Бальзам для губ

      Кюхён моргает, смахивая пот с ресниц, пытаясь вернуть зрению чёткость и избавиться от лёгкой ряби перед глазами.       Воздух в гримёрке густой, пропитанный потом, лаком для волос и остатками чужого смеха, который до сих пор не успел осесть и всё ещё будто висит в пространстве, цепляясь за стены.       По другую сторону комнаты Хичоль напевает какую-то старую мелодию — тихо, почти себе под нос — и с подозрительной сосредоточенностью наносит бальзам на губы, будто это не жест, а выверенный ритуал, в котором нельзя ошибиться.       — Ты пялишься, — говорит он, даже не поднимая глаз, как будто это очевидный факт, не требующий проверки. В зеркале отражается его взгляд — острый, внимательный, слишком живой для человека, который делает вид, что не смотрит. — Хочешь что-то сказать?       У Кюхёна неприятно тянет в горле, как будто он проглотил что-то слишком сухое.       — Просто думаю, у чьей бабушки ты это стащил, — отвечает он, кивая на баночку и заставляя голос звучать непринуждённо, будто его совершенно не волнует, как именно свет ложится на чужие губы.       Хичоль фыркает, коротко и тихо, закрывает баночку и небрежно бросает её в сумку, даже не проверяя, куда она упала.       — Завидуешь, что у тебя такого нет? — спрашивает он с насмешкой, поворачиваясь.       Он опирается на столик с той самой лёгкостью, от которой создаётся ощущение, будто пространство под него подстраивается, а не наоборот, и всё вокруг как будто автоматически уступает ему место.       Позади них постепенно нарастает в шум — Донхэ уже на ходу стягивает пиджак, рукава застревают на локтях, Ынхёк говорит слишком громко, перекрывая всех, Шивон спорит со стилистом, а Рёук почти падает на диван с театральным, чрезмерно усталым вздохом.       — Вы видели третий ряд? — выдыхает Донхэ, запыхавшись. — Там одна девушка выглядела так, будто...       Щётка для волос прилетает ему в грудь прежде, чем он договаривает, сбивая остаток фразы.       — Сначала вода, потом истории, — лениво отрезает Хичоль, даже не оборачиваясь, и начинает раздавать бутылки с точностью, которая подозрительно не сочетается с его расслабленным видом.       Кюхён ловит свою автоматически, почти не глядя.       — Мне сначала нужны губы, ради которых будет смысл стараться, — бросает он, возвращаясь к разговору так, будто ничего не отвлекало, будто паузы между репликами не было вовсе.       Смех Хичоля прорывается сквозь общий шум — короткий, яркий, цепляющий.       — Ой, да брось, — говорит он, подходя ближе, и двумя пальцами касается его подбородка, словно это самый естественный жест в мире. — У тебя вполне нормальные губы. Трагически недоиспользованные, но вполне.       Касание задерживается чуть дольше, чем должно, почти на границе, где это уже становится заметным.       Кюхён это чувствует сразу.       Гримёрка скатывается в привычный после выступления хаос: Йесон пытается аккуратно сложить костюм и сразу сдаётся, Шиндон смеётся громче всех, Ынхёк кидает в Донхэ носок, Шивон продолжает спорить, не снижая тона.       Хичоль проходит через всё это без усилий, как будто заранее знает, где окажется каждый человек, и в итоге устраивается на подлокотнике рядом с Кюхёном, слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью.       От него тянет лёгким араматом лака для волос, смешанным с чем-то тёплым.       Большой палец Хичоля проходит по его собственной нижней губе, размазывая остатки бальзама, и это движение оказывается слишком заметным, слишком медленным.       Кюхён следит.       — У тебя опять это лицо, — тихо говорит Хичоль, наклоняясь ближе, и его колено легко касается бедра Кюхёна, почти невесомо. — Как будто ты бровями пытаешься решить уравнение.       — Может, и пытаюсь, — отвечает Кюхён, не отводя взгляда.       Голос выходит ниже, чем планировалось, и он это слышит сам.       Хичоль тоже.       — Конечно. А я тогда английская королева, — отвечает он, чуть растягивая слова.       Он цепляет мизинцем мизинец Кюхёна — почти невинно, будто случайно.       И не отпускает.       Шум вокруг отходит на второй план, становится фоном.       Хичоль не отстраняется. Наоборот, его пальцы сдвигаются, обхватывая запястье Кюхёна, прижимая его руку к дивану чуть сильнее, чем нужно.       — Опять, — говорит он уже тише, почти вполголоса.       Он наклоняется ещё ближе, сокращая расстояние до границы, за которой это уже нельзя списать на случайность.       — Пялишься на мой рот, как будто он тебе должен.       Кюхён чувствует, как сжимается горло, но взгляд не отводит, будто проверяет себя.       — Может, и должен.       Пауза короткая, но в ней слишком много всего, чтобы её игнорировать.       Хичоль удивлённо замирает почти незаметно.       Когда он снова улыбается, это уже медленнее, внимательнее.       — Серьёзно? — спрашивает он тише, чем раньше.       Голос становится острее.       Пальцы чуть сильнее сжимаются на запястье.       — И сколько я тебе должен? Целое состояние, наверное. Моральный ущерб за годы. — Можешь в суд подавать.       — Начать с процентов? — спокойно отвечает Кюхён.       Тихий выдох.       — О, да ты решил поиграть, — говорит Хичоль, и в голосе появляется интерес, уже не поверхностный.       Настоящий.       — Осторожно, Кюхён, — он наклоняется ещё ближе, почти вплотную. — Я не люблю, когда со мной играют и не выигрывают.       На секунду это перестаёт быть шуткой.       И Кюхён это чувствует.       Но не отступает.       — Тогда не проигрывай.       Тишина между ними натягивается, становится плотной, почти ощутимой.       Хичоль смотрит дольше, чем нужно.       Дольше, чем безопасно.       И затем резко отстраняется, как всегда, возвращаясь в привычный ритм.       — Кстати о долгах! — бросает он уже в комнату, легко, будто ничего не было. — Кто платит за ужин?       Комната снова оживает — Шиндон смеётся, Итык что-то кричит, Ынхёк подхватывает.       Хичоль уходит куда-то в сторону, перекидывается парой фраз Донхэ, смеётся.       Бутылка воды касается колена Кюхёна. Он поднимает взгляд — Рёук смотрит на него слишком внимательно, чуть прищурившись.       — Ты в порядке? — спрашивает он негромко.       Кюхён кивает.       — Потому что если ты собираешься так смотреть на его рот, — продолжает Рёук, устраиваясь рядом и понижая голос, — делай это хотя бы не у всех на виду.       Кюхён давится воздухом.       Рёук только ухмыляется, явно довольный реакцией.       По другую сторону комнаты Хичоль уже снова в центре внимания — одна нога на стуле, он что-то рассказывает с размахом, и свет ловит линию его шеи, когда он смеётся.       Кюхён сжимает пальцы, ощущая, как это застревает где-то внутри.       И в этот момент Хичоль вдруг смотрит на него.       Быстро.       Точно.       — Кюхённи, — тянет он, как будто ничего не было. — Разреши спор. Пельмени — это суп?       Комната стонет.       — Только не снова…       — Философский вопрос, — небрежно отмахивается Хичоль, направляясь к нему, и в голосе уже слышится привычная насмешка. — Если внутри бульон, это же суп или мы все себя обманываем?       Кюхён выдыхает через нос.       — Это пельмени, которые притворяются супом.       Хичоль тихо смеётся, чуть склоняя голову, будто рассматривает его под новым углом.       — Значит, внутри всё-таки есть что-то настоящее, — говорит он, почти задумчиво.       Короткий взгляд — быстрый, но цепкий.       — Надо просто добраться.       На секунду это звучит слишком не про еду.       Кюхён чувствует это сразу.       — Рискуешь разочароваться, — отвечает он тише, чем собирался.       Хичоль усмехается.       — Я не из тех, кто боится проверить.       Он наклоняется чуть ближе, почти незаметно.       — Или ты сейчас пытаешься меня предупредить?       — Считай, что это акт доброй воли.       — Не верю, — сразу отзывается Хичоль. — Ты не настолько щедрый.       И снова — шаг назад.       — Ладно, философы, — бросает он уже громче. — Кто-нибудь ещё хочет превратить ужин в диссертацию или мы всё-таки пойдём есть?       Гримёрка снова взрывается шумом.       Разговор растворяется.       Но ощущение от него — нет.       Оно остаётся.