Две стороны одной монеты

Ланселот был глубоко предан своему королю. Если бы понадобилось, отдал бы свою жизнь. Любой рыцарь сказал бы, что такова честь рыцаря, но это была не простая преданность — это была искренняя любовь к королю. Раньше он думал, что просто не умеет любить. Смотря на своего друга и товарища, он видел его глаза, обращённые на жену, и Ланселот восторгался их любовью и даже завидовал. Теперь же, когда он и сам влюбился без остатка, очень сожалел, что это всё же случилось, ведь он не мог рассказать о своих чувствах. Его возлюбленный был занят: он много рассказывал. И чем больше Ланселот слушал, тем яснее понимал: сердце короля отдано другому. Тому, кто остался за гранью реальности, в мире, полном чудес и механизмов. Стоило королю упомянуть имя «Шедоу», как его глаза, обычно устремлённые вперёд, заволакивала странная тоска. Ланселот узнал эту тоску — она жила теперь и в нём самом. Он много рассказывал о нём. О том, как этот Шедоу вечно хмурится, но приходит на помощь. О том, как их пути то расходятся, то пересекаются. Ланселот сидел у камина, делая вид, что чистит доспехи, а сам ловил каждое слово, впитывая яд. Он любит того, кто далеко. А я люблю его. Это было похоже на цепь, которую нельзя разорвать мечом. Ланселот слушал эти рассказы, сжимая рукоять меча так, что костяшки белели. В голосе короля, когда он говорил о «сопернике» или «друге», звучало то, чего никогда не было в словах, обращённых к рыцарям Круглого стола. Живое пламя. «Он из другого мира, — твердил себе Ланселот. — Я здесь, рядом. Я готов умереть за тебя в любой миг. Почему же ты смотришь сквозь меня?» «Я люблю тебя, — беззвучно шептал Ланселот в пустоту ночного коридора. — Поэтому я никогда тебе этого не скажу». Он завидовал теперь не спокойной любви друга к жене. Он завидовал призраку. Тени. Тому, кто даже не знает, как счастлив. Иной раз Ланселот ловил себя на мысли, что хотел бы оказаться на месте этого Шедоу — просто чтобы король произносил его имя с такой же больной нежностью. Внутри всё выло от осознания, что сам он лишь бледная тень чужой легенды. А сам Соник видел Ланселота, но не мог не видеть в нём Шедоу. Он любил Шедоу, несмотря на все колкости, что тот бросал, несмотря на отчуждённость и вечную тень, в которой тот прятался. И теперь, глядя на Ланселота, Соник невольно искал знакомые черты. Та же гордо поднятая голова, когда Ланселот входил в тронный зал. Та же манера сжимать оружие — словно не доверяя никому вокруг. Даже молчание у Ланселота было «шедоувским»: тяжёлое, наполненное невысказанным. «Ты похож на него, — хотел сказать Соник каждое утро. — Когда хмуришься. Когда уходишь. Когда смотришь на меня так...» Однажды во время турнира Ланселот отбил удар, предназначенный королю. Соник обернулся и на миг сбился: алая броня, сверкнувшие в прорези шлема глаза. Тень упала на лицо Ланселота, и в этой тени Соник с пугающей ясностью увидел его. — Шедоу? — тихо спросил он. Ланселот замер. Меч выпал бы из рук, если бы сталь не приросла к латной перчатке — Нет, — ответил он глухо. — Ваше Величество ошиблись. Соник моргнул, и наваждение исчезло. Перед ним стоял его лучший рыцарь. Преданный. Верный. Любящий — хотя король предпочитал не замечать этой любви, потому что она была неудобной, неправильной. Она требовала ответа, а сердце Соника уже было подарено тому, кто называл его «идиотом» и исчезал в порталах.