Как наяву

      Петя стоял посреди спальни, покачиваясь на десятисантиметровых каблуках, и смотрел на себя в зеркало. Ботфорты обхватили икры плотно, как вторая кожа, матовая чернота голенищ доходила до колена, а пряжка на щиколотке холодила пальцы, когда он нервно проверял, как туго затянут ремешок. Стоять было не слишком удобно. Вытянутая стопа гудела от непривычного напряжения, мышцы голени свело непривычной натянутостью, и чтобы не завалиться, приходилось опираться бедром о стену.       Но хуже неудобства было другое — жар, разлившийся под кожей, стоило только мельком увидеть себя в зеркальной дверце шкафа. Он не планировал надевать их сегодня. Он перебирал зимнюю одежду, собираясь убрать, и ему случайно попалась спрятанная ранее коробка. Теперь он стоял здесь, уже в ботфортах, и чувствовал, как бешено колотилось сердце, то ли от страха быть застуканным, то ли от ужасно постыдных мыслей.       Та тихая просьба Ильи до сих пор крутилась в голове у Петра, не оставляя и шанса забыть про нее. Илья тогда, краснея до корней волос и зарываясь лицом в подушку, едва слышно выдавил слова, которые Петя сперва даже не сразу разобрал. «Я хотел бы увидеть тебя на каблуках». Петя помнил, как у него самого в тот момент вспыхнули щеки, хотя он постарался не подать виду. Конечно, он и раньше замечал, как Илья смотрит на его ноги. Сложно не заметить этот тяжелый, темнеющий взгляд, когда Петя ходил босиком по квартире, или когда лежал на диване, вытянув длинные ноги, или когда после душа закатывал джинсы, обнажая лодыжки. Илья мог зависнуть взглядом на изгибе икры, на косточке щиколотки, на ахилловом сухожилии и Петя всякий раз чувствовал, как у него самого перехватывает дыхание и горят, по-моему, не только щеки, но и вся площадь шеи. Во время секса это становилось совсем очевидным: Илья целовал его лодыжки, прикусывал кожу над косточкой, зализывал место укуса, пока Петя не начинал ерзать и прятать ноги от переизбытка ощущений. Этот фетиш Ильи был настолько явным и очевидным, что не замечать его было бы странно.       Но та просьба была на совсем другом уровне. И Петя совсем не ожидал, что она будет иметь на него такое воздействие.       Он купил сапоги через три дня после того разговора. Выбирал ночью, в одиночестве, сгорая от стыда перед экраном ноутбука, сравнивая высоту голенища, толщину каблука, отзывы. Забивал адрес доставки дрожащими пальцами, надеясь только на то, что доставят не в момент, когда Илья будет дома.       Когда курьер отдал коробку, Петя спрятал ее в шкаф, под зимнюю одежду, и с тех пор не прикасался. Илья и не напоминал про свою просьбу. Возможно, уже забыл — или убедил себя, что ляпнул лишнего в посторгазменной неге и что лучше сделать вид, что ничего не было. Но Петя не забыл. Каждый вечер, оставаясь один, он возвращался мыслями к той несчастной коробке. И каждый раз, когда воображал, как наденет эти сапоги, его захлестывало таким смущением и одновременно таким остро-сладким предвкушением, что он едва не взрывался изнутри.       Теперь он прижимался плечом к прохладной стене, потому что колени начали подрагивать, и позволил себе закрыть глаза, только для того, чтобы к нему снова пришли мысли. Мысли, которые он гнал от себя неделями.       Илья, который заходит в комнату и замирает на пороге. Петя представил это с такой яркостью, что стало трудно дышать. Илья, который смотрит на него снизу вверх, потому что на каблуках Петя делается совсем высоким, почти недосягаемым. Илья, который облизывает его тем самым взглядом, тяжелым, потемневшим, с расширенными зрачками. Петя отчетливо видел, как Илья подходит ближе, как его ладонь ложится на бедро, скользит по коже сапога вниз к пряжке, как подушечки пальцев обводят ремешок. А потом Илья опускается на колени. Медленно и плавно, не отводя от Петра проникновенного взгляда       У Пети перехватило дыхание. Он оттолкнулся от стены, только для того, чтобы тяжело сесть на кровать, откидываясь на спину и чувствуя, как от одной этой воображаемой картинки в низу живота начинает пульсировать жар. Илья, стоящий перед ним на коленях, прижимается губами к коленке — прямо над краем голенища, туда, где кожа открытая, теплая, чувствительная. Петя почти ощутил это — легкое, влажное прикосновение губ, затем горячий язык, выводящий дорожку вниз по голенищу, и снова вверх, к внутренней стороне бедра. Он невольно раздвинул бедра чуть шире, закрывая лицо ладонями и чувствуя, как смущение краской заливает даже уши.       В мыслях Илья уже не просто целовал его колени. Он гладил ладонями Петины бедра — медленно, с нажимом, оглаживая мышцы под кожей, — и поднимался поцелуями все выше, к паху. Петя зажмурился до цветных пятен перед глазами. Вот оно. То, от чего он вспыхивал каждый раз, когда осмеливался додумать до конца.       Илья был близко, так близко, что жар его тела пробивался даже сквозь одежду, и Петя кожей ощущал его дыхание, пока Илья медленно, тягуче медленно оглаживал Петины бедра.       В этой вымышленной реальности все происходило именно так, как он представлял это десятки раз, лежа без сна. Илья не торопился. Его ладони легли на Петины бедра и заскользили вверх, оглаживая кожу подушечками пальцев с нежностью, от которой у Пети всегда перехватывало дыхание. Пальцы Ильи поддели резинку трусов и потянули вниз — медленно, давая ткани проехаться по напряженному члену, обнажая его сантиметр за сантиметром. Петя в реальности всхлипнул, когда ткань его собственных боксеров пропиталась влагой и прилипла к головке; он уже был возбужденный до болезненной чувствительности, и рука сама собой легла на живот, но не опускалась ниже — он хотел продлить эту муку, хотел досмотреть до конца.       Илья, там, у стены, наклонился и провел языком по всей длине. От основания до головки, одним широким, влажным мазком, оставляя за собой горячую дорожку слюны. Петя, там, в воображении дернул бедрами, вжимаясь затылком в стену, и вскинул руку над головой, цепляясь пальцами за выступ, за что угодно, лишь бы устоять. Ноги на каблуках уже подрагивали, а Илья, кажется, только начал. Он обхватил головку губами — мягко, почти невесомо, — и медленно вобрал ее в рот, давая привыкнуть к теплу и влажности.       У Пети из горла вырвался отрывистый стон где-то на грани с всхлипом. Слишком хорошо. Слишком знакомо это ощущение, даже сейчас, когда все было лишь фантазиями воспаленного из-за возбуждения мозга. Илья всегда так делал — начинал медленно, оглушающе нежно, пока Петя не начинал умолять о большем.       Илья продолжал. Он вбирал глубже, позволяя головке коснуться мягкого неба, а потом отстранялся, скользя губами обратно почти до конца, и Петя чувствовал, как его подрагивающий член выходит из горячего рта на прохладный воздух, чтобы через мгновение снова погрузиться в тесноту и жар. Каждое движение сопровождалось тихим, вибрирующим стоном — Илья постанывал с набитым ртом, и эти низкие, горловые звуки отдавались у Пети в паху электрическими разрядами. Он прижимался спиной к стене и ловил воздух открытым ртом, потому что дышать нормально не получалось — дыхание сбивалось на рваные, судорожные вдохи.       И одновременно — эти руки. Широкие ладони Ильи не лежали без дела ни секунды. Они поднимались от колен вверх, медленно, с нажимом, разводя бедра чуть шире, и Петя послушно раздвигал ноги, насколько позволяли каблуки. Ладони скользили по внутренней стороне бедер — туда, где кожа самая нежная, где каждое прикосновение отзывалось пульсацией в паху. Затем пальцы сжимали ягодицы, сильно, почти грубо, разминали мышцы, и Петя толкался бедрами вперед, навстречу горячему рту. А потом руки Ильи возвращались обратно, поглаживая уже поверх ботфортов — гладкая кожа сапог под его ладонями, пряжки под пальцами, твердое голенище, обтягивающее икру.              Илья гладил его ноги и у Пети внутри что-то обрывалось, падало вниз, в низ живота, и он понимал: именно этого он и хотел. Чтобы его рассматривали, трогали, любили вот так — целиком, вместе с дурацкими сапогами на высоком каблуке, вместе с дрожащими от напряжения ногами, вместе со всеми его тайными и стыдными желаниями.       В реальности его собственное дыхание стало громким, сорванным. Он лежал на смятых простынях, с закрытыми глазами, с рукой, застывшей на животе, с членом, который пульсировал и подрагивал в мокрых трусах от одних только мыслей. Тяжесть в паху стала уже почти болезненной, головка терлась о влажную ткань при каждом судорожном сокращении мышц, и Петя коротко, беспомощно простонал в пустую квартиру.       Пальцы нырнули под резинку боксеров, и Петя глухо выдохнул, коснувшись себя. Он был горячий, влажный на ощупь, головка скользкая от выступившей смазки — пальцы прошлись по ней легко, почти невесомо, но удовольствие было таким резким, что он дернул бедрами вверх, вжимаясь затылком в подушку.       Петя дрочил быстро, сбивчиво, теряя ритм. Ладонь стала скользкой от выступившей смазки, движения получались громкими, влажными, и этот звук наполнял пустую квартиру вместе с его рваным дыханием. А потом Илья в его фантазиях сделал то, от чего Петя беспомощно застонал в голос. Илья закидывает его ногу себе на плечо. Именно так, как он представлял в смелых, самых смелых фантазиях: левая нога в ботфорте поднимается, каблук мягко упирается Илье в спину, и Петя оказывается прижатым к стене, стоящим на одной дрожащей ноге, возбужденный и открытый. Илья не останавливается: его рот сводит Петю с ума, а руки в это время оглаживают и сжимают задранную ногу — медленно, от бедра вниз, чувствуя под ладонями матовую кожу сапога, каждую складку, каждую пряжку. Петя представил, как каблук скользит по футболке Ильи, оставляя на ткани, возможно, легкую вмятину, и как Илья поворачивает голову, чтобы прижаться губами к голенищу, к щиколотке, к тому месту, где бьется жилка. И все это — пока Петя стонет, запрокидывая голову, и пытается удержаться на подрагивающей ноге, вцепляясь пальцами в стену.       Рот Ильи скользил по нему, вбирая все глубже, до самого горла, и Петины пальцы скребли стену над головой. А его реальная рука оттянула кожу на члене, сжимаясь у головки на каждом движении вверх, задерживаясь там, где чувствительность сводила с ума, а потом падала вниз, чтобы снова повторить — быстрее, жестче, мокрее. Петя хотел этого так сильно, что перед глазами все плыло, и он чувствовал, как подкатывает разрядка. Мышцы сводило судорогой, бедра дрожали, разведенные и беззащитные, а из груди вырывались уже даже не стоны — отрывистые, сорванные всхлипы, в которых мешалось имя Ильи и бессвязная мольба о большем, глубже, еще.       Господи, он умрет, просто умрет. И когда Илья сделает это на самом деле — опустится перед ним, прижмется ртом к колену, возьмет в рот, огладит его дурацкие, неудобные, прекрасные сапоги, — Петя распадется на части, рассыпется на мельчайшие кусочки. От того, что его так сильно хотят. От того, что он сам хотел этого, тайно, стыдливо, и теперь это происходит, и деваться некуда — только позволять, принимать, растворяться.       Петя почувствовал приближение разрядки за несколько секунд до того, как тело перестало ему подчиняться: сначала низ живота свело горячей судорогой, потом мышцы живота сжались в резком, неконтролируемом спазме. И Илья именно в этот момент посмотрел на него снизу вверх, не выпуская член изо рта, и в его потемневших глазах читалось такое обожание, такая жадная, почти голодная нежность, что у Пети сорвало последний предохранитель. Он кончил с громким, надсадным стоном, прозвучавшим в пустой квартире почти чужим голосом.       Первый толчок оказался самым сильным — горячая пульсация прошла от основания до головки и выплеснулась наружу, и Петя в воображении увидел, как Илья принимает это в себя, как его горло сглатывает, как губы плотнее сжимаются вокруг ствола, вытягивая из него все до последней капли.       Рука продолжала двигаться сквозь спазмы, скользила по мокрой, пульсирующей плоти, размазывая сперму по животу, по пальцам, по низу живота, где уже все было липким и горячим.       Второй толчок — и Петя дернул бедрами вверх, сам насаживаясь на собственный кулак, и в его фантазии от этого движения каблук сапога сильнее вжался Илье в спину. Тот не отстранился, только застонал глухо, вибрируя ртом вокруг Петиного члена, и от вибрации разрядка продлилась еще на один ослепительный миг.       Все мысли исчезли. Осталось только ощущение — горячей, густой пульсации, которая волнами расходилась от паха в бедра, в низ спины, в самые кончики пальцев на ногах. Петя чувствовал, как его член сокращается в собственной ладони, как вытекает тепло на уже мокрую кожу, и в голове остался только образ Ильи, который наконец отстраняется и облизывает припухшие губы, на которых блестит его, Петина, сперма.       Илья в воображении все еще стоял на коленях, и одна Петина нога все еще покоилась на его плече, а сам Петя был прижат к стене, дрожащий, обессиленный, выжатый до дна. В реальности он обмяк на смятых простынях, грудь ходила ходуном, ладонь замерла на животе прямо в липкой лужице, и единственным звуком в квартире оставалось его собственное дыхание — сорванное, всхлипывающее, постепенно замедляющееся. Пока его грудь тяжело вздымалась, Петя поймал себя на том, что глупо, блаженно улыбается в потолок, все еще не в силах разлепить ресницы.       Петр медленно открыл глаза и увидел свое отражение: раскрасневшиеся скулы, приоткрытые губы. В зеркале отражался высокий парень в высоких сапогах, бессознательно сжимающий собственное бедро. Петя заставил себя встать и переступить с ноги на ногу, морщась от влажности в белье.       Каблуки стукнули по полу, он покачнулся, поймал равновесие, — и вдруг осознал: он на самом деле не знает, как переживет момент, когда все это перестанет быть фантазией. Но он хотел этого. Хотел так сильно, что перед глазами все плыло. И мысль о том, что Илья войдет в эту комнату, увидит его вот таким — на каблуках, у стены, ждущим и желающим, — была самой страшной и самой желанной вещью на свете.