекс пропитал собой даже кости. Тело, подставляясь, само шагнуло навстречу чуть позже, чем следовало, приняло плечом удар и коротко вспыхнувшую тупую боль, обещающую новое синее пятно на светлой коже. В следующее мгновение пальцы Гоуста точно сомкнулись на руке сержанта для броска, который последовал не сразу, хотя для наблюдающего за спаррингом так не показалось бы. Пальцы задержались дольше, чем требовала техника, сжались сильнее, чем было нужно. У оказавшегося вплотную Джона было сбито дыхание. — Я так и знал… — выдохнул он тихо. — Мне не показалось, — произнёс МакТавиш, прежде чем был перекинут через бедро и уложен на лопатки. Джон не остался лежать, а тут же перекатился и вскочил, возобновляя схватку. Они сошлись в мелькании ударов и блоков — серьёзных, очень настоящих, точно на поле боя. В последовавшем клинче уже не было техники — только давление и сила. Пальцы врезались, вмялись в кожу под тканью, удерживая, контролируя. — Полегче, — бросил кто-то со стороны. Ни Гоуст, ни Соуп не отреагировали. Выдохи — сбитые, горячие — цеплялись один за другой. Грудная клетка Джона под ладонью часто поднималась, ей вторили пульс и сердцебиение Гоуста. Синие глаза стали почти черничными, затопленные расширившейся тьмой зрачка. Секунда растянулась на долгие минуты. Гоуст не отводил взгляд, а Соуп продолжал бороться, оказался ещё ближе — плечи к плечам, грудь к груди, бёдра к бёдрам, зажатые захватом. Пальцы сжали ещё сильнее, и Джон едва заметно выдохнул сквозь зубы — не от попытки вырваться, а от ощущения чужой короткой дрожи. — Ну давай, — тихо. — Скажи, что это тоже случайно. — Я сказал — полегче, — прозвучал голос Прайса. Они не остановились, продолжая борьбу. Ещё одна долгая секунда. — Вы что, блядь, задушить друг друга решили? — теперь кэп прозвучал веско и безапелляционно. Рука Прайса врезалась между ними, разводя, разрывая контакт. Гоуст отпустил первым, только сейчас осознав, насколько сильно сжимал хватку. Он сделал шаг назад и ещё один, медленно возвращая себе контроль над дыханием. — Остыньте, — коротко бросил капитан. Джон медленно выпрямился, расправил плечи, провёл рукой по встрёпанному могавку, а потом прямо посмотрел на Гоуста. В синеве глаз не было ни злости, ни раздражения. Они горели неким сытым довольством, как будто Соуп оправдал собственные ожидания и получил ответ на вопрос, волновавший его. В какой-то мере это оказалось хуже того ощущения неверия в то, что он жив, которое не посещало Гоуста вот уже долгое время. Принятие осело внутри тихо и без лишней злости, страха тоже не было — может, потому что он себя настолько вымотал за прошедшее время, что сил на него не осталось. К ночи база погрузилась в типичную тишину, по крайней мере в ту тишину, которую могли обеспечить тонкие гипсокартонные стены. Храп за стенкой, хлопок двери, шум воды в спущенном бачке и мерное журчание заново набирающейся в течение двадцати семи секунд воды — лишь малая часть звуков, к которым все давно привыкли, звуков, которые аккомпанировали тишине после отбоя. Гоуст сидел на педантично заправленной койке и намеренно вслушивался в эту необычную мелодию, заглушая собственный внутренний голос, норовивший комментировать каждую мысль, запертую в черепной коробке. Настольной лампы хватало, чтобы осветить мягким, тёплым светом типовую меблировку стандартной комнаты на одного — привилегия для офицерского состава, начиная с лейтенантов. Когда раздался стук в дверь, Гоуст не вздрогнул и не удивился. Он ждал этого звука, знал, что он будет, был уверен на девяносто девять процентов. В каком-то смысле это был предсказуемый исход. Поднявшись, он открыл дверь, совершенно не удивившись стоящему в коридоре МакТавишу. Вообще-то Гоуст не стал, как обычно, закрывать щеколду, но слова вроде «войдите» или «открыто» казались глупыми, а нарушать молчание первым, пусть это и выглядело по-детски, он не хотел. Гоуст молча отступил, вернувшись на прежнее место. Кровать едва скрипнула под его весом. Соуп же, оказавшись внутри, в первую очередь закрыл за собой дверь, не забыв задвинуть щеколду. Только потом он неспешно развернулся. Взгляд его внимательно просканировал комнату, задержавшись на висевшем на шкафу календаре с пометками о сплит-тренировках — единственной сколько-то личной вещи в аскетичном убранстве. Пока Соуп осматривал его берлогу, Гоуст разглядывал сержанта. Спортивные штаны и футболка — растянутая, с истёршимся принтом, давно потерявшим чёткость. Не одна из тех, что обычно обтягивали плечи и бицепсы второй кожей, подчёркивая каждое движение. Почти домашний вид. Он отметил это скорее машинально. Взгляд скользнул к рукам, замерев, внимательно впившись в предплечье. В тёплом свете лампы синяк почти терялся — не бросался в глаза. Заметить его можно было, только если знал, куда смотреть и что искать. В отпечатке свежей синевы можно было разглядеть равномерное пятно ладони и вытянутые очертания того, что осталось от пальцев. Взгляд снова и снова скользил по синяку, выглаживая и почти лаская. — Нравится? — нарушил тишину Джон. Гоуст не сразу отвёл взгляд от дела своих рук, а, подняв его к лицу МакТавиша, напоролся на понимающую ухмылку, пусть и немного неуверенную. Джонни очень часто прятался за такими ухмылками. — Уж точно больше того, что оставил мексикашка из картеля, — добавил Соуп, скосив взгляд на почти рассосавшуюся синь на скуле. Гоуст снова ничего не ответил, но плечи его напряжённо окаменели. Для кого-то кто не был Джонни, это прошло бы не заметно, но МакТавиш очень хорошо изучил Гоуста, как и лейтенант его. — Если так, то ты вполне можешь представить себе, что я могу чувствовать и как меня бесит, когда я вижу тебя совершенно не заботящемся о собственной сохранности и даже нарывающимся. Соуп не повышал голоса и говорил совершенно спокойно, даже как-то отстранённо. Хотя в мыслях Гоуста он скорее должен был быть зол и разозлён из-за нарывающегося лейтенанта. Но вполне вероятно, что он, как и сам Гоуст, повиновавшийся жалкому остатку Саймона Райли где-то внутри, смирился и принял. — Это не одно и то же, — тихо произнёс Гоуст. — Да? — Джон удивлённо вскинул брови. — И в чём же разница? — Ты подставляешься из-за собственной дурости, я же контролирую процесс. Джон тихо выдохнул, покачал головой — не зло, скорее устало. — Контролируешь? — переспросил он негромко. — Серьёзно, элти? Соуп сделал несколько шагов, сокращая между ними расстояние. — Я знаю, что ты никогда не промахиваешься, не опаздываешь, не ошибаешься, но что если однажды ты потеряешь контроль, и один из ударов, которому ты подставишься, станет фатальным? Гоуст продолжал молчать. — Зачем ты это делаешь? — спросил Джон, подойдя ещё ближе, практически втиснувшись между расставленных ног лейтенанта, возвышаясь над сидящей сгорбившейся фигурой Гоуста. — Это не твоё дело, Джонни. — Моё, — тихо ответил Соуп. — С того момента, как я заметил, что ты подставляешься под мои удары, с того момента, как я заметил, как ты смотришь на синяки, оставленные тобой на мне, — Джон коснулся синего пятна на предплечье после сегодняшнего спарринга, обвёл его очертания. То, как вздрогнул Гоуст, не осталось незамеченным МакТавишем. — Знаешь, почему я заметил это, элти? — Джон мягко протянул гласные сокращённого обращения. — Потому что я всегда смотрел. С первой же миссии, — он коротко усмехнулся. — Сложно было оторвать взгляд от того, о ком слышал столько слухов, кого за глаза называли отмороженным ублюдком в маске. Пальцы Джона вырисовывали хаотичные спирали на синей коже, движение казалось неосознанным и автоматическим. — В Лас-Альмасе, — продолжил Джон, — когда ты меня вёл… — он прикрыл глаза, вспоминая, — твой голос напоминал о том, что я жив, что это не кошмар и не один из кругов чистилища, — он коротко вздохнул, — я не смогу без твоих отвратных шуток и свидетельств британского снобизма. Джон замолчал, а потом встретил взгляд наконец посмотревшего на него лейтенанта — такую болезненно-лихорадочную лазурь, Гоуст ещё не видел в его глазах. — Так что да, — тихо добавил Джон. — Это моё дело. Несколько долгих секунд Гоуст просто смотрел на Джона, а потом заговорил: — Боль напоминает мне, что я существую, — слова прозвучали глухо, будто с трудом были выдавлены. — Иногда я начинаю сомневаться… начинаю сомневаться, жив ли я вообще, — пальцы его медленно сжались на колене. — Ссадины, заживающие раны и синяки наглядно напоминают о реальности боли и том, что я существую. — А потом раны заживают, а синяки выцветают, — произнёс Джон без капли вопроса, констатируя факт. — Да, — кивнул Гоуст. — Приходится… обновлять. Последнее слово повисло в воздухе невидимым напряжением. Гоуст шумно выдохнул через нос. — Раньше только это и помогало, — добавил он, не отводя взгляда от Джона. — К тому же, — бросил он, — мне нравится синий, — закончил с тенью тёмной, неправильной иронии. — Покажи, — на грани слышимости произнёс Джон. Пальцы его всё ещё накрывали синяк на предплечье. — Мои ты видел, — добавил он. Гоуст медленно выдохнул. Джон не торопил и больше ничего не говорил, только внимательно смотрел. Цепкая синь его глаз была тяжелее любого давления. Но Гоуст сегодня уже был очень откровенен, ещё одна уступка, ещё одна правда ничего не изменили бы. Он стянул с себя толстовку, а потом и майку. Помял в руках одежду, решительно откинул и развёл руки с видом: «Вот он я, смотри». Светлая кожа Гоуста в тёплом свете лампы казалась почти прозрачной. Она была изрезана розоватыми рубцами старых ран — поблекшими, затянувшимися, ставшими частью выточенного годами упорных тренировок рельефа. И на этом фоне особенно резко, почти болезненно красиво, выделялось свежее пятно синяка на плече. Он был насыщенным, с тёмно-индиговым центром там, куда пришёлся сам удар, совсем как сердцевина цветка, лепестки которого к краям светлели, растягивая болезненный синий градиент. Гоуст не смотрел до этого на новый синяк, но сейчас он оказался заворожён его видом — парадоксально удивлённый тем, что в нём, изломанном и неправильном, может быть что-то настолько красивое, пускай и болезненное, пускай красивым это казалось только ему самому. Лейтенанту чудилось, что он чувствовал в месте ушиба остаточную, приятно-болезненную пульсацию удара. От созерцания Саймона отвлёк шорох: опустившийся перед ним на колени Соуп. Гоуст перевёл на него взгляд и застыл. Ноздри Джона трепетали из-за участившегося дыхания. Васильковая синева глаз снова потемнела, точно затянутая мазутной плёнкой. Взгляд медленно и неторопливо скользил по обнажённой коже, как будто запоминал малейшую деталь. Его внимание ощущалось на коже касанием: вот оно прошло по плечам, зацепилось за шрамы, спустилось к практически невидимой — настолько светлые были волосы — блядской дорожке, терявшейся за поясом штанов; вот оно огладило руки, а потом застыло на синем пятне. Губы Джона приоткрылись, и Гоуст услышал, как он судорожно втянул воздух и сухо сглотнул. — Доволен? — бросил лейтенант, неожиданно почувствовавший нужду в том, чтобы это молчание прервать хоть чем-то, отвлечь, отвести изучающую синь взгляда от тела. Джон не ответил. Вопрос Гоуста будто просто растворился в пространстве между ними, отринутый Соупом. Пальцы МакТавиша едва заметно дрогнули и потом медленно, словно к дикому зверю, потянулись, почти невесомо коснулись кожи самыми кончиками — если бы Гоуст не видел, он решил бы, что прикосновение всего лишь плод его воображения. Джон провёл чуть выше, затем обратно — по границе цвета, где тёмный расплывался в более светлую синь. Движение было осторожным, лишённым всякой резкости. Гоуст резко втянул воздух. Тело откликнулось дрожью и мурашками, вздыбившими волоски на руках. Пальцы Джона задержались на месте удара, надавили ощутимее, послав лёгкую волну тупой боли. — Это… — Соуп осёкся, нахмурился, будто не находил нужного слова. — Чёрт. Выдох сорвался тихо, почти беззвучно. Он поднял взгляд к лицу Гоуста. И в этом взгляде отразилось то же самое, что лейтенант видел в собственном отражении, когда просыпался, тяжело дышащий, с быстро колотящимся сердцем, но не из-за кошмара, а из-за смуглого синеглазого образа, заставлявшего его чувствовать себя пубертатным подростком. — Красиво, — хрипло прошептал Джон. Соуп снова сглотнул, и в голосе его явственно слышалось волнение, когда он заговорил: — Если тебе нужны синяки, чтобы чувствовать, что ты жив… — он примолк, сбившись на короткий вздох, сильнее вжал пальцы в бок Гоуста. — Я могу дать тебе это. — Если ты захочешь, — добавил Джон, и в голосе проскользнула едва уловимая неуверенность. — Если примешь меня, я готов на что угодно, если тебе необходима боль, хорошо, а ещё я могу показать способы, которые помогут тебе почувствовать себя живым и без неё. Сколько угодно и что угодно. Только… — голос Соупа надломился, точно отказал на мгновение, — пожалуйста, не подставляйся там, где это может стать… — он не договорил, но ясный смысл замер в воздухе вместе с горячим выдохом. — Я на всё готов, элти, — шепнул почти неслышно. Слова Джона проникли внутривенной инъекцией — как опасная зараза, а может, и как единственное лекарство. Дыхание на секунду перехватило. Глаза его были уже не васильковыми звёздами, а чистым метановым пламенем, горящим ярко, почти ядовито-синим, согревающим и жгущим до ожогов четвёртой степени. Гоуст готов был не просто не отводить взгляд от этого пламени, а шагнуть в него и сгореть, обуглиться, чтоб одна зола осталась. Он этого, чёрт возьми, действительно хотел. Остатки Саймона Райли в груди бесновались, ожили и тянулись к этому огню. — Ты не понимаешь, о чём просишь, — глухо выдавил Гоуст. — Это не стоит таких жертв. Джон даже не моргнул, наоборот — будто подобрался, приготовился стоять до конца. — Стоит, — Джон наклонился так близко, что его дыхание горячей влагой проникло через балаклаву и осело на скрытом лице. — Ты стоишь этого, — добавил он без тени сомнения в голосе. — Лейтенант ОТГ-141 Гоуст, мой элти, стоит этого, и Саймон Райли тоже. Этого и ещё большего. Ладонь Соупа, всё ещё лежащая на синяке, ласково его огладила. — Так что не надо решать за меня, — продолжил Джон негромко. — Я знаю, на что иду. Если тебе нужно что-то, чтобы чувствовать себя живым… — он коротко вдохнул, — я хочу быть этим. Пальцы Джона, тёплые и живые, всё ещё лежали на плече Гоуста — там, где под кожей глухо пульсировал синий след. Лейтенант опустил взгляд: крепкая ладонь с круглыми, мозолистыми костяшками выделялась как на синяке, так и на светлом полотне плоти. Смуглая кожа — как золотящийся в свете бурбон, налитый в толстодонный рокс, о стенки которого звонко бились кубики льда. Попробовать губами на вкус — искушение немыслимое. Медленно, будто проверяя границу дозволенного, Гоуст накрыл ладонь Джона своей и сжал, чувствуя бьющийся пульс крови и тепло, чувствуя жизнь. Вместе с этим прикосновением, почти робким согласием, ушло всё напряжение. Джон улыбнулся, облегчённо выдохнул, а синева глаз больше не жгла — не выворачивала, не требовала ответа и не оглушала желанием: она была согревающей морской водой, источником жизни, принявшим и укутавшим влажными объятиями. С тех пор, как Саймон Райли был похоронен под тонной пережитого и содеянного, Гоуст впервые чувствовал жизнь, не требующую доказательств. Жизнь эта пряталась в синеве чужого взгляда, в руках, которые не отпускали, даже когда стоило бы. В человеке, которому был нужен не только Гоуст, но и тот, кто уже несколько лет разлагался под маской-черепом. И, чёрт возьми, этот упрямый шотландский ублюдок, похоже, всерьёз собирался его откопать.