Звезды над мечом

До тракта они добрались к вечеру третьего дня. Грязные, уставшие, но живые. Рана Эйдана затягивалась — плохо, медленно, но без нагноения. Кайен проверял повязку каждое утро, ворчал, бинтовал заново, и Эйдан уже привык к этим прикосновениям. Тёплым, быстрым, деловитым. Ничего лишнего. Но после их разговора у болота в каждом касании было что-то ещё. Словно Кайен проверял не только рану, но и то, что Эйдан всё ещё здесь. Рядом. Тракт привёл их к маленькой деревне. Не к той, что была на карте — ту давно сожгли. К другой, случайной, где нашлась таверна. Самая обычная: кривые стены, соломенная крыша, запах жареного лука и кислого пива. Дверь скрипела, пол под ногами прогибался, но это было лучше, чем ночевать в лесу. Гораздо лучше. — Две комнаты? — спросил хозяин, вытирая кружку грязной тряпкой. — Одну, — сказал Эйдан. — Две, — поправил Кайен. — Одну. Так дешевле. — У тебя рана, тебе нужен покой. Я буду храпеть. — Ты никогда не храпишь. — Тогда я просто буду мешать. — Кайен. — Что? Эйдан посмотрел на него тем взглядом, который означал «не спорь, устал спорить». Кайен вздохнул, бросил на стойку монету. — Одну, — буркнул он. — Но если будешь ворочаться, пойду спать в конюшню. — Ты не пойдёшь. — Откуда знаешь? — Потому что там холодно. Кайен не нашёлся, что ответить. Только фыркнул и пошёл за хозяином, который вёл их в комнату в конце коридора — маленькую, с одной кроватью, узким окном и продавленным матрасом. Классика. Эйдан скинул плащ, сел на край кровати, осторожно потрогал повязку. Сухо. Хорошо. — Поменяем вечером, — сказал Кайен, заметив его движение. — Знаю. — А сейчас — спускайся. Там кормят. Я чую мясо. В общем зале было людно. Какие-то торговцы, пара солдат без знаков различия, старик с собакой и девушка у стойки, которая мыла кружки и делала вид, что её не интересуют разговоры постояльцев. Огонь в очаге трещал, давая больше дыма, чем тепла. Эйдан сел спиной к стене — привычка — и положил руку на колено, поближе к мечу. Кайен принёс две миски похлёбки, хлеб, кусок сыра и кружку эля. — Сегодня можно, — сказал он, заметив, что Эйдан смотрит на эль с сомнением. — Рана не откроется. Ты не настолько пьяный будешь. — Я вообще не пьяный буду. Я пить не собирался. — Тогда я выпью за двоих. Кайен сделал большой глоток, поморщился — эль оказался кислым — но допил. Поставил кружку, вытер рот рукавом. Ели молча. Усталость взяла своё — даже шутить не хотелось. Эйдан жевал хлеб, пытаясь не думать о том, что завтра снова идти. И послезавтра. И сколько ещё дней, прежде чем они доберутся до перевала. Где-то на середине ужина хозяин вдруг крикнул в угол: — Арно! Играй, что ли. Скучно. Из тени в дальнем конце зала поднялся парень. Молодой, с угреватым лицом и длинными спутанными волосами. В руках он держал лютню — старую, потёртую, с лопнувшей струной, которую кто-то кое-как завязал узлом. — Я не при деньгах, — сказал парень. — Играй за ужин. Парень кивнул, устроился на табурете посередине зала, тронул струны. Настроил. Потом заиграл негромко, пробуя голос. Первые аккорды были робкими, неуверенными. Эйдан почти не слушал — мысли были далеко. Но Кайен вдруг замер с ложкой у рта и уставился на певца. — Что? — спросил Эйдан. — Погоди. Это… это старая песня. Я знаю её. И парень запел. Голос у него оказался неожиданно чистым. Не сильным, не громким, а каким-то очень личным, будто он пел не для всех, а для одного человека в этом зале. Мелодия была простой, даже бесхитростной, но в ней было что-то, от чего Эйдан перестал жевать. *«Выходил я в чисто поле, В чистом поле — ветер злой. Там встречал я парня с луком, С парнем шёл наперебой. Он стрелял — я закрывался, Я рубил — он прикрывал. Никогда я не боялся, Пока рядом он стоял. А потом в ночи у костра Понял я — пропал. Сердце глупое не спросит, Можно — нет, а надо — как-то так. Проще в битву, проще в сечу, Чем сказать простые слова. Я кричу ему в спину: «Слышишь!» — А в ответ — тишина».* Парень взял паузу, перебирая струны. В зале стало тихо — даже торговцы перестали галдеть. Песня была не весёлой. Грустной, с той особой грустью, когда не плачешь, но в горле ком. Кайен смотрел в кружку. Лицо у него сделалось каким-то… открытым, что ли. Без защиты, которую он всегда носил. Эйдан положил руку на стол, разжал ладонь — приглашение. Кайен заметил, но не взял. Только покачал головой — чуть-чуть, едва заметно. Не сейчас. Не здесь. Парень продолжал: *«Он не знает или знает, Но молчит второй уж год. Я считаю дни в седле, Только сердце не идёт. Мы с ним дрались бок о бок, Мы с ним ели из одной руки. А сказать «люблю» — так страшно, Будто завтра всё сожгут полки. Глупый я, глупое сердце. Что ж ты бьёшься так в груди? Всё равно с ним рядом место, Хоть в огонь, хоть в дождь иди. Так и буду я скитаться, Так и буду рядом спать. Он не знает, что мне некуда Без него податься. Лучше с ним войну встречать».* Песня кончилась. Парень сыграл последний аккорд и замолчал. В зале похлопали — кто-то лениво, кто-то искренне. Торговец кинул ему пару монет. Хозяин махнул рукой — мол, давай, иди ешь. Эйдан не хлопал. Он смотрел на Кайена. А Кайен смотрел в кружку — пустую, давно допитую — и его пальцы дрожали. Не сильно, но заметно. — Ты знаешь эту песню, — сказал Эйдан тихо, чтобы никто не слышал. — Она старая. Все её знают. — Ты сказал иначе. Ты сказал: «Я знаю её». Не «все знают», а «я знаю». Кайен поднял голову. Взгляд у него был тяжёлый — не злой, нет. Усталый. И какой-то потерянный, как у человека, которого застали врасплох. — В моей деревне её пели, — сказал он. — Мой отец пел про свою первую любовь. Не про парня — про девушку. Там слова другие были, но суть та же. Про того, кто боится признаться. — Ты поэтому не пьёшь сегодня? — Я поэтому вообще мало пью, Эйдан. Потому что во мне и без вина тоски хватает. Эйдан хотел сказать что-то ещё, но Кайен уже поднялся. — Я наверх. Устал. — Кайен. — Спокойной ночи. Он ушёл, не оборачиваясь. Дверь в комнату хлопнула — не громко, но отчётливо. Эйдан остался сидеть за столом один. Парень с лютней уже ел свой ужин в углу, ни на кого не глядя. Торговцы спорили о ценах на шерсть. Девушка за стойкой зевала. Эйдан допил остывший эль, поднялся и пошёл следом. В комнате было темно. Кайен не зажёг свечу — сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в окно. На улице уже стемнело, только звёзды светили, пробиваясь сквозь грязное стекло. — Сядь, — сказал Кайен, не оборачиваясь. — Знаю, что стоишь. Эйдан сел рядом. Не слишком близко — на расстояние вытянутой руки. Оставил между ними пространство. Место для воздуха. Для слов, которые ещё не сказаны. — Эта песня, — начал Эйдан. — Ты… она про тебя? — А ты как думаешь? — Я не хочу думать. Я хочу, чтобы ты сказал. Кайен повернул голову — медленно. В темноте его лицо казалось чужим, вылепленным из лунного света и теней. — Помнишь, на болоте, я сказал, что люблю тебя? — спросил Кайен. — Помню. — Это была правда. Но не вся. — А какая ещё? Кайен замолчал. Долго. Так долго, что Эйдан уже решил — не ответит. Но ответил. Тихим, сдавленным голосом, каким говорят правду, когда уже всё равно. — Я боялся этого три года. Не потому что ты мужчина. Не потому что мы в походе. А потому что я думал: ты — мой командир. Ты из благородных. Тебе не нужен какой-то лучник с севера, который не умеет читать и пахнет лошадью. — Ты умеешь читать. — Я научился. Ради тебя. Эйдан моргнул. Грудную клетку сжало так, что стало трудно дышать. — Два года назад, — продолжал Кайен, — я попросил писаря в лагере научить меня буквам. Сказал, что хочу читать приказы сам, не ждать, пока перескажут. Врал. Мне было стыдно, что ты грамотный, а я — нет. Что ты цитируешь каких-то древних поэтов, а я только и могу, что стрелять. — Кайен… — Дай закончить. Эйдан замолчал. — Я учился по ночам, — сказал Кайен. — Под одеялом, со свечкой. Писарь смеялся надо мной, но помогал. Через полгода я уже мог читать твои заметки на полях карты. Дурацкие. С пометками типа «здесь холодно» и «осторожно, коряги». Я их хранил. Все. Они в моём мешке, между рубахами. Эйдан сидел не двигаясь. Он не знал, что сказать. Он вообще не знал, что можно сказать на такое. — А потом, — голос Кайена стал совсем тихим, — потом ты отдал мне свой плащ у костра. Помнишь? Первую ночь. Я тогда не спал. Притворялся. А ты укрыл меня и сидел, дрожал, но не забрал обратно. И я понял, что ты… что ты тоже, наверное. Тоже чувствуешь. Но боишься так же, как я. — Ты не спал? — вырвалось у Эйдана. — Нет. — Всё время? — Всё. И когда ты замерзал. И когда говорил «только попробуй заболеть». Я всё слышал. Эйдан закрыл лицо руками. И рассмеялся. Тихо, беззвучно, плечами. Потому что это было до смешного глупо. Три года. Три года они ходили вокруг друг друга, как слепые котята, и боялись сказать то, что давно было ясно. — Идиот, — сказал он, не убирая ладоней от лица. — Ты идиот. — А ты нет? — Тоже. Кайен подвинулся ближе. Теперь между ними не было расстояния. Плечо к плечу, рука к руке. Эйдан убрал ладони, повернул голову. Кайен смотрел на него в упор — в темноте, при свете звёзд из окна. Влажными глазами. — Спой эту песню, — попросил Эйдан. — Я не умею петь. — Спой. Как можешь. Кайен помолчал. Потом начал — шёпотом, без музыки, почти без мелодии. Просто слова, которые звучали совсем иначе, когда их произносил не парень в таверне, а тот, кто три года нёс их в себе. «Выходил я в чисто поле. В чистом поле — ветер злой…» Голос дрожал. Кайен сбивался, замолкал, снова начинал. Где-то фальшивил, где-то проглатывал окончания. Но это было самое красивое пение, которое Эйдан слышал в жизни. Потому что правда всегда звучит лучше фальши, даже если голос не попадает в ноты. Кайен допел. Последняя фраза повисла в воздухе: «Лучше с ним войну встречать». — Теперь ты знаешь всё, — сказал он. — Хорошо, — ответил Эйдан. — Потому что я больше не могу ничего прятать. Он взял Кайена за руку — ту, которая была в мозолях от тетивы. Перевернул ладонью вверх, провёл пальцем по старому шраму — остался от неудачного выстрела в первый год службы. — У нас ещё есть неделя до перевала, — сказал Эйдан. — Может, две. Там — бой. Я не знаю, что будет после. — Никто не знает. — Поэтому я хочу, чтобы ты знал одно. Если завтра меня убьют — я был счастлив. Потому что эти три года и этот вечер стоят всего. Кайен сжал его пальцы — крепко, почти до хруста. — Не умирай, — сказал он. — Договорились? — Договорились. Они легли на узкую кровать — вдвоём, потому что места на одного там едва хватало. Плащом укрылись одним — тем самым, первым, который Эйдан отдал Кайену у костра. Мечи положили рядом, под рукой. За окном шумел ветер. Кайен уснул первым — устал. Его голова скатилась на плечо Эйдана, дыхание стало ровным. И во сне он улыбался. Легко, как ребёнок. Эйдан смотрел на него и вспоминал песню. Про сердце, которое не спрашивает, можно или нельзя. Про то, как трудно сказать простые слова. И как легко, оказывается, их слышать. — Спокойной ночи, — прошептал он. Кайен придвинулся ближе. Во сне или не во сне — Эйдан не знал. Но он чувствовал чужое тепло и слушал, как бьётся сердце — глупое, перепуганное, счастливое. В соседней комнате кто-то храпел. Внизу хлопнула дверь. А где-то далеко завывал ветер — тот самый, из песни, из чистого поля. Им было всё равно. Потому что они наконец-то сказали. И наконец-то услышали. А завтра — новый день. Новая дорога. И, может быть, ещё одна песня. Но уже про них двоих.