Пурпурный яд: Поцелуй Вонки

Идея с золотыми билетами родилась не из щедрости. Она родилась из скуки — той особой, ядовитой, разъедающей душу скуки, которая поражает абсолютных монархов, когда все враги повержены, а подданные покорно ползают на брюхе, не смея поднять глаз. Эта скука была хуже любой болезни, хуже любой катастрофы, потому что она лишала жизнь всякого вкуса, делая её пресной, как неподслащённый шоколад. Вонка сидел в своём кабинете, перебирая стопку некрологов. Слагворт наконец-то умер — сердце отказало прямо во время званого ужина, и никто ничего не заподозрил. Последний из трио предателей. Последний, кто помнил Вонку не богом, а человеком. Последний, кто мог бы посмотреть на него без страха или обожания. С его смертью в мире не осталось никого, кто знал бы Вилли настоящим — со всеми его слабостями, сомнениями и ошибками. И это навевало чёрную, беспросветную тоску. — Мне нужен наследник, — произнёс Вонка в пустоту, и умпа-лумпы, драившие пол в коридоре, на мгновение замерли, словно испуганные зверьки. Они научились различать интонации хозяина с той же точностью, с какой определяли температуру карамели. Эта интонация — холодная, мечтательная, с лёгким привкусом предвкушения — не предвещала ничего хорошего. Наследник. Не в юридическом смысле — плевать он хотел на законы о наследовании, написанные скучными людьми в скучных кабинетах. Наследник в смысле высшем, почти библейском. Сын. Ученик. Продолжатель дела. Чистый лист, на котором можно написать симфонию из шоколада, страха, восторга и абсолютной, безоговорочной власти. Вонка перебрал в уме всех детей города. Сыновья банкиров — избалованные, жирные, с рыбьими глазами. Дети политиков — лживые с пелёнок, научившиеся улыбаться раньше, чем ходить. Отпрыски рабочих — неотёсанные, тупые, способные лишь на физический труд. Нет. Никто не подходил. Ни одна душа в этом унылом городишке не обладала тем, что он искал, — искрой, которую можно раздуть в пламя. И тогда он решил: пусть судьба выберет сама. Точнее — пусть все думают, что выбирает судьба. Иллюзия выбора всегда действует на толпу гипнотически. Пять билетов. Пять золотых прямоугольников, спрятанных в шоколадных плитках, которые разойдутся по всему миру. Ажиотаж, истерия, толпы, штурмующие магазины, обезумевшие от жадности родители, скупающие ящиками шоколад в надежде, что один из них окажется заветным. Идеальный спектакль. Идеальное прикрытие. Разумеется, ни один билет не попал в случайные руки. Умпа-лумпы, обученные ювелирной работе, вкладывали их в заранее отмеченные плитки, которые отправлялись по конкретным адресам. Жадный мальчик из Германии, сын мясника, который слопает всё на своём пути и первым вылетит с экскурсии. Избалованная дочь орехового магната — отличный пример того, что бывает с теми, кто считает себя выше правил. Рекордсменка по жевательной резинке — фанатичка, помешанная на бессмысленных достижениях. Техногений, чьи родители позволяют ему всё, — пусть попробует перехитрить систему, которая пережуёт его и выплюнет. И пятый билет. Тот самый. Предназначенный мальчику по имени Чарли Бакет. Вонка навёл справки. Бедная семья. Отец — рабочий на фабрике зубной пасты, мать — домохозяйка, четверо стариков-дедушек и бабушек в одной кровати. Классическая история добродетельной нищеты. Мальчик вежлив, послушен, непритязателен. Мечтает о шоколаде, но не ноет, когда его нет. Идеальный материал. Податливый, как разогретый марципан. — Посмотрим, — прошептал Вонка, разглядывая фотографию Чарли, добытую его осведомителями. Мальчик смотрел в объектив серьёзно и доверчиво. — Посмотрим, что из тебя можно вылепить.

***

День экскурсии Вонка помнил смутно — как помнят генеральную репетицию спектакля, который режиссировал годами. Всё шло по плану, с предсказуемостью часового механизма. Четверо детей один за другим совершали предсказуемые ошибки, за которые следовали столь же предсказуемые — для Вонки — наказания. Раздувшийся мальчишка, унесённый в шоколадную реку. Фиолетовая девочка, которую покатили выжимать, как перезрелый фрукт. Дочь орехового короля, провалившаяся в мусоропровод. И зубастый техновундеркинд, уменьшившийся до размеров шоколадного батончика. Каждое исчезновение Вонка комментировал с показным равнодушием, а сам наслаждался. Не смертями — смерти там не было, он пока ещё не позволял себе роскоши убивать детей открыто. Наслаждался реакцией оставшихся. Их ужас был осязаем, его можно было черпать ложкой и поливать им вафли. Но главное блюдо ждало в конце. Чарли. Единственный уцелевший. Мальчик, который не хватал, не требовал, не капризничал. Мальчик, чьи глаза всё ещё светились наивным восхищением, несмотря на кошмар, развернувшийся перед ним. Они стояли в лифте из стекла, взлетая над фабрикой, и Вонка произнёс заготовленную речь. Фабрика достанется Чарли. Но с одним условием: он должен уйти из семьи. Оставить этих жалких стариков, этих убогих родителей, эту лачугу, которая вот-вот рухнет под тяжестью снега. Бросить их — и шагнуть в вечность. Мальчик колебался ровно секунду. — Нет, — сказал он. Тихо, но твёрдо. И Вонка впервые за много лет почувствовал нечто похожее на удивление. — Нет? — переспросил он, и стеклянные стены лифта отразили его улыбку, которая на этот раз не достигла глаз. — Ты отказываешься от фабрики? От всего этого? Ради кучки немощных стариков? — Они моя семья, — ответил Чарли. — Без них всё это не имеет смысла. Вонка смотрел на него долго. Очень долго. Умпа-лумпы, работавшие этажом ниже, инстинктивно притихли — словно звери, почуявшие приближение грозы. — Похвально, — произнёс он наконец, растягивая гласные. — Похвально и глупо. Но я не привык слышать «нет», Чарли. Это слово… не из моего лексикона. И уж точно не из лексикона тех, кто стоит в моём лифте. Он нажал кнопку, и лифт понёсся вниз. — Я дам тебе время подумать, — бросил он, когда створки открылись у выхода с фабрики. — Неделю. А потом мы вернёмся к этому разговору. Чарли вышел. Вонка остался в лифте, глядя на удаляющуюся фигурку. Его пальцы в фиолетовых перчатках барабанили по набалдашнику хрустальной трости, доверху наполненной радужными конфетами — единственный признак раздражения, который он себе позволил. — Неделю, — повторил он шёпотом. — А потом я заберу своё.

***

Человека, которого нанял Вонка, звали Гаррет. Бывший военный, бывший наёмник, ныне — никто. Такие люди удобны: у них нет связей, нет принципов, нет будущего. Только цена. Гаррет стоил дёшево, потому что уже почти допился до могилы, и Вонка был единственным, кто согласился дать ему работу. — Сжечь, — проинструктировал Вонка, протягивая конверт с деньгами и фотографию дома Бакетов. — Всю эту жалкую лачугу. Дотла. Чтобы ни одной живой души. — А мальчишка? — спросил Гаррет, пересчитывая купюры. — Мальчишка должен выжить. Он мне нужен. — Один? Вся семья сгорит, а он один выберется? Подозрительно. — А вот это, — Вонка наклонился ближе, и Гаррет невольно отшатнулся, хотя был на голову выше и вдвое тяжелее, — уже не твоя забота. Сделай так, чтобы он выбрался. Остальное — моя работа. И, Гаррет… если с мальчиком что-то случится, я найду другого исполнителя. А ты найдёшь весьма неприятный конец. Ты же пробовал мои леденцы? Гаррет пробовал. Поэтому сделал всё в точности. Пожар начался ночью. Старый деревянный дом на окраине города вспыхнул, как спичечный коробок. Соседи потом рассказывали, что пламя было видно за три квартала, что стёкла лопались с таким звуком, будто кто-то стрелял, что крики, доносившиеся изнутри, были страшнее любого пожара. Чарли вытащили из-под обломков пожарные. Он стоял на коленях в грязи, покрытый сажей, и смотрел, как рушится крыша, под которой остались мама, папа, дедушка Джо, бабушка Джозефина, дедушка Джордж и бабушка Джорджина. Шесть человек. Шесть гробов, сложенных из обугленных балок. Он не плакал. Он просто смотрел. Глаза, которые ещё недавно светились восхищением при виде шоколадного водопада, теперь были двумя чёрными дырами, в которых не осталось ничего, кроме пепла. А потом к нему подошёл человек в длинном чёрном пальто. — О, мой мальчик, — голос Вонки сочился фальшивым состраданием, как дешёвая патока, — какая трагедия. Какая невосполнимая потеря. Я услышал новости и сразу приехал. Бедное дитя. Тебе ведь теперь некуда идти. Чарли поднял голову. Их взгляды встретились. И в этот момент что-то сломалось в мальчике окончательно — потому что он понял. Не умом, а тем древним, животным чутьём, которое спит в человеке до поры. Он понял, кто стоял за пожаром. Но он ничего не сказал. Просто смотрел. — Едем. — Вонка протянул руку в безупречно чистой перчатке. — Фабрика ждёт своего наследника. И Чарли, потому что ему действительно было некуда идти, потому что холод уже пробирался под мокрую одежду, потому что мир в один миг рухнул и оставил после себя только пепел, — Чарли взял эту руку.

***

Реальность фабрики оказалась не похожа на экскурсию. На экскурсии всё пело, сверкало и улыбалось. Теперь, когда Чарли жил здесь, маски спали. Шоколадный водопад по-прежнему тёк, но теперь мальчик видел, какой ценой это даётся. Умпа-лумпы работали посменно — двенадцать часов дневная, двенадцать ночная. Четырнадцать, если партия срочная. Шестнадцать, если Вонка был не в духе. Они спали в подвальных каморках, больше похожих на клети. Ели остатки с господского стола и отходы производства — шоколадную стружку, засохшую карамель, бракованные леденцы. Их платой были какао-бобы, и Вонка всегда находил способ урезать жалование. За нерасторопность. За грязь. За взгляд, который показался ему недостаточно почтительным. — Они же умирают, — сказал однажды Чарли, увидев, как двое умпа-лумпов выносят тело третьего — крошечное, скрюченное, почти невесомое. — Все умирают, — пожал плечами Вонка, помешивая что-то в колбе. — Это естественный процесс. Знаешь, сколько людей умерло на планете за время нашего разговора? Тысячи. Десятки тысяч. А этот конкретный умпа-лумпа прожил на три года дольше, чем прожил бы в своих джунглях, где его сожрала бы какая-нибудь анаконда. Я подарил ему эти три года. Я — благодетель. — Вы заставляете их работать как рабов. — Рабов? — Вонка обернулся, и в его глазах мелькнуло искреннее изумление. — Дорогой мой, ты неправильно употребляешь слова. Раб — это тот, кого заставляют. А они счастливы. Ты видишь, чтобы кто-то бунтовал? Жаловался? Просился обратно? Чарли молчал. Ответа у него не было. — Вот именно. — Вонка вернулся к колбе. — А теперь иди, у тебя урок. Ты должен выучить таблицу экстрактов. Я проверю через час. Уроки. Ещё одна форма пытки, изобретённая Вонкой. Он учил Чарли всему — химии, биологии, фармакологии, — но каждая лекция была пропитана ядом его мировоззрения. Он не просто объяснял формулы; он вдалбливал философию. Люди — скот. Мораль — выдумка слабых. Единственная ценность — власть. Чарли слушал, кивал, записывал. А по ночам лежал без сна в своей комнате — роскошной, обитой шёлком, заставленной сладостями, — и вспоминал лица родных. Мама, склоняющаяся над кастрюлей с капустным супом. Папа, устало улыбающийся после смены. Дедушка Джо, рассказывающий истории о фабрике — старой, доброй фабрике, которая пахла ванилью и чудом. Каждое воспоминание было ножом в сердце. Каждая мысль о том, что их больше нет — а он здесь, в золотой клетке, — разъедала изнутри.

***

Худшее происходило по вторникам. Вторник Вонка называл «днём экспериментов». В эти дни он спускался в подвальные лаборатории, куда допускались только избранные умпа-лумпы и Чарли. Потому что Чарли должен был учиться. Должен был видеть. — Искусство требует жертв, — говорил Вонка, застёгивая лабораторный халат поверх своего фиолетового сюртука. — А я… я всегда совершенствую вкус. Ты готов? Чарли не был готов. Но кивал. Первый эксперимент, который он увидел, был с новой жевательной резинкой. Вонка хотел создать вещество, которое меняло бы не только вкус, но и эмоциональное состояние. От уныния к радости, от страха к храбрости, от любви к ненависти — полный спектр в одной пластинке. Испытателем был умпа-лумпа. Молодой, почти ребёнок. Ему дали пластинку — крошечную, с горошину. Первые тридцать секунд он улыбался. Потом начал смеяться. Потом смех перешёл в крик, а крик — в конвульсии. Через пять минут он лежал на полу, пуская розовую пену изо рта. Ещё через минуту перестал дышать. Вонка склонился над телом, постучал карандашом по зубам: — Передозировка эмоций. Интересно. Очень интересно. Запиши, Чарли: уменьшить концентрацию эндорфинового экстракта на треть. Нет, на две трети. И добавить стабилизатор. Возможно, молочную кислоту. Или цианид, чтобы не мучился. Посмотрим. Он выпрямился, взглянул на Чарли. В глазах мальчика стояли слёзы. — Ты расстроен? — удивился Вонка. — Почему? Мы узнали что-то новое. Ценой всего одной жизни. Это выгодный обмен. Спроси любого генерала. Спроси любого врача. Спроси любого, кто двигал прогресс. Искусство и наука требуют одного и того же: смелости переступать через трупы. — Это был живой человек, — прошептал Чарли. — Это был умпа-лумпа, — поправил Вонка. — Разница существенная. Они плодятся быстро, живут недолго и всё равно умирают. В джунглях его бы сожрали. Здесь он умер ради науки. Это повышение статуса, если вдуматься. А теперь хватит рефлексии. Уберите здесь, — бросил он подручным. — И принесите следующего. У нас ещё пять формул на тестирование. Чарли выбежал из лаборатории. Его вырвало прямо в коридоре — вязкой смесью шоколада и ужаса. С тех пор вторники стали для него днём, когда он учился не дышать. Но хуже опытов было то, что говорил Вонка после. — Ты привыкнешь, — сказал он однажды вечером, когда они ужинали в его личных покоях. На столе стояли изысканные блюда, к которым Чарли не притронулся. — Все привыкают. Я привык. Мои конкуренты привыкли. Умпа-лумпы привыкли. Человеческая психика пластична, как ириска. Стоит её немного разогреть — и она принимает любую форму. Через год ты будешь смеяться над своими сегодняшними терзаниями. — Не буду, — сказал Чарли. — Будешь, — Вонка улыбнулся. — Это не угроза. Это констатация факта. Я уже вижу в тебе изменения. Ты стал жёстче. Взгляд острее. Ещё немного — и ты поймёшь, что все эти «живые люди» и «невинные жертвы» — всего лишь слова. Слова, придуманные слабаками, чтобы защититься от сильных. А мы с тобой, Чарли… мы с тобой сильные. Или станем ими. — Он протянул бокал с чем-то пузырящимся и фиолетовым. — Выпей. Это поможет уснуть. Чарли не взял бокал. Вонка не настаивал. — Как хочешь. — Он осушил бокал сам. — Но помни: моё терпение не бесконечно. Ты здесь, потому что я выбрал тебя. Ты живёшь в роскоши, о которой твоя семья не могла и мечтать. Ты получаешь образование, которое стоит дороже, чем весь тот жалкий квартал, где ты вырос. Взамен я прошу немногого. Послушания. Уважения. И готовности учиться. — Чему? — спросил Чарли. — Как убивать безнаказанно? — И этому тоже. — Вонка посмотрел на него почти с нежностью. — Но главное — как жить. По-настоящему жить, а не существовать, как все эти серые людишки за воротами. Ты ещё слишком мал, чтобы понять. Но поймёшь. Я обещаю.

***

Чарли начал планировать побег на третьем месяце. Он изучил маршруты патрулей умпа-лумпов. Выяснил, что в восточном крыле есть старая вентиляционная шахта, ведущая к реке. Узнал, что по вторникам, когда Вонка погружён в эксперименты, охрана слабее всего. Он ждал ещё две недели. Копил еду. Прятал тёплую одежду. Репетировал каждый шаг, каждое движение — пока не выучил свой маршрут лучше, чем таблицу экстрактов. В ночь побега он не спал. Лежал в темноте, глядя в потолок, и слушал, как фабрика дышит — гудит конвейерами, булькает чанами, стонет трубами. Где-то в подвалах, возможно, прямо сейчас умирал очередной умпа-лумпа, и его смерть становилась строчкой в лабораторном журнале. Чарли встал в три часа ночи. Бесшумно оделся. Открыл окно — замок он смазал маслом ещё неделю назад, и теперь он поддался без единого звука. Карниз был скользким от сахарной пыли, но Чарли прошёл его, прижимаясь спиной к стене. Потом — прыжок на крышу соседней пристройки. Перекат. Ещё один карниз. До вентиляционной шахты он добрался через сорок минут. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали, но не от холода — от почти невыносимого ощущения свободы, которая была уже близко. Лезть вниз было страшно. Шахта уходила вертикально, и он не видел дна. Но он слышал внизу шум реки — значит, расчёты верны. Чарли перекрестился — бабушка научила его этому жесту, и теперь он показался ему единственной нитью, связывающей с прежней жизнью, — и полез. Спуск занял вечность. Стены шахты были покрыты плесенью и чем-то липким, отдалённо напоминающим сироп. Несколько раз он срывался и ловил себя на крошечных выступах, сдирая кожу с ладоней. Но он не останавливался. Когда ноги наконец коснулись земли, он не поверил. Пощупал гравий под подошвами. Вдохнул воздух — холодный, пахнущий рекой и свободой. И побежал. Он бежал всю ночь и весь следующий день. Прятался в придорожных кустах, когда слышал шум машин. Пил из ручьёв. Ел то, что захватил с собой, — жалкие крохи, которых хватило бы дня на три. К вечеру второго дня он понял, что оторвался. Что его не преследуют. Что он свободен. И только тогда он позволил себе заплакать. Сидя под старым мостом, в грязи и холоде, он рыдал — не от страха, не от облегчения, а от чудовищной, невыносимой правды: бежать-то он сбежал, но идти ему было некуда. Семья мертва. Дом сожжён. Друзей нет. Денег нет. Он — тринадцатилетний мальчик в изорванной одежде, один против всего мира. И единственный человек, который мог бы его приютить, — чудовище, от которого он только что сбежал. Но даже так. Даже с перспективой голодной смерти под забором — это было лучше, чем фабрика.

***

Вилли Вонка узнал о побеге через четыре часа. Четыре часа — время, которое умпа-лумпы боялись подойти к его кабинету с плохими новостями. Потому что хозяин в гневе был страшен, и каждое существо на фабрике знало это на генетическом уровне. Когда дверь наконец открылась — тихо, робко, словно извиняясь за сам факт своего существования, — и старший умпа-лумпа прошептал слова, которых Вонка ждал меньше всего, — тишина, наступившая за ними, была хуже крика. — Ушёл? — переспросил Вонка. Голос был мягким. Слишком мягким. Так мягко ступает хищник перед прыжком. — С-с-сбежал, хозяин. Ночью. Мы проверили камеры, он выбрался через вентиляцию. Мы уже ищем, но… Вонка поднял руку. Умпа-лумпа осёкся. — Значит, сбежал, — повторил Вонка, пробуя слово на вкус. Оно было горьким. Неприятным. Чуждым. Он не привык, чтобы от него сбегали. Обычно бежали в другую сторону — к нему, к его деньгам, к его славе. А этот мальчишка, этот никчёмный щенок, которого он вытащил из грязи, которому он дал крышу, еду, образование, будущее… этот неблагодарный, тупой мальчишка посмел его отвергнуть. Не просто посмел. Сделал это. Звук разбившейся колбы заставил умпа-лумпу подпрыгнуть на месте. Потом полетел стул. Потом — стол. Вонка крушил кабинет с методичностью, которая пугала больше, чем любая истерика. Он не кричал. Он просто дышал — глубоко, размеренно, — и каждое его движение было выверенным актом разрушения. — Найти, — сказал он, когда крушить стало нечего. — Поднять всех. Наших людей в городе, в полиции, везде. Вывернуть этот жалкий городишко наизнанку. Я хочу, чтобы каждая крыса в округе знала: тот, кто найдёт мальчишку, получит десять лет жизни в шоколаде. Тот, кто его спрячет, — десять лет в таком аду, которого даже мои конфеты не подарят. — Будет исполнено, хозяин. — Иди. Через три дня частный детектив, работавший на Вонку, сообщил: мальчика видели на границе округа. Двигается на юг. Ночует в сараях, питается подаянием. Выглядит измождённым. — Привезти, — приказал Вонка. — Без шума. Без свидетелей. Ты и твои люди. Получите втрое больше обычного. Но если хоть волос упадёт с его головы — пеняйте на себя. Операция заняла сутки. Чарли взяли на просёлочной дороге, когда он пытался поймать попутную машину. Двое крепких мужчин в штатском, микроавтобус без номеров, мешок на голову. Никакого героического сопротивления — мальчик был слишком слаб, чтобы бороться. Когда его втолкнули в кабинет Вонки, он едва стоял на ногах. Одежда висела клочьями. Под глазами залегли тени, каких не было даже в самые голодные дни его прежней жизни. Но взгляд — взгляд остался прежним. Загнанным, но не сломленным. Вонка сидел за новым столом — старый восстановлению не подлежал, — сложив пальцы домиком. Он долго смотрел на Чарли. Изучал, как изучают сломавшийся механизм — пытаясь понять, где именно произошла поломка. — Я разочарован, — произнёс он наконец. Чарли молчал. — Нет, не так. Я глубоко разочарован. Ты даже не представляешь, Чарли, сколько сил я в тебя вложил. Времени. Средств. Терпения — да, терпения, которое у меня, как ты мог заметить, весьма ограничено. Я выбрал тебя из миллионов. Я дал тебе шанс, который выпадает раз в столетие. И что ты сделал? Ты сбежал. Как вор. Как предатель. — Я не предатель. — Голос Чарли сорвался, но он заставил себя продолжить. — Это вы предатель. Вы убили мою семью. Вы держите рабов. Вы ставите опыты на живых людях. Вонка моргнул: — И что? Я думал, мы уже обсудили этот вопрос. Мораль — фикция. Свобода — иллюзия. Люди — ресурс. Ты думаешь, мир за стенами фабрики устроен иначе? Ты думаешь, те же банкиры, которые скупают мои конфеты, не убивают людей? Не держат рабов? Не ставят опытов? Просто они делают это в костюмах и с улыбками. А я честен. Я не прячусь за лицемерием. В этом разница. — Разница в том, что вы чудовище. — Ах, — Вонка откинулся в кресле, и его лицо осветила странная, почти мечтательная улыбка, — вот оно что. Чудовище. Знаешь, это забавно. Я слышал это слово много раз. От конкурентов, которых я разорил. От политиков, которых я купил. От женщин, которых я бросил. Но от тебя… от тебя оно звучит почти обидно. Почти. Он поднялся. Подошёл к Чарли. Положил руку ему на плечо — ласково, почти отечески. — Ты ещё молод. Ты ещё глуп. Ты не понимаешь, что мир, в котором ты хочешь жить — с добром, справедливостью и прочей романтической чепухой, — не существует. Его никогда не было. Это сказка, которую рассказывают детям, чтобы они не боялись темноты. Но я покажу тебе правду. Я воспитаю тебя заново. Я выбью из тебя эту дурь, даже если придётся ломать кости — твои и чужие. Он сжал плечо. — Ты останешься здесь. Навсегда. Ты больше никогда не увидишь солнца без моего разрешения. Ты будешь учиться, работать, дышать — только потому, что я это позволяю. И однажды, через год, через пять, через десять лет, ты скажешь мне спасибо. Ты станешь моим сыном не по крови, а по духу. И тогда ты поймёшь, что всё это — и побег, и наказание, и всё, что будет дальше, — было проявлением моей любви. Странной, возможно, извращённой, но единственной любви, на которую я способен. Он отпустил плечо. — А теперь иди в свою комнату. Завтра у нас насыщенный день. Я подготовил новую программу обучения. Более… интенсивную. Чарли уводили, а он оглянулся через плечо и увидел, что Вонка снова сел за стол и открыл блокнот — буднично, спокойно, словно ничего не случилось. Словно он не угрожал только что уничтожить чужую личность. Словно ломать людей было для него такой же обыденностью, как пить утренний какао. И это было самым страшным. Не злоба. Не ярость. А спокойствие, с которым он это делал.

***

Следующие недели слились для Чарли в один бесконечный серый день. Новая программа обучения, обещанная Вонкой, оказалась продуманной системой психологической ломки. Мальчика будили в пять утра и сразу вели в лабораторию, где он должен был ассистировать при опытах. Теперь его не просто заставляли смотреть — ему приказывали помогать. Держать инструменты. Записывать показатели. Убирать тела. Если он отказывался, наказание следовало немедленно. Не физическое — Вонка был умнее. Он нашёл то, что ранило Чарли сильнее ударов. Когда мальчик упрямился, Вонка вызывал в лабораторию двух умпа-лумпов, и за каждый отказ Чарли один из них получал дозу вещества, причинявшего мучительную, но не смертельную боль. — Видишь? — объяснял Вонка, глядя, как Чарли пытается заткнуть уши, чтобы не слышать криков. — Это не я их наказываю. Это ты. Ты мог бы просто взять пробирку — и они бы ушли. Но твоя гордость для тебя важнее их страданий. Кто из нас чудовище? Чарли сломался на четвёртый раз. Взял пробирку. Записал показатели. Помог убрать тело. Вечером его рвало до желчи, но на следующий день он снова стоял в лаборатории, и руки его почти не дрожали. Вонка был доволен. — Прогресс, — констатировал он, делая пометку в журнале. — Медленный, но устойчивый. К концу года ты будешь готов к следующему этапу. — Какому этапу? — спросил Чарли безжизненным голосом. — К самостоятельным экспериментам. Я хочу, чтобы ты не просто наблюдал, но и творил. У тебя есть задатки. Ты знал, что твой дед когда-то работал на этой фабрике? Джо Бакет. Я помню его. Хороший был мастер. Рукастый, но слишком мягкий. Не хватало амбиций. В тебе амбиций тоже маловато, но это поправимо. Джо Бакет. Имя дедушки, произнесённое Вонкой, резануло Чарли хуже ножа. Он стиснул зубы и ничего не ответил. Месяцы шли. Чарли учился. Он впитывал знания, как губка, потому что понимал: это единственный способ выжить. Чем полезнее он будет, тем меньше шансов, что Вонка решит использовать его как подопытного. Чем послушнее он будет, тем слабее станет контроль. И он ждал. Ждал момента, когда Вонка расслабится. Совершит ошибку. Даст ему шанс. Он не знал, что Вонка тоже ждёт. Ждёт, когда сломается последний барьер — та крошечная часть души Чарли, которая всё ещё сопротивлялась. И он знал, что этот момент близок.

***

Это случилось через полгода после возвращения Чарли. Вонка вызвал его в кабинет поздно вечером. На столе стояли две чашки с дымящимся какао — старая традиция, которую он пытался навязать как семейный ритуал. Чарли сел напротив, не притронувшись к напитку. — Я долго думал, — начал Вонка, помешивая какао серебряной ложечкой. — О тебе. О нас. О будущем. И я пришёл к выводу, что мне нужно… ускорить процесс. — Какой процесс? — спросил Чарли. — Твоего превращения. Ты всё ещё держишься за прошлое. За семью. За моральные принципы, которые тебе внушили. Это как старая кожа — она должна сойти, чтобы выросла новая. Я терпеливо ждал, когда она сойдёт сама, но ты упрям. Поэтому я решил помочь. Он встал и подошёл к шкафу в углу кабинета. Открыл дверцу. Внутри, на бархатной подушке, лежал пистолет — маленький, изящный, дамский, с инкрустацией на рукояти. — Сегодня вторник, — сказал Вонка, беря пистолет. — День экспериментов. И сегодняшний эксперимент будет особенным. Ты проведёшь его сам. — Что?.. — Ты убьёшь умпа-лумпу. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что Чарли слышал, как тикают шестерёнки в часах на стене. — Нет, — сказал он. Губы едва шевелились. — Да. — Вонка протянул ему пистолет. — Ты возьмёшь это. Спустишься в лабораторию. Там уже ждёт испытуемый. Старый, неизлечимо больной — он всё равно умрёт через месяц, я проверял его медицинскую карту. Ты выстрелишь ему в голову. Скажем так, избавишь его от мучительной смерти, если тебе так будет легче. И когда ты это сделаешь, когда курок щёлкнет и жизнь оборвётся — ты наконец поймёшь. — Что пойму? — Что ничего не происходит. Что небеса не разверзаются. Что молния не поражает. Что мир остаётся прежним, а ты — просто человек, который нажал на спуск. И тогда барьер рухнет. И ты станешь свободным. Вонка улыбнулся, и в этот момент Чарли увидел в его глазах не безумие. Хуже. Абсолютную, кристальную уверенность в своей правоте. — Я не буду, — сказал Чарли. — Тогда ты займёшь его место. В лаборатории. В качестве испытуемого. Это не было угрозой. Это была констатация. Чарли смотрел на пистолет. Пистолет смотрел на него чёрным зрачком дула. Время замедлилось. Мысли понеслись вскачь. Он мог схватить оружие и направить на Вонку. Мог выстрелить в себя. Мог броситься бежать — прямо сейчас, без подготовки, просто чтобы не стоять здесь и не делать этот чудовищный выбор. А Вонка ждал. В его глазах плясали бесенята. Он наслаждался каждым мгновением этой внутренней борьбы. — Ну же, — прошептал он. — Сделай шаг. Первый шаг — самый трудный. Рука Чарли поднялась. Пальцы сомкнулись на рукояти. Пистолет оказался тяжёлым — тяжелее, чем он ожидал. — Умница, — Вонка сиял. — А теперь идём. Идём, мой мальчик. Пора становиться взрослым.