Дышать тобой задыхаться

Задумывался ли хоть кто-нибудь хоть раз о том, что значит «невзаимная любовь»? С чего вообще люди взяли, что любовь может быть невзаимной? Люди влюбляются во что-либо каждый день, час и минуту. Каждый чёртов день. Год за годом. Но почему-то считают, что любовь может быть невзаимной. А какая она вообще – эта ваша невзаимная любовь? Это больно? Ну, физически там? Душевно? А что такое душа, кто-нибудь думал? И зачем мы вообще здесь? Зачем нам этот мир, люди, которые нас окружают по тем или иным причинам? Вот и Жан не знал. Темнота коробки, куда его засунул Рико давила на него не только сверху, от вещей, которыми Морияма его закидывал. Душила не только темнотой и теснотой, невозможностью элементарно сходить в туалет. Его душили собственные мысли. Он не знал, кто сказал Рико об этом, но точно догадывался. И Морияма решил его вылечить. И сейчас Жан здесь – пытается подавить очередной выматывающий приступ кашля, пытается дышать, чтобы не накрыла паническая атака. Пытается просто «быть послушным», чтобы его выпустили отсюда. Мир казался весьма сюрреалистичным – он не знал сколько конкретно провёл времени в этом месте, в этой комнате. По началу он старался считать, но это оказалось сложнее, чем он думал. За это время он слышал голос Дэя чаще, чем хотел бы. И это лишь провоцировало удушье и кашель. Особенно, когда Кевин подходил к нему и пытался что-то сказать. Жан честно пытался убедить себя, что не слушает. Но он слышал. Тихий французский, когда Рико не было рядом. Кевин пытался его утешить, поговорить, но Жан просто не мог, задыхаясь. Его жизнь в этом месте превратилась в цикл из короткого сна, приступов удушья и паники. В конце концов Морияма сжалился. Жан не понял когда, но быстро очнулся, ощутив, как в спину ударил напор холодной воды. Он сжал зубы, чтобы не прошипеть проклятия. Зажмурил глаза – свет ламп отвратительно резал их после дней заточения в темноте. Но сейчас Моро явно ощущал, что может дышать. Функционировать нормально тело отказывалось, хоть он и предпринимал попытки. Он слышал тихие ругательства на японском, но перевести их не мог. Последнее, что запомнил Жан были чьи-то руки, которые тащили его не понятно куда.

***

– Какого хуя, Моро? – злился Рико. И Жан пока не знал, как ему реагировать на взбешённого капитана. Медосмотры были базой для спортсменов. Но кто же знал, что в этом году у него будут такие проблемы. – Я спросил у тебя «какого хуя»? – повторил Морияма. И теперь Жан, кажется, понимал, что от него действительно ждут ответа. – Я не знаю, – тихо проговорил он, не поднимая головы. Волосы закрывали его лицо, но Рико всё равно прицельно залепил ему пощёчину. Жан пошатнулся, но быстро вернулся на место, игнорируя звон в ухе. И ужасно саднящую кожу. Жан облизал губы и ощутил металлический привкус крови. Что ж. – Не знает он. С тобой что, плохо обращаются? – Рико сам поднял голову Жана, больно потянув за волосы. – Что же ты неженка такая, м? – чёрные глаза напротив явно гипнотизировали. Но Моро чётко видел какой гнев там плещется, и прекрасно знает, что Рико удивительно держится сегодня. Моро ощутил, как натягивается кожа головы – терпением Рико был точно обделён. – Обращаются так, как я того заслужил, капитан, – почти процедил Жан. Почти, потому что знает, что с Рико так разговаривать нельзя. Его подростковый бунт покинул его уже достаточно давно. Рико дёрнул рукой, высвобождая её из чужих волос. – Пеняй на себя, если не сможешь играть. Позорище, – презрительно проговорил Морияма, покидая комнату. Кевин, как верная собачонка, конечно, пошёл за ним. Но остановился буквально на секунду, аккуратно дотронувшись до плеча Моро и осторожно ему улыбнулся. Стоило двери за ними закрыться, Жана скрутило в болезненном приступе кашля. Врачи сказали, что у него бронхит – по одному грёбаному рентгену. Моро не говорил, что кашляет – это же просто кашель. Температуры у него не было, какого-либо другого недомогания тоже. Только затяжной кашель и привкус металла во рту. Он сам даже не помнит, когда это началось. Он уже смирился – вот на столько давно это происходит. Да и некогда ему на такие мелочи обращать внимание. Он занят выживанием.

***

Но приступы кашля усиливались. Касания Кевина, даже на тренировках, даже через одежду и защиту жгли кожу. И поднимали волну непонятного тепла внутри. Жан глотал собственную кровь и явно не понимал, почему лекарства не помогали. Не так чтобы его сильно-то лечили – в гнезде вообще никого не лечили, но иммунитет же должен был справиться сам? Рано или поздно. Наверное. А потом Жан выкашлял тонкий продолговатый белый лепесток. Весь в его собственной крови – посторонний предмет разрывал глотку изнутри. И Жан знал, чувствовал – этой хуйни у него внутри очень много. Она давит на грудь, сжимает лёгкие и не даёт нормально дышать. Он смыл этот лепесток в раковину, прошипев тихое «merde», сплюнул горькую кровавую слюну, и медленно выдохнул, лишь мельком подумав, что превращается в чёртову клумбу. Но продолжать думать об этом он не будет.

***

Следующий приступ затяжного кашля скрутил его, когда он был в комнате. Жан только успел закрыть дверь, вернувшись от Кевина, как лёгкие и глотку обожгло. Жан пытался сконтролировать этот спазм, но это была провальная затея. Ноги тоже не особо его удержали. Он упал на колени, обхватив себя ладонями за плечи. Уткнувшись лицом в образовавшийся треугольник из рук, он кашлял до слёз и шума в ушах. Окровавленные лепестки падали ему под ноги, липли к рукам, губам, лицу и одежде. Слишком много. Жан задыхался от них, от боли внутри. Приступ прекратился, когда сил почти не осталось. Он лежал на полу, испачканный в крови и слезах. И чувствовал бутон на языке. Но не мог его достать – на столько не было сил. И чувствовал он себя отвратительно.

***

– Эй, Джонни, давай, просыпайся, – Зейн тряс Жана за плечо, пытаясь привести его в чувства. Видимо вернулся от своей девушки. И не особо вовремя. – Что за херня у тебя здесь произошла? – сразу же спросил он, когда увидел, что Моро всё же очнулся. Жан посмотрел на него исподлобья и дёрнул плечом, чтобы убрать чужую руку с себя. Он не ответил. Не мог. Стебель всё ещё давил на глотку и язычок сзади. В итоге Жана вывернуло желчью и желудочным соком прямо на пол комнаты. С содержимым пустого желудка также вышел и стебель чёртового цветка. Дерьмо. Какое же это дерьмо. Моро откашлялся, сплюнув туда же – всё равно ему убирать, так какая разница? – и ещё раз зло посмотрел на Зейна. – Не вздумай кому-то сказать, – хрипло проговорил он, вытирая рот рукой. – Ты в порядке? – спросил Зейн. Жан хмыкнул. Тупой вопрос. Такой же тупой как всё в этом месте. – В полном порядке, – ответил он, выползая из комнаты – тело всё ещё отказывалось нормально функционировать. Но ему нужно убрать, что он наделал, так что он направился в каморку с тряпками. И умыться – кожу чем-то отвратительно стягивает. Был ли Моро в восторге, глянув на себя в зеркало? Нет. Нос и рот были испачканы брызгами крови, шея тоже. Где-то больше, где-то меньше. Во рту стоял отвратительный привкус кислоты и травы. Что же это за херня такая?

***

Неосознанно Жан стал избегать Кевина. Любое совместно проведённое время с ним потом рождало идиотские цветы, лепестки, бутоны. Они были окрашены белым, какие-то розовым. И кровью. Всегда кровью. Но чем меньше Жан уделял времени Кевину, тем лучше ему было. Или так казалось. Или он сам же себя в этом убеждал. Но видеть Кевина ему не хотелось. Совсем. В какой-то момент Жан даже подумал, что выздоровел наконец. Но у Дэя, кажется, был другой план. Потому что они с Моро «давно не практиковали французский» и потому что «ты что, избегаешь меня?». А он не избегал. Конечно нет, вы что. Однако одного вечера рядом с Кевином было достаточно, чтобы приступы удушья и кашля вернулись. Жан ненавидел это. Ненавидел эти дурацкие цветы, это тепло в груди рядом с Дэем, эту боль, которую он испытывал после. И цветы изменились. Цвет лепестков стал красным. Теперь, откашливая их, не было видно крови. Но терпкий вкус розы, вперемешку с кровью, сопровождал его везде. Чёртов Дэй со своим французским, чёртово дебильное экси и вся эта идиотская жизнь. Жан честно не знал где же он так согрешил и за что расплачивается своим состоянием и жизнью. Но он начал привыкать. Самое отвратительное во всей ситуации. Он начал привыкать к кашлю до слёз и крови, к тому, что задыхается. И к тому, что теперь он буквально клумба. Но иногда его организм выдавал прекрасные ромашки и розы, которые он растаптывал и смывал в унитаз, размазывая слёзы по щекам. И, конечно, теперь от него пахло этими цветами. И Кевин заметил. Жан никогда не говорил Дэю, что тактильный. Но с появлением этих идиотских цветов и присущего им запаха, Кевин проявлял французу больше внимания. Сначала Моро думал «да какого хрена?», шипел и отбрыкивался. А потом смирился. Как со всем, что происходит в гнезде. Пока никто не видит даже сам подставлялся под поглаживания. И плевать хотел, что потом будет подыхать от рвущих грудную клетку цветов. В моменте, сейчас, здесь, с Кевином, ему так хорошо, что он готов терпеть это ровно столько, сколько понадобится. Плевать на эти цветы, на эти тепло и тесноту в груди. На всё наплевать, пока Дэй рядом, пока Жан получает подобие нежности и ласки. Они необходимы ему, он жаждет их, он так скучал по простой телесности. – Жан? – тихо позвал Кевин, засыпающего на его плече француза. – М? – откликнулся тот, поднимая глаза на Дэя. Жан действительно почти заснул. Рико отсутствовал в гнезде уже пару дней, Зейн позвал в их комнату свою девушку, а Жана украл Кевин. Не так, чтобы Моро сопротивлялся – ему бы в любом случае пришлось куда-нибудь свалить, потому что смотреть и слушать сношающуюся парочку ему вовсе не улыбалось. – У тебя лепестки в волосах. – А? – Жан сначала не понял. Он вроде всё убрал после прошлых приступов. Что-то пропустил? – Ты пахнешь цветами, будто натёрся ими. – Какого чёрта, Кевин? – не понял он, усаживаясь на постели. Жан хмурил брови и упёр недовольный взгляд на Дэя, сложив руки на груди. – Было бы лучше, если бы я пах чем-то хуже или что? Ещё скажи, что у тебя аллергия, – Жан не понимал, почему слова Кевина о его запахе так его задели, чтобы переходить на некоторую грубость, но вырвавшихся слов обратно не возвратишь. – Нет, аллергии у меня нет, – Кевин смотрел на Жана снизу вверх. А потом чуть улыбнулся ему, показав зажатый в пальцах лепесток белой розы. – Но у тебя реально в волосах лепестки. Жан недовольно фыркнул, выхватывая из-под чужой головы подушку и накрывая ей лицо Кевина. – Обманщик. У таких как ты язык отсыхает, – тихо шипел Жан, надавливая на подушку сверху и ощущая смех Дэя. А Кевин и не особо-то сопротивлялся чужим действиям. Ну, решил подшутить, что в этом плохого? От маленькой перепалки более плохими друзьями чем есть сейчас они всё равно не станут. Жан зажал Кевина под собой, фиксируя того на месте. Кевин пробурчал что-то непонятное, вроде «убирай подушку» и пару раз не сильно стукнул Жана по запястью, чтобы привлечь его внимание. Жан, конечно, убрал. Но щеки Дэя, пока он был зажат подушкой, зарумянились. Жан не успел. Опять не успел. Он закашлялся, закрывая одной рукой рот, а второй держась за шею. И подорвался с постели так, будто она была раскаленным металлом. Он выбежал из комнаты Дэя, бегом направляясь в туалет. И не заметил, как оставил пару красных лепестков на кровати. Зато их заметил Кевин.