«Следы на коже»

Кирилл проснулся от того, что кто-то методично покусывал его плечо. Не больно. Почти ласково, с лёгкой щекоткой — такой знакомой, что даже сквозь сон уголки губ пошли вверх. Зубы скользили по коже, оставляя влажные дорожки, сменяясь короткими поцелуями. Иногда процесс прерывался, и тогда в тишину спальни врезался сдержанный выдох — довольный, почти мурлычущий. Пять лет. Пять лет этого утреннего ритуала, и Кирилл всё ещё не привык. — Рери, — хрипло произнёс он, даже не открывая глаз. — Который час? — Ранний, — голос мафиози прозвучал прямо у шеи, вибрацией отдаваясь в позвоночник. Горячее дыхание прошлось по затылку, затем ниже, по позвоночнику. — У меня встреча в одиннадцать. Сначала — ты. Кирилл наконец приоткрыл веки. Бледно-жёлтые глаза — луна в тумане, как говорил Рери в первый год их знакомства — привычно щурились от утреннего света, пробивавшегося сквозь тяжёлые шторы. Над ним нависал Рери: бело-пепельные волосы длиннее, чем когда-то, теперь они падали почти до груди и щекотали кожу. Чёрная повязка на левом глазу сменилась на новую — из мягкой кожи с тонкой серебряной нитью. Правый глаз — малиновый, но не тот ледяной, каким он сверкал при первой встрече. В нём появилось тепло. Оно пряталось глубоко, но Кирилл научился его видеть. — Ты снова меня кусаешь, — констатировал он тем спокойным тоном, который когда-то был защитной броней, а теперь стал просто частью его голоса. — А ты перестанешь быть таким вкусным? — Рери прикусил мочку уха — чувствительное место, которое он выучил за эти годы досконально. — Тогда и перестану. Кирилл вздохнул. Не раздражённо, а скорее устало-нежно. Он провёл рукой по волосам Рери — жест стал привычным, почти машинальным, но оттого не менее важным. Бело-пепельные пряди скользили между пальцами, прохладные и шёлковые. Рери на секунду замер, прикрыл малиновый глаз, и это было так по-кошачьи, что Кирилл чуть не рассмеялся. — Ты вчера уже оставил следы. И позавчера. И три дня назад, — спокойно сказал он, садясь на кровати. Простыня сползла, обнажая торс. Плечи, ключицы, грудь, бока — всё было усеяно розовыми и фиолетовыми следами. Укусы и засосы, старые и новые, слоились друг на друга, как геологические породы. — На мне уже живого места нет. — Врунишка, — Рери провёл пальцем по свежему следу на правом боку, чуть выше тазовой кости. — Это место живое. — Потому что ты его ещё не укусил. — Поправка. Рери наклонился и коротко, почти нежно, сжал зубами кожу на том самом месте. Кирилл дёрнулся — не от боли, от привычной смеси раздражения и удовольствия. Язык тут же прошёлся по следу, успокаивая, зализывая, превращая секундный укус в ласку. — Ты невыносим, — выдохнул Кирилл, но его рука уже сама легла на затылок Рери, притягивая ближе, позволяя продолжать. — Знаю, — довольным тоном ответил тот, не отрываясь от кожи. Это было их утро. Каждое. Без исключений. Даже если Рери возвращался в четыре ночи после кровавых разборок, даже если Кирилл засиживался над архивными документами до двух — ритуал не нарушался. Укусы стали их языком. Тем, что осталось от той жуткой метафоры про каннибализм, которую Рери произнёс много лет назад в этом самом доме, стоя на коленях. «Два способа любить по-настоящему, — сказал он тогда. — Первый — отдать себя целиком. Второй — съесть». Теперь никто никого не ел. Теперь они просто оставляли следы. Фиолетовые, розовые, иногда почти чёрные — засосы на шее, укусы на плечах, там, где рубашка не скроет, и там, где скроет. Кирилл перестал прятать их года два назад. Коллеги в архиве сначала перешёптывались, потом привыкли. Студенты, которым он иногда читал лекции по палеографии, глазели на синяки на шее молодого преподавателя, но никто не решался спросить. И только Нефер при встрече цокала языком и говорила: «Флинс, ты похож на жертву домашнего насилия». А Кирилл смеялся и отвечал: «Это добровольное». Это действительно было добровольным. Рери оторвался от его бока, удовлетворённо оглядывая свежий след. Потом вдруг выпрямился, сел на край кровати и посмотрел на Кирилла. В малиновом глазу отражалось что-то сложное — то, что Рен с трудом выражал словами, но что Кирилл научился читать по лицу. — Ты в порядке? — спросил мафиози. Коротко, без сантиментов. Но вопрос был настоящим. Пять лет назад он бы не спросил. Он бы просто взял, что хотел. — В полном, — ответил Кирилл, и это было правдой. Он встал с кровати, потянулся — высокий, сто восемьдесят девять сантиметров (он подрос на два сантиметра за эти годы, будто природа решила подшутить), сине-пурпурные волосы рассыпались по спине. Они отросли почти до пояса, и Рери каждый раз замирал, когда Кирилл распускал их вечером. Бледно-жёлтые глаза на утреннем свету казались почти прозрачными. Луна в тумане, которая больше не была пленницей — или была, но уже по собственной воле. — Кофе? — спросил Кирилл, направляясь к двери спальни. — Ты знаешь, — Рери встал следом, и его рука привычно легла Кириллу на поясницу, слегка касаясь засосов на спине. — Только без сахара. — Знаю. Я всё про тебя знаю. — Я тоже всё про тебя знаю. — В голосе Рери прорезалась нотка собственничества — старая, но уже не пугающая, а почти уютная. — Например, то, что ты сегодня не надел мои трусы. Кирилл замер на пороге. — Ты проверяешь? — Каждое утро, пока ты спишь. — Рери говорил так, будто это было самым нормальным делом на свете. — Я разрешаю тебе выбирать одежду. Но нижнее бельё — мой выбор. Это был уговор. — Ты параноик. — Твой параноик. Кирилл покачал головой, но в углах губ затаилась улыбка. Он вернулся к шкафу, достал чёрные узкие трусы — те, что Рери притащил из какой-то бельевой лавки в Милане, — и демонстративно надел их, не скрываясь. Рери наблюдал. В его глазе горел хищный огонь, но он сдержался. Не набросился. Не потребовал продолжения. Потому что это утро принадлежало кофе, а не страсти. И они оба это знали. На кухне Кирилл включил кофемашину — дорогую итальянскую штуку, которую Рери купил после того, как Кирилл пожаловался, что растворимый кофе «вкус пыли». Мафиози сел за стол, взял планшет, начал просматривать криминальные сводки — убийства, перестрелки, передел рынков. Кирилл делал кофе и думал о том, как странно устроена жизнь. Пять лет назад он просыпался в чужой спальне с мыслью «меня похитили». Сегодня он просыпается с мыслью «какой кофе любит мой мужчина». Не муж. Не официально. Рери предлагал — Кирилл отказался. «Я не хочу быть твоим мужем, — сказал он тогда. — Я хочу быть тем, кто остаётся с тобой потому что хочет, а не потому что подписано». Рери обиделся на три дня, а потом сказал: «Ты самый упрямый человек, которого я встречал». Кирилл ответил: «Ты просто не смотрелся в зеркало». Они помирились той же ночью. Со слезами, с криками, с сексом на полу в гостиной — и с новыми укусами на шее у обоих. — Эй, — позвал Рери, отрываясь от планшета. Кухня наполнилась ароматом эспрессо. — Ты завис. — Задумался, — ответил Кирилл, ставя перед ним чашку. — О том, как мы дошли до жизни такой. — До какой? — До того, что ты проверяешь мои трусы по утрам. Рери усмехнулся, отпил глоток. Горячий кофе обжёг губы, но он даже не поморщился — привык к боли. — Мы дошли до того, — сказал он, ставя чашку, — что ты единственный человек, которому я позволяю делать кофе. И единственный, чьи укусы я ношу с гордостью. Он оттянул воротник футболки — под ним, на ключице, красовался свежий фиолетовый след. Вчерашний. Кирилл оставил его во время спора о том, кто будет мыть посуду. (Рери проиграл. Посудомоечную машину он принципиально не признавал.) — Иди сюда, — позвал Кирилл, и Рери подчинился. Встал, обошёл стол, остановился в шаге. Кирилл взял его за подбородок — жест, который много лет назад был первым прикосновением похитителя, а теперь стал жестом любовника, — и поцеловал. Нежно. Долго. Без спешки. Просто потому что мог. — У тебя встреча в одиннадцать, — напомнил Кирилл, отстраняясь. — Поезжай. Я приеду позже в твой офис. — Зачем? — малиновый глаз блеснул. — Чтобы забрать тебя домой. И чтобы ты меня покормил ужином. — Я не умею готовить. — Научишься. Рери покачал головой, но улыбнулся — редко, почти неумело, но искренне. Поцеловал Кирилла в лоб — туда, где сине-пурпурная чёлка сходилась с бледной кожей — и вышел из кухни. Через десять минут хлопнула входная дверь. Кирилл остался один, допил кофе, посмотрел в окно. За садом, за высоким забором, начинался большой город — жестокий, опасный, управляемый людьми вроде Рери. Кирилл больше не боялся этого города. Он надел свитер, скрывающий новые укусы на плечах, и улыбнулся своему отражению в чёрном экране выключенного телевизора. «Следы на коже», — подумал он. Это могло быть названием их жизни. А через пять часов он войдёт в кабинет Рери, и они займутся любовью на рабочем столе, разбрасывая бумаги с отчётами о убийствах. И это будет странно, неправильно — но так по-ихнему, что другого способа любить Кирилл уже не представлял.