The Mountain

— Сугуру, не ходи. Ты знаешь, что там? Знает. Потому и идет. — Никто не возвращался с того склона, ведь… Не скажешь. Все равно язык не повернется. Боишься на себя беду навлечь. Нет ничего плохого в страхе — он никому не чужд. Не было б его — так сгинули бы давно, да один лишь лес царил над миром. Возможно, его деревне было бы намного легче жить, будь она под управлением природы. Махнув еще раз на прощанье да ремень покрепче подхватив, направился, вдыхая морозный воздух. Первый снег выпал ночью. Считался ли он первым, если он видел его в двадцать седьмой раз? Считался ли он первым для горных шапок, что были им покрыты круглый год? Смешно, должно быть, видеть им оттуда, как люди удивляются обыкновенному. Хотя хрустел приятно. Необычно. Ввиду того что первый снег никогда не хрустит. — Не хотелось бы упасть, — сам себе или кому-то, произнес он глядя ввысь. Туда, где склон горы был особенно крутым. Никто не ответил. Вначале лес всегда живой, встречает птицами и белками, будто звери не боятся подойти к человеку. Что странно, ведь охотники у них хорошие, могут и подстрелить. Или белок не едят? Сугуру надеялся, что нет, когда одна из них осторожно скакнула к ладони и забрала орех. Кора деревьев была такой холодной, что зверек прытко вскочил обратно, скорее прячась в дупле, чтобы согреться. Вот бы и ему скрыться где-нибудь… подальше от людей. Странно. Ведь улыбки, теплый смех и радость всегда были в достатке. Его не пинали, как соседских мальчишек, и не ругали попусту. А после смерти и некому было. Самому себя ругать не пристало. Да и было бы за что. Ветер разносил белую вуаль, словно молодая девушка, что торопится прибраться перед гостем сердцу дорогим. Украшала ветви и разрисовывала щеки алым. Приободряя, дергала за плечи и толкала в спину от эмоций. Птицы восторженно щебетали вокруг, а снег продолжал хрустеть все громче, все глубже погружая в себя. Никто не протаптывал тропинку в этой глуши, ведь сюда ходить было опасно. Отчего? Были лишь байки, трепетные, после которых дети не спят ночами. Хватающие за горло до тошноты, от которой оборачиваешься на каждый шорох. От которых видишь в темноте глаза. Ничего мистического в своей жизни Сугуру никогда не видел. И почему идешь? Да потому что все, что оставалось делать, — шагнуть в эту темноту, поймать ее за руку и вытащить на свет. Ведь если ты так всемогуща, поделись могуществом и с ним. Лес становился гуще, а позади уже и не видать домов и дыма теплой печи. И было в этом даже немного счастья. Мог бы он обернуться зверем, чьи клыки впиваются в толстые оленьи шкуры, как нож в масло. Хотя, сколько себя знал, всегда плавился от жара и растекался по тарелке. Яркий солнечный свет прикрылся синим одеялом. Колени не сгибаются. Покрывало природы обманчиво мягкое. Провалиться так легко, но выбираться — та еще морока. И все же удалось. Будто кто-то мягко подтолкнул идти вперед. Пальцы немели от колючих иголок. Они первые поняли, что можно сдаться, добавив тяжести продрогшим мышцам. Мороз неприятно щекотал в носу, склеил несколько ресниц, словно приглашал ко сну. И птицы больше не поют. Так тихо. Совсем как в его доме, когда близняшки заболели. И эта хворь, что заставляла соседей обходить их двор за несколько шагов. Но ведь Сугуру не болел. Так отчего знахарка нос воротит, и просит уж забыть, каким был звонкий смех? До того, как превратился в тихий хрип и бесконечный сон в агонии. Легкие горели от осколков льда. Может, им уже не больно вовсе. Уснули, как и он сейчас готов. Никто и горевать не будет, ведь тот, кто проклял их — ушел. Улыбаясь в лицо, все наверняка проводили его облегченным вздохом в спину. А девочки… Никто и не зайдет проведать. Слишком труслив человек, когда дело касается смерти. Может, по весне и вспомнят. Когда мороз не скроет смрад. Как вдруг — тропинка. Ровная и гладкая, будто и не зверь прошел, а кто-то постарался и расчистил для себя. Сугуру отряхнулся, ступая на твердую поверхность. Наконец-то можно было чуть расслабиться. Взгляд уловил движение. Нож сверкнул в руке, но не было опасности. Только человек. Стоял поодаль, руки в длинных рукавах спрятаны, как у монаха. Храмов рядом нет. И длинные одежды, на вид совсем не теплые, похожи на домашние халаты, что носила мать. Когда отца похоронили. Волосы седые, как у старца, но на вид не больше тридцати. Но это только по телосложению, ведь глаз не видно. Скрыты темной лентой. Треснув от мороза, губы защипали, когда Сугуру разлепил их, чтобы тихо вспомнить голос: — Вы... заблудились? Глупый вопрос. Кому взбредет бродить по лесу в сумерках, кроме него самого? — Нет, — спокойно, будто и не холодно было в этих легких одеждах. Сам Сугуру уже не чувствовал пальцев ног. — А вы? — спросил в ответ. — Нет, — солгал иль нет. Он и не знал, куда держал путь, чтоб заблудиться. Значит, не солгал? Тот не поверил, хитро улыбнувшись. Под кожей стало холоднее. Хотя внутри кипело любопытство. — А почему у вас повязка? — Я слепой. Так просто. Но зачем такому жить в горах? Он ищет человека, у кого три пары глаз. Может он поделится и с ним? Или Он украл их у него? — Идемте, что стоять — носы морозить. Вы наверняка устали с дороги, — голос стал теплее, несмотря на весьма неуместный ранее вопрос. Он развернулся и шагнул вглубь леса, оставляя следы босых ног на снегу. Кому расскажешь — не поверят. Хотя скорее и не спросят… если он вернется. А захочешь ли вернуться? На Сугуру по меньшей мере три слоя из одежд, в том числе из шкур, что приносил отец. Если в них он уже едва чувствует тихое биение сердца, то этот мужчина давно бы превратился в лед. Такой же, как собирался в уголках глаз. Живет один в лесу. Уродлив, страшен. Один лишь взгляд на него пустит яд в твое сердце. Да такой сильный, что вмиг осквернит не только тело, но и душу. И стоило уйти. Конечно, стоило, когда ты видишь наяву такое. Но страх замерз на глубине души, и потому негнущиеся ноги последовали вглубь чащи. Туда, где видно было лишь мерцанье снега да пар, что лился изо рта. Да и того уже совсем и не осталось. Может быть Сугуру умер? Нет, ведь тихо застонал, почувствовав тепло внутри избушки. Как в сказках — прямо посреди природы — она мирно пыхтела трубой и моргала пламенем печи внутри. — Вы так замерзли. Куда держали путь? И, словно не слепец, тот ловко подхватил висящий над ирори котелок, в котором уже закипела вода. Наполнив глиняную пиалу, он поставил ее у «домашнего костра», жестом приглашая сесть. Сняв с себя лишь верхний слой, чтобы кожи быстрее коснулось тепло, — Сугуру обнял ладонями пиалу и глубоко вдохнул, прикрыв глаза. — Спасибо, — выдохнул. — За что же? — Думал, что замерзну насмерть. — А вы не этого хотели? Вскинул голову недоуменно. Яркий огонек сиял на бледной коже, ничего не выражающего лица в шелковой повязке. На вид она была такой приятной. И такой загадочной, что хотелось сорвать ее одним движением, будто она поддастся и раскроет тайны, что скрывает. Вблизи было заметно, что ему не больше тридцати. Как будто и ровесник вовсе. Но что забыл в такой глуши? Чем питается, с кем общается? Да и не видит ничего. Почему он может жить, а они… — Нет. Не этого, — так запоздало он ответил. Но время, в целом, потекло как мед. Да и язык не поворачивался, тяжело прижавшись к небу. — Вы можете уйти с рассветом, — сказал незнакомец. — Ночью здесь небезопасно. Сугуру сглотнул. И правда. Отчего-то стало боязно сидеть в компании. Опасность же была снаружи? — Как вас зовут? — спросил Сугуру, очерчивая взглядом помещение, будто оказался в нем только сейчас. Комната была крохотной, в ней помещался только стол со склянками каких-то трав, да шкаф, который для одежды. Свою он бросил у порога, даже не подумав. И сумку с кожаным ремнем. Рядом виднелась щель между седзи, и там один футон. — Сатору, — мягко и с улыбкой. — А меня… Осекся. — Не говори свое имя! — Даже детей не кличут рядом с этим склоном! — Уйдешь и не вернешься, откроешь душу, разорвет на части, что с собаками не сыщешь. Неужели испугался? — Нет нужды в представлении, — тот будто понял замешательство. — Я лишь прошу прощения. Не ждал гостей. Футон для сна всего один. Всего один, а это значит… — Ну, вместе ведь теплее, — тихо рассмеялся он. И страх ушел. Как будто не был. И правда, ведь теплее. — Вы здесь один? — отпив глоток отвара, спросил Сугуру тихо. Жарче стало и внутри. — Как видите. А вы с деревни ниже? — Да. — И почему ушли? И правда, почему? Сугуру стал проклятием, что наводило беды. Сначала был отец, что слег от жара. Затем последовала мать. Лишь он один был здоров и не знал, как так вышло. Ведь он не виноват. Но люди сделают свой вывод и разнесут по окнам, что меркнут от его присутствия. Была одна отрада — девчонки, что остались после смерти бабки, живущей по соседству. И тех не уберег. Тогда молва стала еще гуще. Может, он и правда проклят был? И как ушел — так все будут здоровы? Хотелось верить. Но увы, все это были слухи. Сугуру ненавидел тех, кто их разносит. Так почему на них не навести ту хворь, что так страшна? Да если бы умел, то… — Я… ищу кое-кого. — Кого же? — снова улыбнулся. Сатору был расслаблен. Таков бывает человек, который не боится показать себя таким, какой он есть. А может не умел скрывать. — Вы рассмеетесь. — Поверьте мне, я знаю много сказок, что приносили путники сюда. — Я не один такой? — Сугуру усмехнулся. — И много к вам приходят? Беспокоить ваше одиночество. Должно быть, тяжело всегда кого-то ждать. — Отнюдь. Я рад поговорить. Но если не готовы рассказать, я вас пойму. У каждого свои секреты. — Спасибо, тогда я лучше промолчу. Не хочется пугать вас, омрачая вечер. И он кивнул. Стало сонливо. Язык потяжелел и веки уж смыкались. Сатору будто бы заметил. — Уже довольно поздно. Я думаю, пора ко сну, — он встал, направился к проему и скрылся в нем. Сугуру снял с себя одежду, оставив рубашку да тонкие штаны. На этот раз сложил все в шкаф. Не хватало еще, чтобы хозяин дома обо что-то споткнулся. Следовало все возвращать на свои места, ведь он не видит. Хотя и голова слегка повернута, будто наблюдает. Ну что ж, может и кажется все это разуму уставшему. Сугуру присел рядом, по другую сторону футона. Места было мало, и оба будто не решались прилечь. Повисла тишина, в которой слышно таяние углей. Как вдруг руки коснулись чужие длинные пальцы, ощупывая. Проверяя местоположение. Затем Сатору повернулся и снова мягко улыбнулся. Он выглядел приятно. Мало Сугуру видел таких красиво сложенных людей, особенно среди… неполноценных? Как же правильно назвать, чтоб не обидеть. Интересно, можно ли плакать без глаз? До чего странный вопрос. Касания — осторожные, бархатные — пошли выше, к предплечью. Отстраниться не хотелось. Наоборот — прильнуть. Что странно, ведь Сугуру не был так тактилен. Давно его никто не трогал, может, потому? — Встревожены? — тихий шепот ласкал слух. — Не волнуйтесь. Я не буду вас кусать. — Я не волнуюсь, — голос дрогнул. — Просто… еще не отогрелся, видимо. Хотя под кожей закипала кровь. Щеки заалели совсем не от мороза. — Тогда… давайте я согрею. Они легли. Прижались плотно, и накрыло толстое одеяло. Оно скрывало стыд, который отчего-то никто решил не замечать. Чужие руки прижимали ближе, скользили вдоль спины. Сатору пах чем-то хвойным, свежим и вместе с тем — слегка морским, соленым. Будто жил у моря, а не в заснеженных горах. От запаха клонило в сон и мысли спутались в клубок. Веки тяжелели. Сугуру ощутил, как распустили пряди волос, начиная медленно перебирать. Аккуратно, невесомо, как делали девчонки пару месяцев назад. Перед глазами поплыло. И сердце слышно. Только не свое, а то, что из груди спокойно бьется, к которой прижимают. Тяжесть дня вся разом улеглась и отступила пред этим чувством — спокойствия. Темнота распахнула свои объятия. И он провалился вглубь нее. Утро наступило внезапно, как выстрел в тиши. С легкой прохладой, ведь тела, что грело его всю ночь, рядом не было. Белый солнечный свет освещал скудное убранство комнаты. Голые стены без картин и амулетов. Приоткрытый шкаф, в котором сменное постельное белье. И больше ничего. Словно никто и не жил тут вовсе. Только оставался на ночь. И то не всегда. С другой стороны — зачем незрячему картины и украшать свой быт? В доме было пусто. Только мирно горящая печь, облизывающая свежие поленья, подсказывала, что хозяин ушел совсем недавно. Куда он мог уйти? Сугуру тоже пора выдвигаться. Глаз зацепился за стеклянные настойки. Ничем не примечательно, матушка тоже собирала травы и хранила их в различном виде. Учила его тому, как выглядит опасность. Поэтому быстро стало очевидно, что все, что было на столе… Яд. — Уже проснулись? — внезапный скрип двери раздался рядом, отчего Сугуру отшагнул назад. — Да, — голос дрогнул. — Благодарю вас за гостеприимство. Думаю, что мне пора. — Не за что благодарить, — Сатору прошел мимо, положил на стол кроличью тушку. — Я скучал по хорошей компании. Как вам спалось? Прекрасно. Как будто никогда такого не было, даже в объятиях матушки в младенчестве. Может он споил какой-то отвар? Отрава бы уже распространилась по крови. Но отчего-то вместо слабости, Сугуру чувствовал себя как новый. — Очень крепко, благодарю, — кивнул он, нахмурившись на миг. — Как вы поймали его? — Ловушки, — улыбнулся Сатору. Нож сверкнул в руке, свежуя. Трепетно и осторожно, будто не хотел причинить излишней боли. Но зверю было все равно. Должно быть умер ночью. Интересно, как высоко он успел забраться? По ощущениям Сугуру шел всего лишь час или неделю. Дорога плохо помнилась ему. Как ни старался вспомнить — только холод приходил на ум. И смерти страх. Где здесь дровница и топор? На это стоит обратить внимание. Вчера не видно было из-за ночи и метели. В горах почти всегда все снежно, важно подмечать детали. Уже пора идти, но что-то изнутри подтолкнуло на следующий вопрос: — Могу я чем-нибудь помочь? Чужие руки замерли, по ним стекала кровь. — Вы ведь собирались уходить, — напомнил вежливо, свой «взгляд» переводя. — Верно, но я подумал… вам должно быть сложно здесь. — Похоже? — усмехнулся Сатору, вытирая лезвие о тряпку. — Вашей компании мне было более чем достаточно для того, чтобы жизнь стала легче. — Тогда давайте я останусь, — сказал совсем не подумав. Осознание пришло не сразу. — Всего на час. Могу помочь с бытом или рассказать историй. «И много историй ты знаешь?» — читалось на губах чужих в ухмылке. Да, сегодня очень странный день. Мысли будто не поспевают за языком. Обычно Сугуру был довольно молчалив. Но для чего-то же он оказался здесь. Сатору молчал, не двигался почти, будто хотел понять — нужна ли ему никчемная помощь и глупые истории какого-то бродяги. Не побоялся же пустить в свой дом вчера, да на ночь глядя. А если бы убил? По коже пробежали мурашки. Хорошо, что ему попался не какой-то проходимец, а именно Сугуру. Хотя, чем он лучше был? Тем, что не убийца? А если все же проклят… — Раз уж вы настаиваете, — тяжело вздохнул он, будто принял ношу. Освежеванная тушка розовела на столе. — Могли бы вы набрать воды в колодце? Он за домом, во дворе. Кивнул, собрался, вышел. На улице морозно, но солнце припекает. Снег, что вчера грозился навсегда забрать, сейчас приветливо хрустит. И птицы вновь запели. Избушка и впрямь была крохотной, с дровницей, что раньше не приметил. Так и не скажешь, что жить тут тяжело. Может и Сугуру на самом деле хотел бы так существовать. Но только скучно, одиноко. Совсем не с кем обмолвиться словом. Так и забудешь голос свой. За домом был колодец, в котором талая вода. Опустив ведро, он наклонился, чтоб взглянуть, нет ли корки льда. Отражение свое пугало, ведь он неделями не спал. Следил за каждым вздохом, чтоб тот не стал последним. Сегодня исключение. Сатору ведь следил за ним. Ручка туго прокрутилась, черпая воду. Кивнул, когда ушел? Какая глупость. Сатору понял, или думает, что тот исчез, не попрощавшись? Нелепость. Захотелось ударить себя по лицу от рассеянности. С таким вниманием, он забудет о цели, с которой ушел в эти горы. Хоть та таинственна, обманчива и по наивности глупа. Сняв ведро с крюка, Сугуру медленно побрел к порогу, но замер, завернув за угол. Поодаль, у толстого ствола пушистой ели стоял хозяин дома. Босые ноги на снегу уже не удивили, но перед ним лежал зверек похожий на лисицу. Он не дышал почти и дергал лапой, как будто убегал во сне. Сатору опустился на колени. Рука осторожно коснулась мягкой шерсти, там, где замирало сердце. Лисица дернулась, пища. Обмякла. Мордочку припорошило снегом, что упал с ближайшей ветви. Седые волосы склонились, а с губ сорвался шепот. Да такой, что у Сугуру помутнел рассудок. Перед глазами пошли пятна, он уловил лишь вспышку света. В груди сдавило и пришлось зажмуриться, схватив себя за ворот. И отпустило. Ушко дернулось. Зверек подпрыгнул, будто заново родился. Взглянув по сторонам, он приласкался к человеческой руке и прытко ускакал в глубь леса. Мысли ускользнули и вернулись с новой силой, путаясь в клубок из шерсти. И в каждой нитке было лишь одно: Не человек не человек не человек. Он отшатнулся, разливая часть воды, что тут же провалилась в снег. Но это не было тем страхом, что пробрался до костей и скрежетал суставы. Сатору отряхнул халат и повернулся. Он все еще стоял довольно далеко, но голова была направлена туда, где задыхался его гость. Все в той же шелковой повязке. Сугуру стало дурно. Он отскочил к стене за угол, чтобы не чувствовать острые когти, что скребли по шее. Легкие рвало от морозного воздуха, что вдыхался слишком жадно. Ведро упало, спина скатилась по стене. Может, это все было видением? Сугуру не провидец. Или, возможно, зверь уснул? И от прикосновения проснулся. Нет, он точно видел, как Сатору… как он… он не был человеком. Уж точно не таким, каких Сугуру знал. Даже самый умный знахарь не умеет поворачивать время жизни вспять. Может он сошел с ума? Что было в том отваре? В чувства привела хлопнувшая дверь. Должно быть, тот вернулся в дом. И не заметил наблюдателя той сцены, что была минутой ранее. Хотелось верить. Но если это не видение, то именно его искал Сугуру. И уходить бессмысленно. Нужно остаться, попросить помочь. Но как? А если он убьет? Плевать. Девчонки ведь важнее. Вчера и сам хотел замерзнуть, а теперь трясет, как зайца. Тряпка. Собрался с духом, встал. Набрав воды еще раз — он вернулся в дом. Сатору вздрогнул, будто и впрямь испугался шума. Сидел он на полу, перебирая веточки засушенной травы. — Вы вернулись? — недоверчивый и тихий голос заставил сердце сжаться. Страх душил, хватал за горло. Тряхнув головой, Сугуру медленно вдохнул, и стараясь быть уверенным, ответил: — Да. Принес воды. А вы думали, что я ушел? — Признаться честно, да. Вы ведь ушли молча. Я думал и не ждать. Осталось лишь понять, играет с ним воображение или же загадка, что сидит и осторожно отделяет веточки пахучих трав. — Вы уж простите, — шагнул вперед, смущенно улыбаясь. — Кивнул и позабыл, что вы так не поймете. Сатору тихо рассмеялся. — Все хорошо, не беспокойтесь, — заверил он, рукой махая. — Я рад, что вы вернулись. Можете оставить воду и идти. — А можно мне еще остаться? Повисла тишина. Хруст дерева в печи дергал за нервы. Зубы стиснулись и сердце застучало громче. По спине прошла волна мороза. — Зачем? — спросил Сатору, голову склоняя. — Подумал, что обязан вам чуть больше, чем принести ведро воды. Вы отогрели, напоили и не были ко мне настроены враждебно. Хотя ведь я бродяга, взялся ниоткуда и попросил ночлег. — Вы не просили, — поправил он, поджимая тонкие губы. — Да, — отвел глаза Сугуру, — не просил. И вам меня просить не надо, чтоб помочь. — Вы интересный. — То же могу сказать про вас. — Налейте часть воды в котелок, и пока та закипает, можете почистить овощей. Мешок стоит в дровнице. — Не мерзнут там они? — А вы проверьте, — улыбнулся белозубо. Сугуру верит на слово. Налив воды, сходив за овощами (что, правда, не были замерзши), он снял одежду. Закатав рубашки рукава, отмыл от грязи и достал из сумки нож. — Вы шустрый, — произнес Сатору, продолжая увлеченно перебирать листочки. Пальцы легко скользили между ними, отделяя друг от друга. Сугуру рядом сел, не зная отчего так решил. И принялся счищать кожуру. Волны беспокойства бились о берега внутри. Сколько прошло времени? Все ли в порядке с девочками? Им нужно еще совсем немного потерпеть и обязательно… Сугуру обязательно поможет. Найдет ответы на вопросы, хоть тех и становилось больше с каждым часом. Или умрет, присоединившись к ним, чтоб не было там одиноко. Там, куда они отправятся с последним вздохом. На пальце защипало. Поленья трескались все громче, а звук воды в котле разогревал внутри угли, что прижигали душу. Так горько. Ему следовало остаться с ними, а не расхаживать по лесу в поисках глупых тайн и сказок. Что если все, что видел — бред? И сейчас он сидит в доме бедного слепого человека, помогая ему, хотя помощь не требуется. За то что тот помог ему в том, о чем он его не просил. Лучше бы вчера мороз забрал его. Сугуру вздрогнул, ощутив прикосновение и крепче стиснул нож. На лезвии блестела кровь. — Вы слишком торопились, — выдохнул Сатору, ладонями обнимая руку, на пальце которой виднелся порез. — Как вы… — Почувствовал запах, — ответил, не дослушав. Зачерпнув воды из маленькой бочки под столом, он поднес деревянную миску и опустил туда чужую кровоточащую рану. Сугуру зашипел, наблюдая, как алые разводы витиевато расплываются в воде. Но от прикосновения чужого — тепло на сердце стало. — Скоро затянется, — поднял голову Сатору. — А пока, не выходите на улицу. Кровь на снегу — плохая примета. И вправду спустя пару минут стало легче, хотя порез глубокий был. Кусочки овощей и мяса томились в котелке. Солнце за окном обманчиво смеется. Так бывает перед тем, как напустить очередную стужу. Сатору что-то тихо напевал. Завязывая узелки, переплетая их, как маленькие косы, он создавал букеты трав. И вешал их на стену. Те ядовиты не были, но и полезны тоже. Скорее, больше аромат давали и украшали внешний вид. Хотя хозяин вряд ли замечал. Как и то что темные глаза неотрывно наблюдали за каждым шагом. Не с подозрением и гневом, а с неким любопытством. Отчего-то вся тревожность утра отступила. Сменилась мягким покрывалом домашнего уюта. Сугуру редко был в гостях, а в своем доме уж давно никто не наводил порядки, что приятны глазу. Не до этого ведь было. Сейчас же — страх, волнение и боль ступили за порог. Оставили вдвоем два силуэта, что невесомо соприкасались плечом. Наверное, Сатору так спокойней. Ощущать и знать, где его гость. — Вам не мешают мои песни? — спросил он тихо, не отвлекаясь от процесса. — Нет, что вы. У вас красивый голос. Тот замер, а затем смущенно улыбнулся. — Благодарю. Обедали в тишине, но то молчание не было тяжелым. Скорее как у старых знакомых, которым не нужно заполнять паузы между словами. Пахло чабрецом и чем-то сладковатым, незнакомым. Сатору сам почти не ел — только ложкой по кругу водил. — Вы всегда так мало едите? — Я много в мыслях пребываю, — отозвался тот. — Думать на сытый желудок вредно. Начинаешь верить в небылицы. — А вы не верите? Он отпустил ложку. Черная лента дрогнула, словно тот прищурился. — Вы когда-нибудь задумывались, какова цена жизни? В горле появился ком. — Боюсь, что да. Но не нашел ответа. — Всегда, если один идет против судьбы, — кто-то другой споткнется на своем пути. — Вы говорите так, будто знаете, — нахмурился Сугуру. — Я много чего знаю, — поджал он губы. — Но рассказать не все имею право. Сугуру не нашелся, что ответить, смотря перед собой. Аппетит, которого и не было, — исчез с концами. Стянул желудок, что урчал не так давно. Все эти речи, будто сказки. Он чувствовал себя ребенком, который познает реальность. Только был он уже взрослым, и от мыслей, что возникли в голове, Сугуру сам почувствовал себя слепым. — Прошу прощения, — поднял голову Сатору. — Омрачаю трапезу. Надеюсь, не испортил аппетит. — Все в порядке, я уже не голоден. Давайте уберу… — Нет нужды, — перебил он. — Хотите прогуляться? Как неожиданно. Но почему бы нет? Может в лесу Сугуру соберется с духом, чтоб спросить. А что спросить ты хочешь? Пока не знает, но ведь нужно. Хотя бы попытаться, вдруг этот лес, что приютил его, будет хоть немного благосклонен. Ведь не забрал его вчера в свои снега. Не отдал зверю тело. Они вдохнули морозный воздух. Сугуру снова не спросил отчего тот не мерзнет. Он был бел, почти как снег. Может поэтому природа не хотела касаться его, принимая за часть своего леса. За домом была еще одна тропинка. Отправились по ней. Под ветвями, пушистыми и мягкими на вид. Блестело под ногами и было тихо. Почти звеняще. В этом лесу ведь есть медведи. Всегда были. Если один из них проснется вдруг, то им несдобровать. Но Сатору шел уверенно. Ничто не беспокоило на вид. И руки ветра приобняли, шепча о чем-то древнем. Как будто рядом с ним опасность не страшна. — Давно вы так живете? — спросил Сугуру. — Как? — улыбнулся тот, продолжая медленно ступать по снегу. — В одиночестве. — Довольно так. Наверное, уж сотню лет. Сугуру замер, распахнув глаза. Его спутник тихо рассмеялся. — Шучу, шучу, — замахал он рукой. — Ну вы чего? Я в самом деле выгляжу настолько старым? Седые волосы твердили об одном, но тело убеждало в том, что мужчина точно шутит. Таким красивым в старости не быть. — Идемте, что стоять. Движение помогает не потерять тепло. Его у нас не много, — он стер улыбку кулаком, которым прикрывался, и продолжил путь. — Я нахожу покой в лесу. Вы никогда не хотели покоя? — Хотел, — кивнул Сугуру, догоняя. — Но никогда не думал, что такого. Сатору хмыкнул. В лесу было уютно, хоть он и гуще становился. С ветви упала шапка снега и разбилась о сугроб. Внутри тревога нарастала, а пальцы закололо. Спросить. Нужно спросить его, может ли помочь? Хоть что-то сделать, если это правда. Если сказки у костра имеют почву под собой и не из головы взяты. А были увидены чьими-то глазами. И передались ему в уши, пустив корни в разум. Сугуру открыл рот, но все равно закрыл. Смешно. Винил людей в боязни смерти. А сам сейчас, как будто в первый раз хотел сказать о шалости какой-то. Как будто пристыдят и рассмеются. И не получит он ответа. Лишь насмешку и притворное принятие озвученного. — Вы ненавидите людей? — как вдруг спросил Сатору. — Почему вы так решили? Он остановился. И повернул голову в сторону, где внизу склона, за сотнями деревьев, находилась деревня, с которой Сугуру пришел. — Это не правда. Сердце пропустило удар. — О чем вы? — нахмурился Сугуру. — То, что о вас говорят, — тот снова «посмотрел» прямо на него. — Не принимайте близко к сердцу. Люди склонны жить во лжи, чтобы отвечать на вопросы, на которые у них нет ответов. Неужели даже птицы разносят эти сплетни? Стало гадко на душе. Сугуру должен был под землю провалиться, чтобы заткнулись рты? Раздался писк неподалеку. И взгляд поймал движение. За большой корягой спряталась лиса. Выглядывала с норки, внимательно цепляла их обоих. В темном углублении виднелись мордочки пушистые. Кусали мать за хвост. — Давайте возвращаться, мы довольно далеко ушли, — улыбнулся Сатору. Обратный путь был в тишине. Лес расступался перед ними, склоняя кроны в уважении. Один лишь раз, ударив веткой по лицу. Сатору рассмеялся. Сугуру поддержал. Задумался опять, ушел в себя. Глупо было бы соврать. Остановились перед домом. Повязка к небу поднялась, будто тот разглядывал тонкие порезы неба, что окрашивался в алые цвета. Рядом начала завывать метель. Сугуру всего в шаге был, почти коснулся он плеча, чтоб наконец спросить. Сердце забилось, с губ почти сорвался голос… — Вам следовало уйти раньше. Уже темнеет. — Как вы знаете? Ведь вы слепой. — И вы солгали мне при встрече. — Не лгал, — уши покраснели. — Я и не знал, куда иду, чтоб заблудиться. — Я знаю, для чего пришел ты, — повернулся он. — Но не могу помочь. Над смертью я не властен. — Они не умерли еще. — Еще. Или уже? Да кто мог знать — ведь не было Сугуру там, рядом с ними. Да и хотел ли быть… Хотел. Хотел вернуться и обнять. Прижать обеих к сердцу и не дать погаснуть огоньку в душе. Для этого ты здесь, Сугуру. Ты должен им помочь. — Ты лжешь? — Лгал ли ты в отместку мне еще? — склонил голову Сатору. — От этого зависит мой ответ. — Я могу сказать тебе свое имя, — выпалил и не подумал. Хотя других вариантов нет. — Ты знаешь, что тогда произойдет. — А если я вернусь? Спущусь чтобы помочь и… поднимусь обратно. — Не найдешь пути сюда. — Найду. И снова смех. И холодно под кожей. Сатору сделал шаг вперед, слегка нависнув сверху. — Ты хочешь увидеть, что под этой лентой? — шепотом, дыханием касаясь губ. Сердце упало в пятки. Пальцы дрогнули, но все же медленно направились ввысь, почти коснувшись… и были остановлены захватом. — Ты не развидишь это. Никогда. И отпустил. Предупредил еще раз, будто тот бы передумал. Шелк и вправду был приятен. И так легко поддался, словно ждал, когда исчезнуть. В один миг сорвалась маска. С губ сорвался рваный вздох, белой дымкой растворяясь. Пред ним предстало озеро кристаллов, что переливались ярче солнца. Морили красотой, которую нельзя постигнуть. Три пары глаз, что глубоко глядят и поглощают. Увидь один — и тут же сгинешь. Ведь в них нет ничего, кроме самой смерти. Он был прав. Никогда Сугуру не забудет шесть прекрасных глаз, что были устремлены на него одного. Обрамленные ресницами, они внимательно вглядывались в самую душу, проникали вглубь нее. Искали ответы на неведомые вопросы. Но были ласковы. Так на него как-будто не смотрел никто. Если смерть была так ласкова, то почему же все боятся встречи с ней? Затаив дыхание, Сугуру подался вперед, касаясь губами чужих. Таких же шелковых, как лента между пальцев. Таких же мягких, как белоснежные волосы, в которые зарылся. И было жарко на душе, когда его в ответ ласкали. Сатору выдохнул, всем телом прижимаясь, за спину руки заводя. Его язык скользнул меж губ, сплетаясь. На вкус он сладок был, как сахар тростниковый. И свеж, как перечная мята. И мысли ускользали, мешались с чем-то жарким, что топило снег вокруг. И впрямь метель угасла, вглубь леса уходя. Оставив их вдвоем, чтоб не мешать. Чтоб слышали дыханье, влажный звук и трепет сердца под ладонью. Сатору отстранился первый, но руку на бедре оставил, поглаживая. И поманил обратно в дом, переплетая пальцы. На этот раз зайдя вовнутрь, стало жарко. Хотя и печь совсем остыла. Сатору целовал его в шею. Рубашка скользнула с плеч, упав где-то у порога. А собственные пальцы касались с осторожностью, будто раздевать того, кто перед ним — было неправильно и грязно. Хотя желанье, что томилось в глубине, сейчас вскипело, выливаясь из краев. Шипя и обжигая кожу, оно вело их дальше в полумрак. Сатору отошел и снял с себя одежду сам, представ под лунным светом. Давал налюбоваться, тяжело дыша. Не торопил. Красивый. Невозможно оторваться. И просто бы смотрел, но ноги понесли вперед, смелее становясь. Сминая губы, шею. Касаясь гладкой кожи, потираясь между бедер. И оказался сверху, меж ног раздвинутых и тонких, что блестели в мягком свете. Но вновь под взглядом океана замер. — Чего ты ждешь? — спросил Сатору, за плечи обнимая. — Все только смотришь… — Хочу… запомнить. Ведь не увижу больше никогда такого. — Боюсь коснуться. Ведь человек не знает осторожности. Я слишком сильно хочу тебя. — Бери. И вновь порыв из неустанной крови. В ушах так шумно, отчего он прижимается к виску, чтоб лучше слышать звуки наслаждения. Всего два пальца, но этого достаточно, чтобы сгореть дотла. Так узко, так желанно, и Сатору просит больше, двигаясь сильнее. На коже красные следы, Сугуру не хотел их оставлять, но человеческая жажда обладания ведет его за поводок. Нельзя сопротивляться собственной природе. И только сладко на душе, когда саднят царапины. Ему так хорошо. Три пары глаз слезятся, прикрываясь, а с губ слетают стоны. Сугуру ловит их, касаясь нежно. Внизу же, продолжая быть почти жестоким, все глубже проникая внутрь тела. И никто, кроме него, не мог себе позволить оказаться здесь. Лишь он один мог созерцать прекрасное. Сорвать самый редкий цветок на Земле, насладиться его ароматом и спрятать за стеклом. Содрогаясь от того, как тому приятно терять свою свободу. Он не позволит ничему увянуть. И если нужно, ссушит на окне и повесит на шее, в виде амулета. Но это только если тот попросит. Или… Сугуру не сможет уберечь. Нуждался ли цветок в защите? Сцепились ноги, прижимая ближе. Сатору млеет, зарываясь пальцами в вороные волосы и просит продолжать. Как будто тот бы мог остановиться. Уж точно не сейчас, когда перед глазами ярко как при свете дня. И хочется касаться больше, забрать себе и скрыть от взоров. Лишь с ним одним он может быть таким. Другие пусть продолжат держать себя за локти, от страха изнывая. Сугуру ловит стон губами, разводит бедра шире, вбиваясь часто и жестоко, все так, как просят эти невозможные глаза. Через мгновение кажется, что на спине уже не пальцы. Что-то царапает нутро. Щекочет кости. Зрачки закрыли радужку, а радужка белки. И было в этом что-то, что только больше распаляло. Он что-то шепчет и глаза сверкают ярче. Под влажными губами видны острые клыки. — Сатору… — срывается в бреду, пока теряется рассудок. Красив он, словно иней, что осыпает ресницы в мороз. Рисует на окнах витиеватые узоры, щекочет нос, маня к себе. Сугуру ненавидел холод, стук зубов и трепет тела. Но не сейчас. Сейчас он был готов отдать себя на растерзанье, лишь бы еще разок припасть губами и вдохнуть. Нутро подсказывало, страхом разум опаляя, что не должен видеть это он. Но если такова цена — Сугуру готов заплатить ее. Ведь все равно за душой ничего не осталось. Может, он был рожден, чтоб оказаться здесь? Иначе почему ему спокойней с каждым взглядом? По спине покатились влажные дорожки, но он не чувствовал их боли. Замерев глубоко внутри, Сугуру прижался к чужому лбу, зарываясь пальцами в разметавшиеся белые волосы. Дыхание смешалось. И в этот миг перед глазами замелькало. В груди сдавило. Он видел холод. Такой, что трескаются кости. Грубые руки, что сжимают запястья и тянут за собой. Бьют наотмашь и твердят жестоко. Затем протяжный крик. Лишь пустота и мрак вокруг. Так тихо, словно в склепе. И только ветер шепчет одиноко. Годами долгими и молчаливыми. И свет погас. Вмиг прижали руки, крепко обнимая, будто тот сейчас исчезнет. И вновь раздались стоны, что ласкали слух. Сатору вжался в сгиб плеча и тихо всхлипнул. Под кожей задрожало, мышцы сжались, пуская темноту перед глазами. На спине саднили раны, но не было в них сути. Истины, что выгибалась под ладонью, целовала шею и плечо. И голос громче стал. Он прижался, всем телом обвивая и отпустил себя с надрывным звуком. Сугуру лишь последовал за ним. Если бы Сатору знал его имя, он простонал бы его? В полумраке комнаты сидели две фигуры. Друг напротив друга, приведшие себя в порядок, они молчали. Вернее, Сугуру не нашелся, что сказать, когда ему протянули нож. Лезвие сверкнуло в лунном свете, словно чешуя неведомого зверя. Ладони обняли его, сжимая рукоятку. — Вырежи один. Это поможет, — Сатору выжидающе смотрел. Его дыхание было спокойным. Добыть кристалл, что продолжал мерцать и видеть. Казалось просто, но сейчас Сугуру словно спустился в шахту, и увидев наконец сокровище — не решался прикоснуться своими грязными руками. Ведь не хозяин он сверкающего дара. Так почему же должен отобрать? Сатору будет больно? Дрожали пальцы, хоть было и тепло. Невыносимо жарко после того, что они делали. Ранил ли Сугуру раньше? Точно бил, но резать… — Откуда знаешь, что поможет? — тихо, хрипло. — Бывало раньше и такое, — улыбка грустная. И снова люди. Снова эта ненависть внутри. Лучше б страх исчез из жизни, да волки в деревню вошли. И всех разорвали на части за то, что… Ему было больно. Белоснежные ресницы дрогнули, будто видел тот насквозь и слышал мысли. Все шесть глаз моргнули, а зрачки почти закрыли радужку, впуская в темноту. Открывая дверь, приглашая. Нашептывая свои тайны — стоит только заглянуть поглубже. Будто Сугуру так умел. — Не бойся. Выбери любой. Хочешь, буду держать тебя за руку? — Я раньше никогда… Не вырезал глаза. — И по моей воле это происходит впервые. Сегодня волшебная ночь, и голос мой утонет в тишине ее, — Сатору коснулся губами руки, в которой все еще сверкал металл. — На рассвете уходи. Как только очнешься. Меня не будет рядом, но ты возвращайся… если хочешь. Хочу. Хочу, чтобы все естество смотрело на меня. Хочу, чтобы прикосновения направляли руку, пока холод плавно входит в кожу. Хочу скорей вернуться, хотя не уходил. Хочу, чтобы не плакал ты… Конечно, было больно. Каким бы призрачно бледным ни был Сатору, кровь у него была алая, как рубин. Такой же яркой и такой же драгоценной. Сначала появилась тонкой струйкой, затем же хлынула рекой. Струясь по пальцам. Пачкая одежду. Губы дрожали, пока из чужой груди вырывался протяжный сорванный стон. Хруст и слякоть режут уши, будто шагаешь по весенним лужам, когда снег уже не бел. В горле ком и тошнота. У Сугуру пропала часть души. Унеслась вместе со слезами куда-то далеко. Туда, где ее никогда не отыщут и не вернут обратно. Она ушла, словно кошка, почувствовав скорую кончину. Ты можешь плакать, если у тебя нет глаз. Кровью. Нож выпал из дрожащих пальцев. И вот сокровище мерцало на ладонях, продолжая неотрывно смотреть прямо в душу. Оно переливалось искрой льда и золота, поблескивая в лунном свете. Не полегчало. Особенно когда Сатору упал ему на грудь, а руки ослабели, перестав сжимать до хруста. Пахло хвоей и металлом. Страхом, болью. Обнял его, прижал к себе. Тот не ответил. Наверное, уснул. Дыхание тихое. Такое бывает у тех, кто уходит за грань и не собирается вернуться. Так дышал отец. И мать. И девочки… — Сатору… — шепчет он, лицом в макушку зарываясь. Сердце колит тонкой иглой. Алые пальцы дрожат, вцепляясь в тело, пытаясь удержать. Сугуру смог бы позволить кому-то сделать с собой подобное? Хоть один человек на это способен? Как вдруг почувствовал движение. За ткань рубашки потянули, едва едва заметно, и вновь ослабли. На сердце стало тише. Провел по белым волосам, испачкав их. И клонит в сон. То ли от слез, то ли от усталости и пережитого за день. Завтра предстоит обратный путь. И если девочки мертвы — бессмысленный. Утро было одиноким, как и обещал Сатору. Вокруг все чисто, ни следа. Как будто все, что было ночью, — лишь страшный сон или видение. Но угли были холодны. Нет времени раздумывать, иначе можно упустить тот шанс, что был подарен судьбой. Нет. Не судьба подарила его. Этот шанс кровью впитался под кожу, испачкал белую рубашку, забрался в душу, разрывая ту когтями. Такого в жизни не бывает. И пока оно сбывалось — Сугуру ступил за порог. Вокруг была метель. Протяни руку — и забудешь, сколько на ней пальцев. И снег такой глубокий — он валится почти по пояс. Ветер воет свои песни, он разгневан. Или это скорбь? Весь лес был неспокоен. Хоть и видно не было, Сугуру знал, что рядом где-то волки. Слышал их дыхание. Ресницы склеивались, пока в глазах щипало от острых осколков, что резали кожу. Дышать было больно. Каким бы ни был страх, ноги вели его вперед. Хоть и не знали дороги. Сбивались с пути, которого не видно, спотыкаясь о ветви упавшие, коих не было раньше. Невидимые руки хватали за одежду, тянули на себя, пытаясь заглянуть в лицо. Пристыдить, ударить по щеке за то, что человек посмел коснуться того, чего не должен видеть. Мороз пытался выколоть глаза. Впивался в горло изнутри, рвал на части. И все это заслуженно. Вчера Сугуру заглянул в окно, что ставнями закрыто. Схватил за руку темноту, как обещал. Но только та не стала его мучить. Открылась ему, целуя щеки, за шею обнимая и ласково шепча те обещания, что так нужны были в тот час. Под кожей потеплело. И он продолжил путь. Когда Сугуру вышел из лесу — открылось солнце. Небо стало спокойным, а снег боязно прилег перед ногами, забыв как хватался зубами за плоть. Метель осталась сверху, наверное, все еще искала его, чтоб не отпустить. Пустые тропинки меж домами. Пара знакомых лиц, что даже не повернулись в его сторону. Не ждали. В этом нет ни капли удивления. Порог дома был присыпан снегом. Пришлось расчистить, прежде чем поддалась дверь. В доме пахло также: травами, болезнью и чем-то сладковато-гнилостным. Две фигурки под одеялом. Сестры. Сугуру сбросил шкуры. Упал на колени у изголовья и вытащил «кристалл», что все еще сверкал. — Простите, что так долго, — прошептал он, проводя рукой по волосам одной к другой. Не знал, как правильно. Сработает ли вообще. Но больше ничего не оставалось. Он приложил его ко лбу одной из девочек. Зажмурился и задержал дыхание. Ничего не произошло. Тишина. И только хрипы, почти предсмертные, выходят из груди. — Пожалуйста… Я ведь успел... Прошло еще мгновение и что-то замерцало. В ладони заискрилась звезда, легкой дымкой перетекая в тела. Вдыхалась крохотными красными носиками. Проникала под кожу, мягко укрывая. Изнуренные болезнью лица разгладились. Румянец на щеках пропал. «Кристалл» мерцал все ярче и затем — в один миг потускнел. Растворился в пыль и стерся между пальцев. Сугуру никогда не видел ничего мистического в своей жизни. И сейчас, разведя тепло в доме, он сидел, прислонившись к стене. Слушал ровное дыхание, что не сбивалось ни на ритм. Как будто дети просто спали, без боли и кошмаров. Одна из них заулыбалась, перевернувшись набок. Прошла уже минута, или десять, или час. Он лишь сидел и слушал. За окном уже стемнело. Потрескивало дерево, осыпаясь углем. Дарило тепло и уют почти усохшим стенам, что впитали в себя столько горя. Теперь же, им больше не нужно страдать и сгнивать меж углов. Осторожно подоткнув одеяло, он поцеловал каждую в лоб, убедившись, что жар испарился. Будто все было лишь страшным сном. Когда они проснутся, так и будет. Но встретить их он уже не сможет. За ними приглядят. Когда узнают, что здоровы. Пропасть им не дадут, ведь не они виновники болезни. Их простят. Сугуру вышел, с легкостью на сердце. И звезды, что на небе, все глядели — улыбались ему. Показывали свои рисунки, как ребенок, что разлил краску на лист и наставил хаотичных белых точек. Или проткнул его насквозь. И он стоит у склона — такого же крутого, как и прежде. Снег хрустит под ногами, готовый принять следы, что успел замести. — Меня зовут Сугуру, — сказал он, прямо в лес. И шагнул в его темноту. Лед каплями стекал с покатых крыш. Хлюпал в лужу у крыльца. Снег таял нехотя, обнажая темную, промерзшую землю. Оперевшись на забор, широкие глаза внимательно уставились на склон, что одиноко ветром овевался. — Как думаешь, когда вернется? — мечтательно спросил приятный голос. — Я думаю, что скоро, — ответила сестра, вставая рядом. Несколько ладоней дрогнули, и кто-то отвернулся. С тяжелым вздохом подошел один из парней, что жил по соседству. — Он ушел еще в начале зимы, — тихо произнес «смельчак». Глаза прикрылись, и нахмурился. — Никто не видел больше. Я говорил, чтоб не ходил. — И правильно, что не послушал! — раздался голос женщины из-за угла. — Увел он хворь от деток! Жалко стало! Хоть что-то доброе смог дать! — А если заблудился? В таком лесу попробуй выберись куда-то. — Да черт с ним — что уже гадать. Искать спустя зиму? Уж звери растащили. Одна из девочек уж было рот открыла, вторая ближе подошла и руку на плечо ей положила. Мотнула головой и увела обратно в дом. Все равно никто не поймет, и никогда не узнает. Что по ночам, иногда, в темноте они видят глаза. И что те не пугают, а ласково смотрят. Сторожа их покой.