Хранить нельзя хоронить

Чонхо всегда хотел себе спокойную жизнь. И она у него была. В размеренности, отсутствии суеты и лишних тревог он видел счастье. Этот идеал хранил в себе с детства — не был шумным ребëнком или проблемным подростком, всегда терпелив и честен. Из тех, кого обожают старушки за беседы, скрашивающие их одиночество, хвалят учителя за хорошие оценки и ставят в пример как порядочного мальчика. У Чонхо был спортивный интерес — в первом классе мама отдала сына на тхэквондо, но, повзрослев, он забросил спарринги и вместо этого начал ходить в спортзал. Было что-то особенное в том, чтобы чувствовать, как твоë тело крепнет с каждым днем, пышет здоровьем и силой, которая, впрочем, никогда не пригодится для драк — только для того, чтобы отражать такой же твëрдый безмятежный внутренний мир. Доброта у Чонхо заразительная, всеобъемлющая. Может, таких людей он просто к себе притягивал, а может делал других лучше тем, что просто был собой. Отличный слушатель, который наломает тебе яблок прямо руками, пока слëзы заливают неподвижное плечо или негодование льëтся рекой по комнате, а потом в своей уверенной, последовальной манере решит проблему одной фразой, и тебе уже не хочется плакать или кричать. Сам Чонхо, в своих чувствах редко кому признавался. Это, наверное, главный его недостаток — запирание в себе, молчание вместо разговора о том, что у самого на душе. Честность его не добиралась до собственного сердца, поэтому никто вокруг толком и не знал, что внутри происходит. Правда, со временем все привыкли — никто Чонхо не обижает, и в этом омуте чертей не водится, только тихая водная гладь. Чонхо любил себя таким. И мир любил, и людей вокруг. Мог показаться иногда нелюдимым или отстраненным из-за того, что суете и чрезмерным эмоциям никогда не поддавался, но те, кто поближе к нему был, всегда знали — каждую историю, каждый доверенный секрет, каждую детальку он бережно и скрупулёзно в памяти хранит. Знал любимые цветы своих подруг, аллергии одноклассников помнил, чтобы вдруг на свой день рождения не принести конфеты, которые не всем подойдут, выучил травмы всей школьной волейбольной команды, когда его попросили стать капитаном, чтобы ребят подтянуть, — а он не хотел перегружать тех, кому нельзя сверх меры тренироваться. Всё это он делал тихо и не напоказ, а потому, что мир любил, и мир любил его тоже. Иногда, правда, размеренная жизнь казалась однообразной. Поэтому Чонхо завëл себе привычку записывать какие-то яркие события в заметки на телефоне, просто чтобы убедиться, что в своей рутине он в серость не скатывается. 12.10.2024 Сегодня исполнилось 18. Все поздравили. Обсуждали, в какой университет хочу поступить. Вообще, уезжать из своего города не хочу — поступлю тут, привычнее и ближе к семье, да и дешевле выйдет, если вдруг не на бюджет.

***

04.01.2025 Хорошо отпраздновали новый год. С вузом определился, иду на истфак, как и хотел. Правда, чувствую себя неважно. Возможно, сказывается обилие подготовки к экзаменам. Нужно отдохнуть как следует на каникулах.

***

26.06.2025 Наконец-то сдал! История сто баллов. Бюджетное место гарантированно. Сверху ещё несколько баллов за медаль гто и за красный аттестат. Семья пообещала в честь этого свозить на море в отпуск, хоть и звучит дороговато для нас, я пока что отказываться не стал. Хочу найти подработку. 13.07.2025 Подал заявление в вуз. Уже начали собирать документы. Придется походить по врачам для справки 86-у. Я практически не болел, так что диспансеризация предстоит чуть ли не с нуля. Головная боль. Надеюсь успеть закончить всё вовремя с нашими-то очередями в поликлиниках. Бедные врачи. 20.07.2025 На флюорографии что-то нашли. Это странно. Не могут понять, что. Выписали направление на анализы. 22.07.2025 Выписали направление на обследование в Москву. Чонхо всегда хотел себе спокойную жизнь. На мгновение еë у него отобрали. Москва была не так уж и далеко от его родного города, но шум и скорость мегаполиса он никогда не любил. Находить детальки умиротворения приходилось в процессе — долгий путь на электричке от съемной однушки за МКАДом всегда был красив. Поезд приятно покачивал, а за окном живописные августовские ливни омывали хвою и бетон. Потом пространство вокруг сжималось до подземных переходов, которые тут же раскрывались массивными сводами потолков старых станций метро — что бы кто ни говорил, а их строили при Советах грандиозно. НИИ, в который Чонхо теперь ходил для обследований чуть ли не каждый день, тоже был красивым старым архитектурным сооружением. Но то количество стресса, которое нагнеталось внутри, как давление в вакуумной камере, смазало возможность восхищаться этим искусством. 15.08.2025 Столько процедур. Рентгенография, КТ, ещё анализы, функциональную диагностику какую-то обещают завтра. Постоянно спрашивают историю болезней моей семьи. Это утомляет. На спортзал уже нет времени, а выматываюсь так, будто силовые каждый день. 17.08.2025 Наконец-то сдал всё, что от меня хотели, теперь врачам нужно время на анализ. Выдался свободный день. Займу себя чем-нибудь приятным. В музей схожу, например. Чонхо уже как-то раз бывал в Пушкинском музее, вместе со школьной экскурсией. Это здорово, конечно, но дети просто не способны понять всю красоту и ценность искусства, что разворачивается перед ними. Поэтому, Чонхо рад, что решил вернуться сюда в осознанном возрасте, хоть обстоятельства немного не такие, какие хотелось бы. Освещение подобрано так, что ни одна из фигур вокруг не отбрасывает тени, не прячет собой другую. Картины, выцепленные лучами прожекторов в полумраке, выглядят ещё эффектнее. Есть что-то особенное в том, как люди, занимающиеся оформлением залов, тонко чувствуют экспонаты и скрупулёзно выстраивают гармонию каждого помещения. Чонхо знает, что изначально это место создавалось для того, чтобы люди могли познакомиться с культурой мира, не выезжая за пределы страны. Поэтому, практически всë, что здесь выставлено — копии. Точно выверенные, безупречно исполненные копии и слепки чего-то, чего вживую можно никогда и не увидеть. Чонхо знает это. Но у него спокойная, размеренная жизнь. Торопиться некуда. Поэтому он всё равно читает таблички к каждому экспонату. «490-480 гг. до н. э. Копия». «Около 470 г. до н. э. Копия.» «Копия». «Копия». «Копия». «Копия». «Оригинал. Годы неизвестны». Чонхо поднимает глаза. Статуя в человеческий рост — если подняться к ней на пьедестал, то Чонхо окажется даже чуть массивнее. Из белого с трещинками тëплого оттенка мрамора выточен силуэт юноши. У него идеальное тело, покрытое на бëдрах и плечах тканью, волнистые волосы и, кажется, чуть раскосые глаза — достаточно явно, чтобы это было заметно, но недостаточно для того, чтобы назвать изъяном. Он всё ещё божественно красив. Как и полагается статуе, впрочем. Чонхо опускает взгляд вниз, чтобы посмотреть название. «Ангел». Это довольно странно — крылатых фигур в музее много, и эта — не одна из них, но именно она почему-то так называется. А учитывая, что на табличке не указаны даже примерные годы еë создания, к нахождению «Ангела» здесь возникает парочка вопросов. Что про него рассказывают экскурсоводы? Как он сюда попал? Были ли у него когда-то крылья? Судя по идеально гладкой спине — нет. Что ж, похоже, это повод как-нибудь вернуться сюда снова. Когда Чонхо отдохнëт. Потому что после недели бесконечных походов по больнице он чувствует себя изрядно уставшим. Следующим утром врачи связываются с ним и вновь приглашают в НИИ. Этот день Чонхо не записал в заметки. Иметь его в своей памяти — уже слишком много, особенно учитывая особенность его запоминать всё до мелочей. Врач старается выглядеть беспристрастным. Руки сильнее нужного сжимают листок с диагнозом. Взгляду из-под тяжёлой оправы нужно некоторое время, чтобы перестать метаться по стене и наконец задержаться на Чонхо: —У вас идиопатический легочный фиброз. Это неизлечимо и, к сожалению, летально. Мои соболезнования. Чонхо всегда хотел себе спокойную жизнь. Но раньше ему никогда не приходилось задумываться о том, сколько она будет длиться. Дом, в котором он сейчас живёт, старый, но не в лучшем смысле этого слова. Обычная потëртая панелька, обвитая по стене тëмно-зелëным пятном девичьего винограда, который от приближающейся осени уже собирался рдеть. Шелест его листьев в ночной темноте, гул сквозняка и шорох из соседних квартир Чонхо теперь боялся спутать с собственным дыханием. Вместо сна всю ночь пролежал на спине с ладонями на груди, прислушиваясь к каждому вдоху. В немом, спëртом порыве отрицания старался ровно, глубоко пускать в себя воздух и так же чисто выпускать. Звуки заполняли всё вокруг. Хороший слух различал их безошибочно. И этот слабый, скребущийся под нижними рëбрами хрип — тоже. Утро не было мудренее вечера. Зря он вчера сказал маме, что записан ко врачу теперь крайний раз, уже для постановки диагноза. Сегодня она обязательно позвонит узнать, как дела. С одной стороны, Чонхо не хочет предавать ни себя, ни неё — и для этого он должен быть честным. Прямолинейное «Мне осталось жить не больше года» его самого бьет под дых сильнее любого физического удара, не говоря уже о женщине, для которой сын — единственный ребëнок. Но по-другому сообщить эту новость он просто не знает как. С другой стороны, Чонхо понимает, сколько горя и беспокойства принесёт другим, если расскажет правду. Круговорот из тревог его близких, неопределённости, жалости, попыток помочь, слëз и вечного ожидания конца утащит всё, что Чонхо выстраивал вокруг себя годами — тихую гавань собственного, самодостаточного мира который он так любит и который любит его в ответ. Еда ощущается безвкусной обязанностью. Холодный душ не бодрит, а делает только хуже, покрывая мурашками и вызывая желание вжаться в одеяло. Глаза краснеют, но не от жёсткой воды. Честность не дотягивается до сердца Чонхо. Он не хочет признавать, что плачет. Он сильный, твëрдый и просто хочет быть счастливым. Когда раздаётся звонок телефона, Чонхо уже снова неподвижно лежит на кровати, контролируя каждый вдох. Бесполезно — сердце ударяется об лëгкие и выбивает из них воздух, когда перед последним гудком трубку все-таки приходится взять. —Доброе утро, сына! Как всë прошло? —Привет, мам. Всё ещё ничего... Я чувствую себя хорошо, врачи сказали, что нужно наблюдаться и дальше. —Ох, нехорошо это. Успеешь поступить-то со всеми этими делами? —Здоровье превыше всего. Учëбу начать могу и в следующем году, да и жить мне одному нравится. Можно я пока останусь здесь? Найду подработку. Мама на какое-то время замолкает. А потом соглашается на это предложение. Это было нетрудно. Все вокруг привыкли, что Чонхо молчит о себе. Что он надежный и уверенный. Что у него всегда всё хорошо. У других тоже была своя иллюзия, представление о спокойной жизни Чонхо, и отбирать еë у них он не хотел. Пусть будет хотя бы у кого-то. Ложь ощущалась большой и маленькой одновременно. Крошечной от того, насколько от многого спасает людей вокруг себя, и огромной от того, что на самом деле скрывает. Но ложь есть ложь, и на душе теперь ещё бóльшее месиво от того, что честность теперь не дотягивается и до близких. 19.08.2025 Пообещал маме найти подработку. Надо и правда найти, чтобы не вызывать подозрений. Чонхо не сразу заставляет себя открыть сайт с вакансиями. Вспоминает, как быстро уставал и утомлялся последние полгода, поэтому работу придëтся искать легкую, неподвижную. Это давило на голову и плечи, заставляло опускать руки, закрывать веки. Изъеденный свербящими, неприятными мыслями мозг отказывался придумывать, где Чонхо теперь пригодился бы и кому он теперь такой нужен — зачем давать перспективы и возможности кому-то, у кого нет будущего? Всё, что раньше имело смысл и придавало жизни краски теперь серело, отваливалось кусками от тела, от души, от существа. Пальцы листают вниз ленту предложений о работе, но взгляд, затуманенный, по странице уже не даже не скользит. Предыдущая бессонная ночь, потраченный впустую день легли тенью под глаза. Чонхо бездумно тыкает по экрану, откликаясь на несколько вакансий и откладывает телефон в сторону, вдыхая влажный дождливый воздух, пробравшийся в комнату из окна. Дремота, чëрная и беспокойная, заскреблась под кожей и сморила до самого утра. 20.08.2025 Меня приняли на работу смотрителем в музей. Непрекращающийся дождь за окном залил улицы мутными лужами, отражавшими черное небо над головой. Стук колëс и гул двигателей поездов били по ушам. Картинки окружения сменялись одна за другой, медленно и безразлично. Чонхо не нравилась эта дорога. Долгая, промозглая, она заставляла ежиться под зонтом и толкаться в потоке людей больше часа каждое утро и каждый вечер. Ещё совсем недавно он умел находить в этом какую-то романтику, но с каждой минутой своей новой жизни Чонхо терял способность искать счастье и красоту в мелочах. Дотошные охранники на КПП осмотрели его сумку — к новым работникам они относились с ещё бóльшим подозрением, чем к обычным посетителям. Не обнаружив ничего, кроме еды, воды и проездных, его пропустили внутрь. Чонхо находил ироничным то, куда завело его желание вернуться в музей ещё раз. Теперь он как будто сам стал его неприметным, припорошенным пылью экспонатом. Прикован к стулу в углу того самого зала с копиями и слепками древних статуй. Приходит сюда почти каждый день и ощущает, как скоро сам обернётся камнем, неподвижным, тяжелым, крошащимся. Странный покой он испытывал, когда смотрел на статую «Ангела». Чонхо не знал, как самому себе объяснить чувство, которое возникало внутри, когда взгляд задерживался на этой, казалось бы, ничем не отличающейся от других фигур. Красота мерещилась ему в деталях — охровых трещинках мрамора, мягких переливах резного тела, неидеальных глазах под идущей волнами чëлкой. Это приятный вид, и изучая его, Чонхо на долгие, ценные минуты забывал обо всëм. 02.09.2025 Мне кажется, он на меня тоже смотрит. Это осознание пришло не сразу. Сначала, Чонхо думал, что это иллюзия — глаза у некоторых статуй могут быть устроены так, что взгляд будет направлен на человека сразу в нескольких точках. Но с «Ангелом» было не так. Создавалось сильнейшее ощущение того, что радужка у него может проследовать за смотрителем по залу, наблюдать пристально до тех пор, пока тот не зайдет фигуре за спину. Следующую странность Чонхо заметил, когда попытался спросить у экскурсоводов об «Ангеле» — ему явно что-то отвечали, но каждый раз вся информация вылетала из головы по дороге домой, настолько основательно, что он уже начинает сомневаться, что хотя бы раз задал свои вопросы кому-либо. Это напрягало Чонхо до тех пор, пока он не возвращался в музей и снова обращался взглядом к статуе. Тогда в его душу снова пробирался покой, тихий и глубокий. Жаль, что это длилось не всегда, всего лишь несколько часов в день. Всë остальное время было абсолютно пустым, бесцветным и бесцельным, в сопровождении хриплого звука дыхания. Тело слабело с каждым днём. Мышцы вместо кислорода наливались ртутью, тяжёлой и ядовитой. Из-за этого сон не шёл — во мраке ночи после рабочего дня, горе и слабость давили на рëбра, трещали суставами и не давали улечься удобно — любая поза казалась пыткой, на утро после которой пробуждения уже не будет. Чонхо ворочается, с силой сжимая глаза. Кровать жалобно скрипит, одеяло комкается. Сердце заходится — хочется встать и прекратить всë это сейчас же. Что именно прекратить — попытки уснуть или жизнь — воспрос, ответ на который знать не хочется. Только хватит, хватит, пожалуйста... Прохладное прикосновение к груди замедляет сердце до мерного, спокойного стука. Кто-то мягко обвивает его объятиями со спины. Вдруг начинает пахнуть старыми книгами и белыми цветами, томно и свежо одновременно. Касания быстро греются об кожу Чонхо, но не исчезают — их ощущение заменяет собой боль, хрипы и страх, оставляя наедине с приятной сонливостью. —Я проснусь утром? — прошептал Чонхо, отчего-то уверенный, что знает, кто у него за спиной. —А ты хочешь? Чонхо всегда хотел себе спокойную жизнь. И она у него была — серая, безвкусная, неважная, но была. И потерять еë так быстро, во мгновение ока, он не желал. —Да, хочу. —Хорошо. Значит, проснешься. Голос у него был высокий, двоился, словно хор или эхо — идеально подходил неземной внешности. «Ангел» положил щеку на макушку Чонхо, и юноша мгновенно уснул. 03.09.2025 Он обнимал меня во сне. Утром его не не было рядом. Ничего страшного — всë равно увидимся на работе. Чувства у Чонхо смешанные, но точно лучше, чем было дни до этого. Хрип в легких всё ещё слышно пугающе чëтко, но эта ночь вдохнула в них немного невесомости, выветрила ядовитый ртутный пар из внутренностей. Дорога до музея пролетела быстрее, чем обычно, и внутри теперь тоже всё ощущалось по-другому. Теперь Чонхо знал, что ему не кажется — ангел смотрит на него. Внимательно. Неотрывно. Может отвести взгляд, но не делает этого. Это по-странному будоражаще: одновременно жутко и вдохновляюще. Кто бы не хотел оказаться под взором ангела? Особенно в ситуации умирающего от смертельной болезни парня? Может, это единственный его ключ к спасению. Нет, не может — это наверняка единственный ключ к спасению. За этими рассуждениями, Чонхо и не заметил, как засиделся до самого закрытия. Обычно он уходил минут за пятнадцать, когда последние посетители уже шуршали своими пальто в гардеробе, а другие смотрители только собирались закрывать залы. Сейчас же, тишина постелилась по полу, догоняя полутьму, и Чонхо ощутил странный порыв свободы, которому поддался. Медленно подошёл к пьедесталу, подметив, как сместился взгляд статуи, и осторожно дотянулся до еë ладони. Ангел легко сжал еë в ответ: —Хочешь, чтобы я пошëл с тобой? Чонхо на секунду замешкался, но быстро вернул себе лицо: —А ты можешь? И никто не заметит ничего странного? —Не заметит, — юношеская улыбка тронула на удивление выразительное лицо. Ангел покрепче сжал подставленную руку, опëрся на неё и спрыгнул с пьедестала с гулким каменным стуком. Если бы кто-нибудь полгода назад сказал Чонхо, что он будет ютиться под одним зонтом с мраморной статуей, босыми ногами вышагивающей по глубоким осенним лужам, он бы посмеялся. А сейчас он с заворожëнным молчанием выбрал станцию метро подальше, чтобы разделить эту неземную компанию чуть дольше. Подставленный под руку ангела локоть приятно расслабился и не затекал, как обычно в такой позе, держа зонтик, а запах книг и белых цветов смешался с омытым воздухом города очень правильно и приятно. —Может, у тебя есть имя? — наконец прорезался голос у Чонхо. Ангел забавно нахмурился и приоткрыл рот, словно и вовсе не ожидал такого вопроса: —М-м, а я даже и не задумывался о том, что сейчас оно ещë нужно. Да, ты прав, было бы странно, называй ты меня ангелом так долго. Тебе, наверное, понравится называть меня «Ëсан»? —«Ëсан»? — звучал тот, конечно, как будто был себе на уме, но Чонхо находил такую манеру речи даже милой. — Да, подходит. —Хорошо, что тебе нравится. Можно тоже спрошу? —Давай. —Зачем ты делаешь свою жизнь серой? Чонхо потерялся, озадаченно, даже как-то немного обиженно уставился на ангела. Тот хлопал каменными глазками очень живо и искренне в ожидании ответа. Похоже, он и правда чего-то не понимает. —Я не специально. Когда ты узнаешь, что у тебя нет будущего, настоящее тоже начинает казаться бессмысленным. Я просто не могу получать радость от вещей, которые делали меня счастливым раньше. —А ты пробовал? Очередной тупиковый вопрос. Нет, Чонхо не пробовал. Потому что это бесполезно — тренировка в зале утомит его меньше чем за полчаса, учëба потратит чье-то бюджетное место, время с семьёй только принесёт больше боли в будущем. Ëсан не дал мозгу продолжить перечислять, взял зонтик и сплëл свои пальцы с чужими: —Пойдем. Будет красиво. Ладонь ангела на удивление мягкая, шершавая, легко греется о тепло человеческого тела. Шаги уверенные, но не слишком быстрые, так, чтобы Чонхо без труда поспевал. Стук шагов по асфальту и плитам отдалённо похож на каблуки, но более высокий и какой-то стеклянный, будто внутри Ëсан полый. Ткань его одежды вторила движениям, но весила, судя по всему, много. Чонхо следовал за ним, не отрывая взгляда, до тех пор, пока внимание не привлекло другое яркое пятно. Желтеющий клëн ратрëпанной, блестящей в свете уличных фонарей шапкой окутал городской парк. Птицы чирикали, крохотные воробушки вытряхивали капельки из перьев. Пряный запах от небольшого кофейного ларька манил, и Чонхо не удержался от стаканчика тыквенного латте, когда ангел чуть ли не тыкнул его носом в окошко выдачи. Все равно зарплату тратить не на что. Качель под навесом была сухая. Ëсан болтал ногами, не вызывая никакой реакции, зато Чонхо без труда привëл еë в легкое движение. Чонхо снова почувствовал, как лёгкой дрожью по коже гладит его спокойная, но вовсе не бесцветная жизнь. Даже белый мрамор статуи, кажется, стал отсвечивать сатиново-телесным. —Это же лучше, чем ты раньше делал? — рука ангела, всë ещё вложенная в ладонь Чонхо, сжалась покрепче, словно пытаясь разбудить. —Да. Неплохо. И вправду. Время утекало сквозь пальцы, так почему бы не окрасить его поярче напоследок? Конечно, Чонхо не из тех, кто хотел бы вливать в свои последние мгновения ядовито-ядрëные краски прыжков с парашютом или татуировок на всë тело, но пастельных оттенков вполне себе хватит, чтобы не жалеть ни о чём. Правда, он не уверен, что справится с этим один, когда по ночам болезненная чернота скребëт и скрежечет изнутри по рëбрам, по лëгким... Не успела эта мысль зародиться, как Ëсан расцепил их пальцы и вместо этого обнял по широким плечам: —Я приду спать рядом. 20.09.2025 В каком-то смысле мы теперь неразлучны. Хорошо это или плохо? Ëсан странноватый, но рядом с ним дышится легче. Вечерами бродя по спальне, пока Чонхо ужинает и чистит зубы, он открывает окно и запускает внутрь дождь и ветер, цепляет за раму веточки багрового растения, ползущего по фасаду. Сквозняк невольно бодрит, сгоняет сон, и вместо отдыха ангел подначивает юношу поделать с ним что-нибудь: показать фильмы, рассказать про каждую песню, которая завалялась на самом донышке плейлиста, объяснить, какая на вкус еда. Чонхо потакает этим просьбам, как может, и хотя иногда ему кажется, что любопытство статуи напускное, это не главное. Главное, что в процессе они обязательно соприкоснутся, каменная прохлада смешается с теплом плоти, и губительная слабость отпустит, растворится хотя бы на мгновение. Ëсан, кажется, совершенно не против физического контакта, но Чонхо его трогать первым все равно опасается — словно он покушается на что-то божественное. Со временем, эта граница начинает стираться. Чонхо смотрит вокруг себя особенно внимательно, стараясь ненароком не зацепить растения или аквариумы вокруг. Воздух подëрнут взвесью прелой листвы и тëплого пара. Собственные сопящие выдохи не беспокоили — внимание было приковано к другой картине. Сквозь Ëсана шелестя крылышками пролетают пëстрые бабочки. Физически ангел не существует для мира, но энергию его крохотные создания чувствуют, тянутся, как к свету — трепыхаются внутри, вылетают и льнут снова. Мрамор одежды начинает отсвечивать розовым, а особенно яркая крапивница подарила глазам светлый коричневатый оттенок, прямо как потëртая страница. Чонхо жестом попросил статую замереть и достал камеру, запасливо захваченную с собой — Ëсан обещал, что в баттерфляриуме будет очень красиво, и не соврал. Захотелось запечатлеть этот момент. Тихий щелчок полароида спугнул пару бабочек. Фотография выпала на ладонь Чонхо, и Ëсан прижался к его боку в ожидании. Но на снимке никого нет. Только бабочки мельтешат размытыми пятнами в белëсой, выцветшей области в центре кадра. —Обидно, — обнимается ангел, расстроенно нахмурившись. — Я не знал, что меня сфотографировать нельзя. Раньше никто не пытался. —Ну, это ожидаемо, — Чонхо награждает его лëгким похлопываниям по плечу и кладёт фотографию под чехол телефона. — Наши взаимодействия вообще никак не воспринимаются окружающими, было бы странно, если бы ты был виден на камере. Зато только мы с тобой знаем, что на этом фото. Разве не здорово? —Если тебе нравится, значит хорошо. 03.10.2025 У меня спокойная, размеренная жизнь. Но я все ещё чувствую, словно она закончится очень быстро. Не смотря на всепоглощающую лëгкость, которая обвивала Чонхо со всех сторон, когда Ëсан был рядом, в остальное время лучше ему не становилось. Недавно он зашелся в приступе кашля по дороге с работы, и на утро записался ко врачу, где ему сказали, что болезнь прогрессирует быстрее обычного. «У молодых людей часто более агрессивная форма ИЛФ... Будет славно, если вы протянете ещё пару месяцев», — замялась врач, сообщая новость. Чонхо отчего-то думал, что ангел спасает его от болезни. Медленно, но верно исцеляет язвы в лëкгих, тяжесть в мышцах. И осознание того, что это может быть неправдой, оказалось больнее, чем трижды сократившиеся прогнозы докторов. Но эти мысли от Чонхо почти отстали, когда знакомый запах заполонил грудную клетку. Свежесть белых лилий, немного затхлый, но уже привычный древесный аромат бумаги въелись в пространство вокруг, когда юноша уже вышел из больницы. Ëсан был каменным только на вид, а на деле же все его объятия мягкие, золотистые трещинки легко проминаются под пальцами, когда Чонхо решается погладить его по руке и прижать в ответ. —Тебе должно понравиться увидеть семью. Скучаешь же. Необязательно им много о себе говорить. Только провести время, — голос ангела задвоился в ушах и голове. Чонхо уже не раз думал о том, что и вправду стоит. Просто увидеться. Ни в чем не признаваться, но и не отказываться от встречи, которая может стать последней. Единственное, что волнует Чонхо: —А ты сможешь спрятать от них мой... болезненный вид? —Я постараюсь. Уже на следующий день, Чонхо стоял на пороге своего родного дома с букетом цветов. Родители были очень рады его визиту, хоть внезапному и недолгому. Одолели вопросами о том, как он справляется один, накормили домашней едой, поругали за то, что забросил зал — когда-то широкие плечи чуть сстулулились, но даже эта мелочь совсем не вязалась с тем, каким привыкла сыночка видеть семья. Чонхо на все ворчания и колкости улыбался, но в какой-то момент просто не выдержал и обнял волнующуюся по мелочам маму. —От тебя так странно пахнет, пылью музейной и какой-то сладостью, Чонхо. Это женские духи или мне кажется? — Матушка разворошила ему волосы, и где-то на краю зрения ухмыльнулся отец. А руки ангела, кажется, проникли прямо Чонхо в плоть, оглаживали диафрагму, невесомо сжимали легкие, чтобы без свиста, хрипа и боли. И больше всего Чонхо был благодарен за то, что никто этого не видел. —Тебе кажется, мам. Домой вернулся уже поздно ночью. Усталость обрушилась градом на плечи и душу, довела до крупной дрожи. Кровать скрипнула под юношей, но ни на долю не промялась под ангелом, устроившимся у него на животе: —Понравилось же? Ты рад? —Ëсан. —М? — статуя невинно улыбнулась, сложив ладони на груди Чонхо. —Скажи... Ты — ангел-хранитель? —Не люблю это слово, — мраморная трещинка на его носу скривилась, обозначила лëгкое, игривое недовольство. — «Хранить» и «хоронить» стоят слишком близко друг к другу. Люди всë равно умирают. Так зачем одно и то же по-разному называть? В ответе Ëсана не были ни «да», ни «нет». Смелость Чонхо подсбилась, и он отвел взгляд от ангела. А в следующее мгновение, почувствовал прикосновение к своим губам. Гладкие подушечки пальцев плавно мазнули по ним, впитывая тепло и влагу дыхания, пока вторая рука чуть сильнее надавила на грудь, нащупывая вдруг ускорившееся сердцебиение: —Понравилось, — сухо посмеялся Ëсан и наклонился вперед, увлекая Чонхо в медленный, чувственный поцелуй. Ощущение такое, будто падаешь во сне, но без резкого пробуждения — одно бесконечное, головокружительное мгновение. Внутри звëздочки, те самые бабочки и невесомость, пузырящаяся под кожей, щекочущая кости, отключающая мысли. Чонхо судорожно отыскал руками плечи Ëсана, чтобы хотя бы за что-то зацепиться, не потеряться насовсем, но сделал только хуже: ангел воспринял это, как просьбу о продолжении, и ещё сильнее вжался губами в поцелуй, робко толкаясь кончиком прохладного языка. На этом моменте, Чонхо сдался. Он совсем недавно свыкся с мыслью, что статуя — живая, не какой-то запретный плод. А сейчас почти падает в обморок от того, как же хорошо с ней целоваться. Жизнеутверждающе. Хочется делать это снова и снова... Нет — просто никогда не прекращать, до самой смерти. А может, «до смерти» — это вовсе не так уж и долго. 17.10.2025 И всë же, какова природа ангелов? Ëсан на мои вопросы не обижается, но отвечает так, будто считает это неважным или бессмысленным. А мне интересно. В конце-концов, узнать об этом больше может оказаться единственным способом спасти мне жизнь. —Ëсан, а как тебе идея свидания в кафедральном соборе? Да, звучит абсурдно: звать ангела на свидание, так ещё и в церковь, явно с ним не связанную — Чонхо уже давно понял, что кем бы ни была статуя, существо оно не библейское и в целом с человеческими религиями никак не связанное. Но Ëсан, болтавший ногами на подоконнике, обернулся в комнату с воодушевлением: —Давай, будет красиво. Мне всегда нравилось, как там рисуют и поют. Прихожане заняли свои места на узких лавочках. Людей было много, и ангелу пришлось устроиться на коленях Чонхо. Они немного припозднились на вечернюю службу, поэтому орган, темневший у дальней стены зала, зазвучал практически сразу, как последние места были заняты. Вибрирующие, перебирающие нутро звуки полились из высоких труб. Клавиши глухо стучали по деревянному корпусу, выдувая из инструмента новые ноты. Это завораживало. Но ещё больше внимание привлекало другое. Ëсан с любопытством звездочета запрокинул голову вверх, рассматривая фрески с ангелами на потолке. Витражи, налитые закатным светом, отбрасывали на мраморный силуэт свои цвета — красный на ткани одеяний и линию аккуратных губ, жëлтый на волосы, золотистый карамельный на большие, широко распахнутые глаза. Статуя почти обрела настоящие, человеческие цвета. Сейчас Ëсан словно с картин эпохи Возрождения — слишком гладкий и пастельный, но всё равно маняще неидеальный, с длинными каменными трещинками и чуть раскосым взглядом. Орган ускорил темп, унося за собой сердце. Чонхо не удержался и покрепче обнял Ëсана, прижавшись губами к его плечу. —Чонхо, а зачем люди рисуют ангелам крылья? У нас же их нет. —Не знаю. Это я у тебя хотел спросить. —Мне всегда казалось, что вы это делаете потому, что верите, что мы унесем вас на небеса после смерти. Чонхо не смог сдержать смешок. Люди, да и он сам, казались такими глупыми в глазах кого-то, кто действительно был по ту сторону реальности. Но какая разница, если все в итоге счастливы? Кто-то обретает надежду и верит, что спасает душу, а сами ангелы могут насладиться самыми разнообразными храмами, которые человечество воздвигает в "их" честь. Хотя Ëсану, кажется, не очень интересно — орган надрывается, эхом отражаясь от стен и окон, ноты сменяются одна за другой, добавляя благозвучию всё новые краски, а взгляд статуи всё равно прикован к Чонхо, внимательный, изучающий: —Ты же на самом деле хотел пойти в их библиотеку, чтобы попытаться что-нибудь узнать? Я не против. Но не хочу, чтобы ты впустую тратил своё время на людские выдумки. Я покажу тебе ровно одну книгу, которая действительно чего-то стоит. Ты доверяешь мне? —Да. —Хорошо, — орган выдувает из себя последние, тягучие вздохи и замолкает под восторженную похвалу прихожан. — Пойдëм. Библиотека пахнет так же, как Ëсан, но ровно наполовину — цветов не хватает. Полки забиты пылью и ветхими корешками. Ангел быстро и безошибочно, будто бывал здесь уже тысячу раз, подходит к самому дальнему стеллажу и вытягивает крохотный, размером с ладонь томик. Символы на обложке нечитаемы, но не от старости и потертости — Чонхо просто их не знает. —Что это? —Книга. Как и обещал. Полезная. Но прочитать еë не все могут. И ты тоже не можешь. —Да я заметил. И переводить мне еë, ты, конечно, не собираешься. Ëсан смущенно улыбнулся. Как же ему идëт улыбка — можно простить что угодно. Юноша выдохнул, осторожно убирая том в сумку: —Может тогда хотя бы расскажешь, что в ней? —Это мемуары Первых. Инструкция по тому, как призывать нас. —«Вас» это... Первых? Или ангелов? Статуя посмеялась всем своим нутром — эхом, таким же, как высокий органный свист: —Ангелов или нет — тут уж как повезëт. А я не Первый. Я — Последний. 30.10.2025 Похоже, это тщетно. То, что я так быстро смирился — это плохо? Чонхо не один вечер просидел над попытками перевести книгу, но обстоятельства на пользу не шли. Ни один из фотопереводчиков не работал — символы просто не распознавались. Ни на одной раскладке, даже в алфавитах вымерших языков, не было ни одной похожей буквы. Со временем Чонхо и вовсе заметил, что в словах и строках нет никакого порядка: они скачут и меняются местами в ту же секунду, как мозг улавливает какую-либо закономерность. В этот вечер, рутина не отличалась от остальных. Кривые сайты сомнительных форумов и библиотек ничем не помогали. Чонхо загрузил во вложения к посту обложку книги: «Кто-нибудь может это прочитать?» и уже почти дотянулся до кнопки «Опубликовать», как ангел уселся на него сверху, зажал бедра между своими коленками и перекрыл обзор на экран спиной: —Чем тебе так понравились эти врунишки? — его голос больше напоминал змеиное шипение, но на лице нет и тени неприязни. Наоборот: брови сочувствующе заломаны, губы слегка приоткрыты в удивлении. —Врунишки? —Да. Хранители. Их призвать — головная боль, скорее демон явится. А если и получится, то увяжутся за тобой так, что сотню раз пожалеешь. Я же лучше. Ëсан пробрался пальцами под футболку, под кожу. Он делал так не раз, но Чонхо всë равно вздрагивал, стоило рукам ангела проскользить по мышцам, огладить бока, пересчитать позвонки. Сдавленный стон вырвался и влагой осел у ангела на ключице — ощущения от такого слияния будоражащие, непередаваемые, словно тебя перебирают по молекулам и собирают заново. Шепот Ëсана резонировал с тканями тела, словно вот-вот мягко и безболезненно растворит их в пространстве: —Я держал за руку Балдуина IV Прокажëнного, когда он издавал последние вздохи. Сделал пламя, пожрашвее тело Жанны д'Арк теплым ветром, чтобы она не погибала в агонии. Слышал последние мысли принцессы Дианы, когда обнимал еë, истекающую кровью... —Но никогда не спасал? Ëсан на секунду замер, прижавшись мраморным торсом к чужому. Внутри статуи — полость, гулкая, придающая голосу ангела тягучее вибрато. —Да, не спасал. И тебя не спасу тоже. Поцелуй, глубокий и чувственный, сцепил их ещё крепче. Словно горная болезнь — эйфория, смешанная с подступающим осознанием того, что назад дороги нет. «Последний» ангел пришёл по его душу, и Чонхо вот-вот завещает себя ему полностью. Хочется тоже забраться внутрь статуи, застрять в золотистых трещинках, сгибах и изломах. —Ты можешь. — Ëсан на секунду оторвался от поцелуя, заправив чëлку Чонхо назад. —Что именно? —Забраться. Внутрь. Совсем немного, но можешь, если хочешь. Рациональность и здравый смысл отключились с тихим щелчком компьютерной мышки. Кровать скрипнула, и Чонхо вернул их в поцелуй. Ëсан практически ничего не весит в руках Чонхо. Это обманчиво, но это возвращает чувство силы и контроля, которое потерялось в месяцах страданий и страха смерти. Их больше не будет — будут только человек и ангел, плавящие друг друга в объятиях, теряющиеся в губах, руках, собственных ощущениях. Голову ведëт, капилляры сплетаются, приводя в шевеление каждую клеточку, каждую заставляет дрожать. Возбуждение ощущается диким и очень правильным одновременно, когда бëдра примыкают друг к другу, а дыхание, удивительно чистое, сбивается в порыве угнаться за лаской. Внутри Ëсана действительно пусто, но вход мягкий и узкий, и контраст это создаёт заводящий — хочется больше и быстрее, и ангел помогает с этим: переворачивается на живот и ловит движениями навстречу темп Чонхо, распаляя ещё сильнее. Наливающееся удовольствие заполонило всë вокруг. В последних искорках сознания, Чонхо покидает тело статуи и достигает пика сверху, опаляя мраморное тело стонами. Правда, Ëсана мраморным уже язык не поворачивается. Тëплый, бежевый цвет кожи, светлые волосы, глубокие, карие радужки глаз. Он уже почти похож на человека. —Нравятся цвета? — огладил Ëсан широкую спину над собой, переминая пальцами мышцы. —Да, — Чонхо провёл пальцами по веку и скуле ангела, где красовалось небольшое розовое пятнышко. — А это что? Скол? Или родимое пятно? —Не знаю. Какое-то несовершенство? —Очень красивое, — шепнул он и оставил на отметинке поцелуй. 08.11.2025 Нашелся кто-то, кто смог прочитать название книги. Сегодня я с ним встречаюсь. Не знаю, к чему это приведëт, но ворошить свою жизнь не собираюсь. Всë равно конец уже известен. Проснувшись вчера утром, Чонхо обнаружил парочку непривычных уведомлений. Они были от того самого форума, где чуть больше недели назад выложил обложку тома, подаренного ангелом. В личных сообщениях нарисовался незнакомый пользователь: youngg_forever: инструкция по призыву Неперерождëнных? звучит как «Сборка холодильника для чайников». тупо же где отрыл? дай почитать Ëсан, лениво потягивающийся на плече Чонхо, сочувственно пробормотал: —Ох, кто-то всë же может видеть. Бедный человек. —Что это значит? Ангел перевернулся на спину и раскинул руки в стороны, выглядя ещё более грустным: —Ни добрые Хранители, ни Последние, ни уж тем более Первые не стали бы проклинать кого-то Зрением. Это может выглядеть как дар, но на самом деле это утомляющее, тяжеленное бремя для людей. Если смог прочитать, значит, несчастен, и в будущем станет только хуже. —Думаешь, не стоит отвечать и передавать книгу? — Чонхо уже почти отложил телефон, когда Ëсан перевернулся обратно на живот и выпалил: —Встреться. Отдашь — сократишь его страдания. Тебе же она уже всё равно ни к чему, а тот человек... Если всё настолько плохо, насколько я думаю, то он просто продолжит искать такую же. И растянет мучения. Ангел звучал искренне, хоть и слова его были жутковатыми и не до конца ясными. Чонхо пожал плечами и нехотя поднялся, собираясь на работу. День выдался особенно пасмурный. Попросив смотрителя соседнего зала приглядеть и за своим, Чонхо вышел на улицу. От встречи сложно было чего-то ожидать. Человек в слишком тонкой для ноябрьских морозов кожаной куртке спешно потушил сигарету, заозиравшись на хмурого вида парня, направлявшегося к нему из главного входа музея. —Чонхо? — протянул тот руку, кажется, слегка прищурившись. — Чон Уëн, рад знакомству. —Взаимно. Перейдëм сразу к делу? —Да к чему там переходить, — пожал Уëн плечами и лукаво улыбнулся, — всë равно прочитать могу только я. Одолжу ненадолго и верну, может быть даже с переводом. —Не утруждайся, я отдам тебе еë насовсем. Это ввело парня в кожанке в небольшой ступор. Чонхо продолжил: —Она мне вряд ли поможет, так что нужды держать при себе не вижу. Но мне всё равно любопытно еë содержание. Пойдëм в музей, прочитаешь еë вслух, в тепле. Уëн выпучил и без того выразительные глаза: —Целиком? Вслух? Ты сдурел? Том же наверняка огромный! Сколько это займёт, неделю? Чонхо невозмутимо достал "огромный том" из кармана джинсов. Размером с ладонь, он был не толще паспорта — от силы страниц пятнадцать. —Да ты шутишь. Это точно не инструкция к кофемашине? —Пойдем внутрь — проверишь. Уëн уселся на пол прямо рядом с одним из тех запретных музейных стульев, на которых, кажется, могли сидеть только сотрудники, хотя никто из посетителей вслух об этом никогда не говорил. Только сейчас Чонхо заметил, что на лице у парня не прищур — его глаза сами по себе ассиметричны, не слегонца, как у Ëсана, а основательно по-разному раскрыты, построены. Статуя-Ëсан, почему-то рьяно настаивавший часом ранее на том, чтобы встреча с незнакомцем прошла исключительно под его присмотром, смотрел куда-то мимо них — возможно, видел что-то, что Чонхо не замечал. Не мог заметить. —Итак, «Инструкция по призыву Неперерождëнных». Звучит неплохо, правда? — Уëн постучал Чонхо по спине, когда тот зашелся кашлем. — Ладно, начну.

***

«Мы, Первые Ангелы, направляем души ваши по циклу жизни и смерти. Блëклые души перерождаются, достойные возносятся, пополняя ряды Хранителей и Последних, и мы же указываем на тех, кого стоит оберегать и провожать на пути к погибели.

Ритуал, описаный на этих страницах, позволяет призвать ничейных ангелов и души, которые ещё не повязаны к существам смертным — Неприкаянных. Но, будьте осторожны...»

***

Уëн начинает переходить к описанию деталей и самого ритуала, но Чонхо уже не слушает. Да, Ëсан — Последний ангел. И он проводит его душу до могилы, так как связан с ним теперь безвозвратно, окрашиваясь в те же цвета, что и остатки его жизни. Чонхо смотрит на него и видит всё то, что потерял, то, чем уже никогда стать не сможет — честное, в своих несовершенствах искреннее и любимое существо. —Каково это? — прерывает повисшую тишину Уëн, книгу уже захлопнувший. — Смотреть на ангела и знать, что он смотрит на тебя в ответ. С обожанием. Чонхо обернулся на парня рядом с настороженностью. У того глаза черные, смотрят в ту же пустоту, что и Ëсан, и это пугает — что-то потустороннее, тëмное есть в его словах и взгляде. Благо, разговор он продолжает сам с собой: —Ладно, можешь не отвечать. Мы оба знаем, кто и зачем за тобой приглядывает. Замолви за меня словечко на небесах. И спасибо. С этими словами, Уëн встаёт и уходит, и Чонхо забывает эту встречу, как страшный сон. 19.11.2025 Если бы было у меня что-то ценное, что я мог семье передать, написал бы завещание. Но всё, что у меня есть — это посмертный ангел, и его я никому завещать не хочу. Чонхо соврал бы, если бы сказал, что временами на него не накатывало осознание скорой своей кончины. Бывали ночи, темные, холодные и неподвижные, когда вместо сна он сидел на пустующей детской площадке у дома, вглядывался в беззвëздное из-за светового шума города небо и чувствовал пустоту внутри ещё более настоящую, чем у статуи ангела. В этой болезненной полости перекатывались камни, чесалось всë от песчинок и пыли, вызывая хрипы, свист и кашель. Но стоило Чонхо зайтись в приступе боли, душевной и физической, как его одиночество прерывалось. Ëсан появлялся незаметно, бесшумно и всегда вовремя. Его цвета в оранжевом свете фонарей оставались яркими, не изменёнными. Ощущалось это неестественно и правильно одновременно. Выравнивая дыхание в его объятиях, Чонхо заметил несколько красных пятнышек на складках мягкой ткани одежды, которые тут же обратились густым золотом, в цвет трещинок на мраморном теле. —Что это? — прохрипел Чонхо, утирая странную влагу с губ после того, как кашель отпустил глотку окончательно. На тыльной стороне ладони темнел красный мазок крови. Ëсан ничего не сказал. Улыбнулся, бережно стряхнул с его лица остатки алых разводов, прикосновениями превращая их в блестящие охровые капельки. Привычно забрался пальцами под куртку, под футболку, под кожу на груди, зацепив косточки ребëр, и щекотливо провёл от лëгких по трахее вверх, прогоняя всю шероховатость, тяжесть и боль выдохом, который тут же поймал в невесомый поцелуй. Неспешно отстранившись, ангел позволяет Чонхо обессиленно ткнуться лбом о каменные ключицы, вызывая при этом характерный гулкий стук. —Почему вообще мраморная статуя полая? Это же нелогично. Такие, как ты, вырезаются из цельной породы. Ëсан утащил его глубже в объятия: —Зато внутри каждый может услышать то, что хочет. Найти пристанище, как бы вычурно это не звучало. Попробуй. Понравится. Чонхо осел ещё ниже, прижимаясь ухом к груди ангела. Несколько долгих мгновений, ничего не происходило. Но вскоре, звуки обволокли его со всех сторон, вытесняя всё мирское из организма. Сначала — высокий, негромкий частотный звук, вибрацией перебравший каждый милиметр кожи. Затем, появилось ощущение, что голова оказалась под водой: глухая тишина с мерным, утробным гулом вокруг, мешающимся с ритмом, похожим на сердцебиение. Темп его ускорился, начал походить на мурчание, потом на свободное, громкое ржание лошадей, пение птиц, уханье совы, тиканье стрелки часов, бренчание посуды на кухне. Вода сменилась теплым весенним ветром, шелестевшим высокой травой и свежей после дождя зеленью. Это была природная симфония той самой, спокойной жизни, которая у Чонхо была, но скоро еë не станет, скоро она закончится, и что бы ни случилось с кровью — сгниëт ли она в застывших венах или обратится в блестящее золото — будет уже не важно. Да и сейчас уже не важно. Его ангел проводил на тот свет бесчисленное количество людей. И каждому подарил покой, окутывая своей любовью всё человечество. И то чувство, которое билось у Чонхо в груди, когда он сознавал себя благославленным его взором, нельзя было назвать просто благодарностью. —Ëсан. —М? —Я люблю тебя. —И я тебя тоже люблю, Чонхо. Приятный шум внутри ангела на секунду прекратился. Особенно остро вдруг напомнил о себе двоящийся, эхом струящийся в пространстве голос: —Хочешь я умру вместе с тобой, Чонхо?

***

Ëсан всегда понимал, что умирать в мучениях никому не нравится. Эта мысль, в целом, довольно очевидна, но знать еë и понимать — это разные вещи. Бесславно погибнуть ещё юношей на войне, даже не от меча врага, а от того, что сотни ног и копыт прошлись по сбитому с ног воину — поистине неприятная, болезненная во всех смыслах кончина, но, став ангелом, Ëсан познакомился с судьбами пострашнее своей. Чем дальше уносилось на земле время, тем хуже и изощреннее становились смерти. Принципов у тех, кому нравится заставлять других страдать, никогда не было, но прогресс хоть и был тем самым светлым будущим, к которому ангелы и помогли прийти человечеству, орудий для причинения боли становилось всё больше. Ëсан помнит первую смерть от порохового выстрела. Помнит первый взрыв и ядовитый газ. Помнит радиоактивное излучение, пожиравшее тела живьём. Помнит холод и жар космоса с неудачными запусками ракет. И в том, как много этих осколков давно минувших, но всё возвращающихся событий в памяти хранилось, Ëсан уже давно позабыл себя. Кажется, на самом деле у него уже нет лица. Его тело — это не мрамор, а пустая закостеневшая оболочка некогда живого существа. Сладковатый запах старых книг на самом деле аромат разложения, а белые цветы въедались, в его поры с каждыми похоронами всë больше. Золото трещинок белоснежной чистоты каменной кожи видится ему забагровевшими, ссохшимися кровоподтëками. Других цветов он и вовсе на себе не замечает, хотя люди описывают ему самые разные палитры, в которые ангел окрашивается в их глазах всё ярче, чем ближе они к смерти становятся. И Ëсан понятия не имеет, что за розовое пятнышко разглядел на его скуле Чонхо. Он бы всë отдал за то, чтобы в зеркале хотя бы раз отразиться, чтобы увидеть себя так же живо и явно, как раньше, как доступно это людям и Хранителям, но это невозможно. Наверное, отсюда и появилась у Ëсана симпатия к смертельно больным. Они увядают не быстро, тихо, на руках их можно держать долго, долго ощущать их любовь и благодарность за тепло, за то, что ангел рядом. Он ведь даже не обязан увязываться был за Чонхо. Сначала и не хотел — прикинулся статуей, чтобы отдохнуть от чужой боли и страданий хотя бы пару десятков лет. Но когда ощутил на себе такой пристальный взгляд, такой искренний интерес, который означал лишь то, что человеку, его заметившему, пора в могилу, устоять не смог. Захотел искупать этого юношу в красках, в любви к последним крохам жизни, в любви к себе. А потом, вновь вспомнив, как хорошо в чьих-то таких же любящих, крепких объятиях, сам захотел умереть. Всё равно от души уже ничего не осталось. Только черная, стëртая в труху спичка, царапавшая эпитафии на чужих надгробиях.

***

29.11.2025 Похоже, это конец. Вокруг пыльновато, царят приглушённый свет и тихие разговоры. Чонхо беспечно учит Ëсана ломать яблоки руками, сидя в музейном буфете. Ангел кажется всесильным ровно до того момента, когда не может найти тот самый изгиб верхушки плода, на который мудрëно надавить нужно, чтобы расколоть. Он смущенно отводит взгляд, щурится своими чуть раскосыми глазами, пробует приложить побольше силы, и в итоге просто сминает в пальцах плоть яблока, добывая сок, а не дольки. Чонхо умилëнно, искренне смеётся, а дальше ничего не помнит. Только мягкое прикосновение Ëсана, осторожно опустившего его голову на стол. Больница ощущается холодной, неприятно стерильной. Трубка аппарата ИВЛ трëтся на языке, вызывая рвотный рефлекс, царапает глотку. Воздух циркулирует в потяжелевших лëгких насильно, неестественно. В палате темно, но из двери, ведущей в коридор, пробиваются широкие полосы света и назойливый гул ламп. Чонхо пытается вырвать мешающую трубку изо рта, но его останавливает знакомое, нежное прикосновение: —Тш-ш, не надо, любовь моя, — мраморная ладонь проезжается по шее и груди, даруя желанную, спасительную слабость и онеменее, притупляющие неудобство. — Я уже не могу помочь тебе дышать. Утром тебе помогут с этим... Чонхо из последних сил сжимает руку ангела. —...Но скоро нам не о чем будет беспокоиться. Утром атмосфера в палате меняется, но Чонхо этого практически не ощущает. Врачи оценили его состояние и пришли к выводу, что лучше будет переставить трубку аппарата ИВЛ в трахеостому, чтобы пациент хотя бы мог говорить. Операция прошла быстро и незаметно, в мареве наркоза, и по пробуждении он сумел передать медсестрам номер телефона родителей. Заметка последнего дня ноября была особенно длинной. Чонхо долго, непослушными и холодными от отëка пальцами набирает в телефоне свои сожаления: о том, что соврал, что уйдёт так рано, что так и не исполнил мечты, забрал своим уходом спокойствие. Последнее звучит так, будто он уже мëртв — слишком жестоко, и эти слова Чонхо стирает. Последнее, что он пишет, это своё пожелание быть кремированным. Причин не объясняет, но сам знает их, чувствует всеми тяжелыми конечностями, осунувшимися мышцами, серой рыхлой кожей — он просто не хочет быть трупом, безжизненным бренным телом. Ëсан не уходит ни на секунду. Ютится на краю кушетки, как-то неестественно задумчиво выводит пальцами узоры на груди Чонхо, и кажется... пытается дышать? Чонхо не сразу понимает, что за странные движения пытается совершить ангел. Его грудь как-то каменно хрустит, покрывается пугающе большим количеством золотых трещинок, с которыми приходят свист, как от проворного сквозняка в узких щелях дверей или окон. Не успевает Чонхо ничего спросить, как рука Ëсана проваливается ему под кожу, ощупывает, как впервые, легкие и мышцы вокруг. Через пару минут очень тщательного исследования, свист от ангела становится тише и встраивается в такт искусственного дыхания Чонхо. —Что ты делаешь? — слабо, немного нервно смеется парень, чувствуя щекотливые потоки воздуха у себя на плече. Ëсан не отвечает, продолжая усердно контролировать свою пародию на дыхание, не достаёт руку из нутра чужого тела и обнимает прямо так, окунаясь наполовину в тëплую мягкую плоть. Родители приезжают тем же вечером. Мать выглядит заплаканной, но новых слёз не видно — то ли сдерживает их, то ли уже просто не осталось. Отец держится лучше, но при виде прикованного к кровати трубками Чонхо не может сдержать рваный выдох. —Простите, — шепот, разбитый, болезненный из-за трубки, что Ëсан чувствует и сразу убирает — ведёт пальцами к голосовым связкам, забирая спазм. —Всё хорошо. Мы тебя любим, мы рядом, сынок... — Мама берёт руку Чонхо в свои, и тот чувствует, что снова наконец-то честен, слаб и в своих недостатках, в своём тяжёлом теле и помутненном разуме всё равно принят и важен близкими себе людьми. Родители долго суетятся рядом. Думают, чем помочь, как облегчить последние дни в больнице, поправляют сбившиеся простыни, рассказывают, что привезли с собой сменную одежду, некоторые личные вещи, зарядку для телефона. Это всё такие мелочи, Чонхо даже не думал и не начинает думать о них, только слушая родные голоса и запоминая лица. Дышит, медленно, самостоятельно от силы на четверть — аппарат ИВЛ берëт на себя всю работу, но есть что-то особенное в попытке втянуть глоточки воздуха самому, что-то, что делает его счастливым. Поздно ночью, медицинский персонал всё же уговаривает родителей не нарушать режим и дать пациенту поспать. Оставив поцелуи на лбу сына, они уходят в холодный свет коридора, оставляя в палате только Чонхо. Хотя, не совсем. Ангел, всё это время с ним сплавленный, на пробу шевелится, напоминая о себе. Тело ощущается неприятно пустым, когда сплетенным с другим быть перестает. В полутьме начинает казаться, что кожа у Ëсана чуть покрылась испариной, хотя на ощупь она абсолютно сухая. Чонхо негромко смеётся над тем, как отчаянно ангел походил на человека в его глазах и насколько на самом деле им не являлся. Смех вызывает приступ кашля — всё из-за дурацкой трубки в горле. Ëсан нависает над Чонхо, опираясь на локти. Заглядывает в его глаза глубоко, изучающе. —Это пятнышко... такое неровное. На розу похоже, — речь даётся с трудом. Странная нега расслабила узлы в суставах, между костей, там, где мышцы к ним крепились. Пошевелиться стало невозможно, но это уже не вызывало тревоги. —Если ты даже это смог разглядеть, боюсь, тебе правда пора. Чонхо улыбается: —Нам пора. Ëсан улыбается в ответ. Трубка с тихим щелчком покидает гортань. Грудь ангела, сверкающая золотом из трещин, мерно вздымается и опускается. Аппарат ИВЛ в растерянности вдувал воздух в свистящее мраморное нутро, когда трубка оказалась между рядами ровных зубов, скользнула внутрь, царапнув язык. Ëсан прижался лбом ко лбу Чонхо, получил невесомый поцелуй на челюсти: —Спи спокойно. Ангел медленно вплавился в тело Чонхо. Каждой клеточкой, каждой стрункой вплетался в чужое нутро. Каменный шорох и приятное потрескивание заменили собой неровные выдохи. Между ребрами, стыкующимися между собой осторожно и идеально, трепетало тепло. Звук души ангела, та самая симфония давно погасшей жизни, растворялся, растекался по сознанию, сбрасывая в бездну все лишние мысли, оставляя на поверхности лишь одно искреннее, красивое в своей смерти существо.

***

(5 лет спустя)

Переезд в Москву был решением спонтанным, но верным для семьи Чонхо — в родном городе стало тесно и пусто после смерти единственного сына, и даже сквозь года с этим чувством было невозможно. Шаг вперед, навстречу шумному мегаполису, был своеобразным билетиком в исцеление. Коробок было бесчисленное количество, но самые ценные вещи отец семейства настоял перевезти самостоятельно, отдельно ото всего, на машине. Одной из таких вещей была керамическая урна с прахом, на стенке которой была выгравирована роза. Мать бережно держала еë на руках, когда дорожный трафик вынудил автомобиль затормозить чуть резче нужного. Внутри урны тихо стукнулся небольшой мраморный осколочек.