I'd Walk A Thousand Miles (If I Could Just Hold You Tonight)

             У них впереди ещё пять часов поездки. Возможно, даже больше, потому что приходится останавливаться каждые полтора часа, чтобы Бак мог пройтись вокруг машины — точнее, проковылять, если честно. Не то чтобы он насмехался. Эдди, по правде говоря, чувствует себя немногим лучше. Оба избиты и покрыты синяками, оба отчаянно хотят домой, чтобы оставить этот кошмар позади.              Они на удивление молчали. Слишком глубоко в своих мыслях, чтобы говорить. Слишком глубоко в своей травме. Вот это, блять, контраст с тем, как начиналась эта поездка — полная музыки и смеха.              Они здесь, в сотый раз напомнил себе Эдди с тех пор, как они покинули Нью-Мексико. Они живы. Бак жив и далеко-далеко от этих чокнутых, которые чуть не… нет, он не будет о них думать. Не будет думать о курке, который чуть не нажал.              Он качает головой и бросает взгляд на Бака, который возвращается на свою сторону машины, немного размявшись. Скоро они смогут снова двинуться в путь.              Половина пути. Половина дороги домой.              — Зачем ты пришёл за мной? — спрашивает его Бак, прижав ладонь к машине, чтобы удержать свой вес. Он смотрит на Эдди широко распахнутыми ярко-голубыми глазами, словно сам не верит, что произнёс эти слова, словно не хотел их произносить.              — Зачем я… Бак.              Невероятно. Спустя столько времени, стольких лет, когда Эдди делал всё возможное, чтобы Бак понял, как он важен, он осмеливается задать этот вопрос.              Словно Эдди бы не убил за него.              И да, чёрт возьми. Он бы убил. Он почти убил. Нет ничего, кроме разве что того, что могло бы навредить Кристоферу, чего бы Эдди не сделал, чтобы спасти Бака. Бак в опасности — Эдди бросается его защищать. И от мачо-пожарных, которые на него наезжают, и от мостов, и от людей, которые решили, что похищение — удачная идея.              — Ты ушёл из больницы.              — Ну, Афина велела, — пожимает плечами Эдди. Бак смотрит на него так, словно говорит: а если бы Афина сказала тебе прыгнуть, ты бы прыгнул? Что ж. Она сказала ему найти окно и быть их человеком — и он так и сделал, так что. Вот. — Этот парень меня не слушал. Он думал, что это я сделал. Это же всегда муж, правда?              — Муж? — повторяет Бак. — Эдди, мы не женаты.              — Думаешь, я не в курсе? — Эдди отчаянно вскидывает руки в воздух. О чём тут же жалеет. Он знает, что они не женаты. Знает. Разве не в этом вся ирония ситуации? — Я сказал им, что мы друзья, но мне не поверили. Что я должен был делать?              — Не сбегать из больницы, когда ты ранен, чтобы искать меня!              — Поехали дальше, — бормочет Эдди.              Он не будет злиться, говорит он себе. Он не будет ссориться с Баком. Не после всего, через что они только что прошли. Не после того, как чуть не потерял его. Они слишком много ссорились в последнее время, осознаёт он, садясь обратно в машину.              Он с грустью задаётся вопросом, когда вообще они начали так часто ссориться. За многие годы они ни разу по-настоящему не ругались. Вообще.              Ладно. Хорошо. Был тот спор в продуктовом, когда Бак решил подать в суд на департамент. Но после? Всё шло гладко. Вроде того.              Чёрт. Он знает, когда всё покатилось под откос: когда у самого Эдди возникла гениальная идея уехать из Лос-Анджелеса за Кристофером, вместо того чтобы проявить твёрдость и вернуть сына, и оставить Бака позади.              А потом они потеряли Бобби, и… Бак с тех пор уже совсем не тот, правда?              Эдди полагает, что никто из них не остался прежним.              И всё же он не может игнорировать, что для Бака всё иначе. Бак видел в Бобби отцовскую фигуру. Их отношения отличались от тех, что были у Бобби с остальными. Не лучше. По-другому.              Теперь у Бака такой взгляд. Тот, который говорит: «Мне не нравится твой ответ, и я буду давить и давить, и давить сильнее, пока Эдди не взорвётся и не начнёт отвечать». Тот взгляд, который у него уже несколько месяцев. Тот, с которым он выглядит как маленький засранец.              На этот раз Эдди не будет отвечать. Он не позволит им снова влезть в это. Он разрывает круг. Он сдаётся.              — Я почти сдался, — выдыхает Бак как раз в тот момент, когда Эдди тянется к своей дверце. Он замирает, рука застывает на ручке. Моргает. — Я почти сдался, — повторяет Бак, плечи опускаются, глаза такие, такие печальные, что Эдди хочется забрать всю его боль.              Он не знает как. Он сглатывает. Он не знает, может ли.              Моргает. Сможет ли он это исправить, или они уже слишком далеко зашли? Снова сглатывает.              — Что это значит?              — Они планировали убить тебя, Эдди. Я… я рассказал им о Крисе, всё, о чём я мог думать, это о Крисе.              — Что ты сделал, Бак?              Он не будет злиться, он не будет злиться.              — Я предложил остаться, — говорит Бак так тихо, что слова почти теряются на ветру. — Я… я сказал им, что буду Дереком. Что не буду сопротивляться, — его глаза наполняются слезами, пока Эдди смотрит, переваривает слова.              Остаться? Не сопротивляться?              Нет.              — Зачем ты это сделал, Бак?              — Они собирались тебя убить.              Его мозгу нужно несколько секунд, время останавливается, пока они стоят лицом к лицу, разделённые машиной, из глаз Бака текут слёзы, он прослеживает за ними взглядом.              Кап. Кап. Кап.              А потом он понимает.              Эдди был готов убить за Бака.              Бак был готов отказаться от собственной личности, своей жизни, чтобы Эдди мог вернуться домой, к Крису.              Всё, что делал Эдди — бежал к разрушенному зданию вместо аэропорта, прыгал с моста, чтобы этого не сделал Бак, заходил в магазин, снова смотрел в дуло пистолета, чтобы Бак был в безопасности. Всё это. Зря.              На мгновение он думает о Бобби. Закрывает глаза и вспоминает их первую встречу, улыбку Бобби, когда он рассказывал о напарнике, который будет у Эдди. Он вспоминает свои первые дни в сто восемнадцатой, молодого Бака, который огрызался и защищался, пока они не достали бомбу из ноги того парня и не пообещали прикрывать друг другу спины.              Mi niño, ты искал не там.              Конечно, он искал не там. Он следовал сценарию, которому, как ему казалось, должен был, а не своему собственному сердцу. Его сердцу, бьющемуся ровно, тише теперь, когда Баку ничего не угрожает. Теперь, когда он прямо здесь, где Эдди может его видеть, говорить с ним и дотронуться, если протянет руку.              Три минуты и семнадцать секунд.              Сколько раз он уже чуть не потерял Бака? Сколько раз он игнорировал собственные чувства?              Эдди снова берёт контроль над своим телом, отпускает ручку, подбегает к Баку и делает то, что должен был делать гораздо чаще. Он берёт и отдаёт. На одном дыхании. Он хватает Бака, разворачивает его и прижимает их тела друг к другу.              — Эдди? — спрашивает Бак, горячий воздух касается кожи его шеи.              Он ничего не говорит.              У него нет слов.              Пока нет.              Однажды они появятся.              А пока он просто держит Бака, осторожно, чтобы не потревожить их травмы.              И дышит, глубоко, позволяя запаху Бака, скрытому под запахом крови и пота, наполнить свой нос.              Бак пахнет домом. Тихим субботним утром, тёплым одеялом, укутавшим тело. Пахнет весной, новым началом.              Он пахнет любовью.              Эдди чуть снова не потерял свою любовь и сражался, чтобы вернуть её, не осознавая, что… Бак — его ответ. Он — всё. Его напарник, на работе и дома, сородитель и опекун Кристофера, его единственная константа, тот, кто будет огрызаться и бить в ответ, тот, кто успокоит и поддержит, когда нужно.              — Эдди, — снова шепчет Бак. — Что происходит?              Эдди делает шаг назад, нехотя отпуская Бака. Им нужно ехать дальше. Им нужно домой.              — Ты не расходный материал, Эван, — выдыхает он. — Я прикрою твою спину.              Это не оригинально. Он повторяется, как ёбанный попугай.              А ты знал, что у попугаев очень сильные лапы? Они могут их использовать, чтобы хватать и есть еду, Эдди!              Это не важно. Важно то, что Баку больше никогда не придётся отказываться от себя, если Эдди имеет право голоса. Важно то, что у них есть время, и Эдди использует его, чтобы Бак понял, как много он значит для него, для Кристофера, для Мэдди и для всей остальной семьи.              Когда они снова выезжают на дорогу, взгляд Бака остаётся прикованным к нему, немного дикий, изучающий, словно он видит его впервые.              Эдди не может его винить. И… он бы заговорил, ясно?              Но не может. Он занят — следит за дорогой, за тем, чтобы они не разбились ещё раз до того, как доберутся до Лос-Анджелеса.              — Позже, — шепчет внутренний голос, — Позже ты скажешь ему, что любишь.