under your wings

                           — Как ты их только терпишь?       За спиной раздается тихий шелест крыльев, и, распознав такой знакомый голос, Сынмин усмехается, но всё же не оборачивается. Внутри все сжимается, когда до его крыльев дотрагиваются. Едва уловимое прикосновение перьев к перьям, и Сынмин прикрывает глаза, сдерживая внутреннюю дрожь, запущенную по нервным окончаниям.       — О чем ты?       Сынмин боится посмотреть на него. Но черный вихрь врывается в поле зрения, и теперь он не может не смотреть. Широкие черные крылья, распахнувшиеся во всю мощь. Каждое угольное перышко блестит под солнечными лучами, прорывающимися сквозь зелень рощи. Ему сюда нельзя, но Сынмин никому не расскажет.       — Об этих жалких созданиях.       Хенджин кривится, глядя вниз, сквозь легкие облака, и садится рядом с Сынмином на влажный ствол давно упавшего дерева. Их крылья снова соприкасаются, и Сынмин чувствует доселе неведомый жар во всем теле, когда смотрит на то, как ветер сталкивает его белоснежные перья с беспробудной ночью сидящего рядом создания.       Сынмин кусает губы: раньше он звал Хенджина братом, а сейчас... Не может подобрать для него нужное слово и вновь отводит взгляд. Но не уходит.       — Ты не должен так говорить про них. Наша задача — защищать этих людей, — Сынмин следует за его взглядом, туда, на землю, где миллиарды людей роятся, как пчелы, наполняя улей гудением. И он знает всё о жизни каждого из них.       — Посмотри на мои крылья. Я уже давно никому ничего не должен, — Хенджин смеется темным звонким смехом, расправляя крылья в ненужном доказательстве. Но Сынмин, как по приказу, все равно смотрит. Смотрит на иссиня-черные крылья и черную атласную рубашку, так неприлично глубоко расстегнутую, на длинные пряди черных волос, медузами сплетающихся на влажной от пота шее. Ангелы не могут... не должны потеть. Но Хенджин... Давно никому и ничего не должен. Он всегда ненавидел райский сад. Сынмин помнит это с самых первых своих воспоминаний.       Сынмин отворачивается, чувствуя жжение на кончиках пальцев. Внимательно рассматривает руки, белоснежную кожу. Но ничего...              Пока лава не начинает по ним течь: Хенджин хватает его резко за пальцы и тянет ладонь к своему лицу, рассматривая морщинистые линии на коже.       — Ты знал, что твои обожаемые людишки думают, что, посмотрев на эти черточки у себя на руках, они могут предсказать свою судьбу, — Хенджин подносит ладонь Сынмина ближе. Так близко, что ангел чувствует его горячее дыхание.       — Не знал... — Сынмин едва слышно шепчет.       — Глупцы! — Хенджин прыскает и отпускает его руку. — Но почему-то мне кажется, что я был таким же.       И снова он громко смеется.       — Ты вообще помнишь себя... человеком? — Хенджин снова с интересом смотрит вниз и пинает камушек босой ногой, который теперь стремительно несется на землю.       — Эй! — Сынмин подскакивает. Запретная злость вспыхивает в теле, и он пытается ее усмирить. Всеми силами. Но не получается, поэтому он раздраженно смотрит на Хенджина, который только что наслал на кого-то беду и при этом продолжает улыбаться, обрывая листья лилейника, цветущего вокруг старого дерева.       — Так нельзя! — от бури внутри крылья распахиваются, и Хенджин переводит ленивый смеющийся взгляд на ангела. Смотрит долго, пристально, и снова смеется.       — Мне пора! — с красными щеками Сынмин пытается перешагнуть дерево, на котором они сидели, и удалиться из рощи. Вернуться к своим обязанностям. К служению.       — Тише, тише, — пальцы Хенджина снова цепко держат его за запястье, оставляя ожоги. — Вернись, пожалуйста, Минн-и. Я больше так не буду!       Сынмин, очевидно, сумасшедший, раз позволяет этому... Хенджину притянуть себя ближе, усадить обратно и мягко коснуться колена. Почти невесомо, но след горит огнем еще долгое время.       — Так помнишь или нет? — Хенджин послушно сидит рядом и с любопытством снова смотрит вниз, а, поймав вопросительный взгляд Сынмина, уточняет:       — Ну человеком. Помнишь себя человеком?       Ангел отрицательно качает головой.       — А я вот помню, — Хенджин сминает пальцами нежный лепесток розового цветка.       — Правда? — Сынмин удивленно глядит на него. — Это удивительно! Никто из ангелов не помнит своей смертной жизни...       — Но я ведь не ангел, Минн-и, — Хенджин ногтем стряхивает с пальца размазанный лепесток. — И уже так давно.       — Верно... — Сынмин вновь смотрит на черные крылья. Внезапно захотелось их коснуться. — А что ты помнишь из той... жизни?       — Хм... — Хенджин хмурится, а спустя мгновение его глаза загораются золотистым светом. — На самом деле пока я мало что вспомнил. Но я знаю наверняка одно. Меня любили. И я... Я любил. Так сильно, что вот здесь внутри до сих пор болит. Пытаюсь всё вспомнить это лицо, но никак не выходит... Хотя и кажется, что вот-вот увижу, если постараюсь еще немного...       Хенджин жмурится так сильно, что между густыми бровями ложится глубокая складка.       — Это... удивительно... — Сынмину внезапно захотелось расплакаться. Он снова смотрит вниз на землю. И внезапный вопрос пронзает всё его существо: «А любили ли его когда-то?»       Сынмин бросает взгляд туда, где раньше жило его тело. Он не помнит ничего из своей земной жизни. Не знает ничего. Как, собственно, и в этой жизни он тоже не знает почти ничего, кроме своих обязанностей. Он любит своего создателя, своих братьев. Сынмин переводит взгляд на Хенджина, но, столкнувшись с ним глазами, снова смотрит на облака под ногами. Хенджина он тоже любил. А еще он должен любить людей.       Но любили ли его?       Боль такой силы пронзает всё тело, что это заставляет согнуться пополам. Сынмин хватает воздух потрескавшимися, побелевшими губами и прижимает ладонь к груди. Его крик разносится далеко по роще.       — Сынмин? — Хенджин тут же оказывается перед ним на коленях. Его распахнутые массивные крылья застилают всё пространство и свет. И Сынмин помутневшим взглядом может различить только его прекрасное лицо. И то, как большая жаркая ладонь ложится поверх собственной. — Минн-и!       Хенджин зовет его, прижимая к себе. Его горячее тело плавит, оставляя пятна-всполохи повсюду. И Сынмин погружается в ночь, больше не видя света.

***

      — Минн-и...       Мягкий голос шепотом касается разума и за руку ведет по темным путаным проходам.       — Сынмин-и...       Сынмин хмурится. Голос такой знакомый. Он идет вслед за ним, а в груди ворочается предчувствие, что еще немного — и он выйдет к свету.       — Ким Сынмин!       Сынмин распахивает глаза.       У ангелов нет фамилий. Они есть только у людей.       Сынмин щурится, силясь разглядеть, где он. Рыжие всполохи свечей отплясывают на каменистых стенах. Пальцы сжимают ткань под ладонями, и Сынмин замечает, что он лежит на постели. Ворох подушек и шелковые черные простыни, за которые он так отчаянно держится.       — Ты в порядке?       Голос. Знакомый голос из темноты, и Сынмин поворачивается на него, с зашедшимся в истерике сердцем наблюдая за тем, как из пламени свечей и темноты выплывает ангел. Но крылья черные, и Сынмин узнает в нем Хенджина.       — Хенджин? — собственный голос кажется чужим. И Сынмин прочищает горло.       — Ну а кто же еще? — уголки губ Хенджина дергаются в странной улыбке. Или же это пламя свечей виновато? Но он подходит ближе, присаживаясь рядом на постель.       — Ты как, Минн-и? — ладонь Хенджина на его щеке. И Сынмин прижимается к ней, прикрывая глаза. Он не может сопротивляться этому желанию и не видит, как загораются глаза напротив.       — Где я? — Сынмин всё же отстраняется от обжигающего прикосновения и более осознанно осматривается по сторонам. Блестящие ониксом стены пещеры, уходящие далеко вверх. Туда, куда не достает пламя свечи, поэтому Сынмин видит, как над его головой смыкается бездна.       — А ты как думаешь, глупый? — Хенджин тихо смеется. — Ты в моем доме.       Сынмина дергает дрожь, и он снова озирается. Он никогда раньше не думал о том, куда ушел Хенджин после изгнания. И вот он снова смотрит по сторонам.       — Так как ты себя чувствуешь, Минн-и? — глаза все равно находят Хенджина, который смотрит пристально. Его длинные пальцы зарываются в шелковые простыни, сплетаясь с пальцами Сынмина, а крылья нервно подергиваются. У Сынмина шумит в ушах и сердце трепыхается так, будто сейчас пробьет грудную клетку, когда он чувствует прикосновение к себе.       — Я... я в порядке, — он с трудом сглатывает. — Наверное, мне пора?       Он пытается встать.       — Ты не хочешь остаться? — Хенджин придвигается ближе. Теперь его пальцы обхватили запястье. Сынмин больше не может пошевелиться.       — Разве я могу здесь быть? — мысль о том, что с ним будет, если узнают, что он покинул райскую рощу и был с ним, пронзает ужасом. Но спустя лишь мгновение Сынмин снова не может отвести от него взгляда, как и не может уйти. Он никогда не мог отвернуться от Хенджина. С их первого дня на небесах.       И день, когда Хенджин был изгнан за неповиновение, был худшим во всей небесной жизни Сынмина. Он скучал каждый день. И никогда не мог прогнать его или уйти сам, когда Хенджин приходил на их место на краю рощи.       — Ты уже здесь, Минн-и. Не убегай. Прошу.       Когда Хенджин опускается на постель, он делает это так плавно и естественно, что Сынмин не успевает заметить, остановить, воспротивиться. И когда горячее дыхание опаляет шею, а Хенджин прижимается всем телом, накрывая их обоих своим большим черным крылом, он может лишь беспомощно зашипеть, чувствуя сейчас Хенджина повсюду.       Когда глаза привыкают к полутьме, Сынмин начинает различать очертания. Вот рука Хенджина на его груди, а вот над головой смыкается черный купол перьев, мешая увидеть свечи. А вот... Стоит Сынмину повернуть голову, он пропадает в сияющей ночи глаз, направленных на него.       — О чем ты подумал перед тем, как... Как потерять сознание? — Хенджин шепчет, и его губы так близко. Они блестят в полутьме, и у Сынмина кружится голова. Но требовательное «Минн-и» заставляет ответить:       — Я пытался вспомнить, любили ли меня... когда-нибудь, — и слезы почему-то встают комом в горле, когда он снова смотрит на замершего Хенджина.       — Любили, конечно, — Хенджин ведет носом по его шее. Отравляет разум, но Сынмин больше не противится, позволяя горячему яду захватить свое тело. — Конечно, любили, Минн-и... Тебя было невозможно не любить, Ким Сынмин.       Сынмин распахивает глаза, но не успевает ничего сказать: влажные огненные губы на его губах. Хенджин целует его так глубоко, что забирает весь воздух и волю.       — Минн-и... — Хенджин хмурится, когда отстраняется лишь на мгновение, а потом мимолетно улыбается, ведь Сынмин сам тянется за его губами, отказываясь разрывать поцелуй.       Сынмин никогда не мог отказаться от Хенджина.       Стон облегчения срывается с губ ангела, когда их губы соединяются вновь.       — Хенджин... — Сынмин задыхается под его поцелуями и пытается отстраниться. Ужас перед божественной карой в мгновение отрезвляет. Но уже в следующее мгновение язык Хенджина скользит змеем-искусителем по губам и сплетается с его, а пальцы трогают запретное тело, упиваясь его отзывчивостью. — Хен-и...       Сынмин прижимает его сильнее под громкий стон Хенджина и забирает новый поцелуй, задыхаясь в нем.       — Еще раз... — Хенджин шепчет между прикосновениями. Его ладони повсюду, как и губы, и он сам. — Назови меня так еще раз. Молю.       — Хен-и... — Сынмин касается его лица, и пальцы чувствуют влагу на щеках. Он стирает набежавшие дорожки слез и упивается шумными выдохами после жадных поцелуев. Но совесть и долг вновь не дают забыться.       — Нам нельзя... Мне нельзя... Я должен... — Сынмин пытается встать, но Хенджин не дает ему сделать это.       — Разве ты еще не понял, Минн-и? — голос Хенджина дрожит, когда он цепляется за ангела и не дает от себя отстраниться. — Тот, кто любил меня в моей земной жизни... И кого любил я... Это... Это всегда был ты, Ким Сынмин.       Сердце останавливается. И Сынмин не может дышать. Та страшная боль нарастает с новой силой, но он не может позволить себе провалиться в нее. Хенджин раскрывает крылья, давая слабому свету вновь коснуться своего лица. И Сынмин смотрит так, будто видит впервые.       Родинка у века. Сынмин помнит, как целовал ее. И та, что на шее. Сынмин приподнимается на локтях, чтобы коснуться ее дрожащими губами. Шумный выдох Хенджина пускает дрожь по позвоночнику.       Сынмин помнит дождь. Зябкий ноябрьский вечер. И комнату, полную свечей. Уже выветрившийся запах разваренного рамена и кимчи. И тихие стоны, которые лились ему в уши в ту бесконечную ночь. Сынмин знает эту мелодию. Каждая нота была выбита у него на ребрах.       — Хенджин... — Сынмин снова смотрит на него и касается щеки, покрытой слезами. — Хван Хенджин... Хен-и...       Голос срывается, а воспоминания обрушиваются на него, как волна, пробивающая плотину.       — Привет, Минн-и, — голос Хенджина дрожит из-за слез. — Я так скучал.       Черные крылья собираются за спиной, а они сплетаются в неразрывных объятиях. Поцелуй кажется первым, и Сынмин не может дать ему прекратиться.       Его любили. Он помнит это. Знает.       — Я... Я люблю тебя, — Сынмин каждое слово отпечатывает на его обнаженном теле, когда срывает рубашку, стаскивая ее по длинным рукам до запястий и без остановки покрывая дрожащее тело поцелуями. — Боже, как же я люблю тебя!       — Его только сюда не зови, Минн-и, — Хенджин тихо смеется. Стыд касается щек Сынмина, но Хенджин оказывается ближе. Каждый изгиб его тела, каждая родинка — отзываются забытой болью, разрезающей сердце. И в попытке заглушить ее Сынмин ведет руками по телу Хенджина, заставляя того тихо постанывать, пока не касается пухлых губ.       Большой палец скользит между ними, и Хенджин сразу же обхватывает его, посасывая и оглаживая языком. Он выглядит как грех, ритмично покачиваясь на бедрах Сынмина и опускаясь все ниже, вбирая костяшки в рот и сводя с ума.       В конце концов Сынмин не выдерживает — бросается к нему с новыми поцелуями. Рубашка скинута, и дрожащие пальцы усмехающегося Хенджина теперь расправляются с белыми одеждами ангела, пока пламя причудливо играет на его теле, очерчивая плоскую грудь, ребра и напряженные соски, к которым Сынмин оголодало тянется.       — Я боялся, что ты не сможешь вспомнить, — Хенджин задыхается, обвивая его шею руками, смыкает губы, зачем-то сдерживая стоны, когда пальцы Сынмина, царапнув по поджавшемуся животу, змеями ползут ниже, стискивая до вскрика бедра.       — Я боялся, что ты забыл меня, — Хенджин выгибается в спине, пока Сынмин усеивает поцелуями внутреннюю сторону бедра. Каждый сантиметр этого тела — знаком. И сейчас Сынмину кажется, что он проснулся ото сна. Выбрался из кошмара, где не было ни света, ни смысла, ни жизни.       И вот сейчас, когда Хенджин вьется под ним, вышептывая его имя и сжимая простыни, пока Сынмин целует изо всех сил, это и ощущается жизнью.       — Пожалуйста, — Хенджин ломает густые брови, выгибаясь до хруста в спине и нетерпеливо зажимая его бедрами. — Прошу, Минн-и, я больше не могу. Так долго... Так долго без тебя!       Хенджин задыхается в стоне-всхлипе, и у Сынмина сжимается сердца. Каково же было ему всё это время?.. Одному... В этой тьме.       Он не исполняет просьбу, а снова целует. Но уже со всей нежностью, что находит в себе. Со всей любовью, что теперь чувствуется в каждой клеточке тела.       Хенджин охотно отвечает на этот поцелуй и обмякает. Ему всегда нравилось целоваться. Сынмин вспомнил.       — Расслабься, лучик, — Сынмин с любовью наблюдает за тем, как распахиваются черные глаза, стоит излюбленному прозвищу сорваться с губ. И тут же эти глаза наполняются слезами. Хенджин всхлипывает и следом стонет: Сынмин осторожно погружает в него один палец, смазанный мирровым маслом. Кощунство. Но Сынмин продолжает осторожно давить на тугие стенки, проникая под бесконечные стоны Хенджина глубже и нежно касаясь его.       — Минн-и... — Хенджин хнычет, напрягаясь и сжимаясь. Слезы текут по его щекам.       — Я здесь, — Сынмин перестает давить, замирая и осторожно оглаживая стенки изнутри, пока губами прижимается к родинке на шее. — Я с тобой, Хен-и.       Крылья шелестят за спиной — и Сынмин накрывает их обоих белым куполом, укрывая от всего мира. Дрожащие пальцы Хенджина царапают спину, он тяжело дышит, но под беспрерывной цепочкой поцелуев и нашептываний на ухо постепенно расслабляется, и тогда Сынмин возобновляет движения, осторожно погружая палец полностью в него.       — Минн-и...       Его выдохи сплетаются с именем Сынмина. Стоны цепляются за крылья, заставляя воздух между ними искриться. Сынмин перехватывает его за бедра, раскрывая откровеннее, грешнее. Уже три пальца скользят глубоко в стонущем Хенджине. Влажные пряди липнут к его телу, и Сынмин слизывает каждую каплю пота языком, продолжая без остановки растягивать.       Миг, когда головка его члена касается сжимающегося входа, кажется Сынмину небесным откровением и вратами ада одновременно. Но он не думает об этом больше. Он смотрит лишь на него. Того, кто тянется к нему всем телом, умоляет о поцелуях, прикосновениях, любви.       Хенджину всегда нужна была любовь. А Сынмину — Хенджин. С самой первой встречи десятки или сотни лет назад. Сынмин не знает, как долго они были порознь. Но сейчас это не имеет никакого значения. Сейчас всё, что важно, — Хенджин и то, как он закатывает глаза, стоит Сынмину войти в него полностью.       Жар, обхвативший истекающий член, тянет разум, доводя до безумия. Но они держатся друг за друга и стонут в унисон.       Сынмин смотрит вниз, где их тела соединяются в грехопадении, и не чувствует себя неправильно. Он чувствует себя любимым.       Оглушающие шлепки волнами топят, стоит бедрам прийти в движение. Хенджин мечется по постели, пока Сынмин не прижимает его к себе и не задерживает стоны очередным бесконечным поцелуем.       Воспоминания смешиваются с реальностью, и кажется, что он вот-вот утонет в них. Но Хенджин с отчаянным высоким вскриком кусает его за плечо, содрогаясь всем телом. Горячие дорожки спермы покрывают их тела, и у Сынмина перехватывает дыхание. Новый вдох он находит в поцелуе с Хенджином, пока под его скулеж продолжает бешено толкаться в жаркое нутро.       — Глубже... — молит Хенджин. — В меня! Пожалуйста...       В судороге он сжимается вокруг горячего члена, пригвождая Сынмина в сводящем спазме. Он не может не ответить на эту просьбу. Он слышал так много раз, как люди умоляли. Но никогда так остервенело не отвечал на чью-либо молитву.       Бедра сводит, но Сынмин не останавливается, пока с громким стоном не замирает, растекаясь горячей лавой по телу Хенджина.       — Я так скучал, Минн-и, — Хенджин всхлипывает и целует его в висок, зарываясь пальцами обеих рук в пряди волос, пока Сынмин, всё еще ощущая себя не в себе, продолжает целовать его плечи и шею.       — Я люблю тебя, лучик, — Сынмин, задыхаясь, шепчет в его влажную кожу, прижимая к себе, как святыню.       — Минн-и... — испуганный голос Хенджина заставляет разорвать прикосновение.       Сынмин смотрит в его побледневшее лицо и следит за тем, как рука тянется к белым крыльям.       — Минн-и... — Хенджин касается одного пера и тут же прижимает руку к груди, а в глазах его вновь появляются слезы.       Сынмин подходит к небольшому мутному зеркалу у стены.       Пламя скачет по отражению, накладывая тени на его лицо. Сынмин рассматривет себя пристально: всё тело покрыто его прикосновениями и поцелуями. На плече — след от укуса, а волосы в беспорядке. В отражении он видит, как Хенджин следует за ним неразрывно попятам и поджимает губы, как только Сынмин во всю мощь раскрывает крылья.       Шелест белоснежных крыльев смешивается с тихим испуганным стоном Хенджина, и Сынмин вновь смотрит на свое отражение. Сынмин ведет пальцами по своим распахнутым крыльям, рука дрожит и прикосновение обрывается в тот миг, когда он замечает, что одно перо почернело. Оно стало таким же обсидиановым, как крылья Хенджина.       — Мне так жаль...       Хенджин тоже касается этого пера и тут же одергивает руку, пытаясь еще что-то сказать. Но Сынмин не слушает его и не дает договорить — тянет за дрожащее запястье и целует вновь.       — Я согласен пасть тысячи раз, если ты останешься со мной, — Сынмин не знает яда слаще его губ. — Только не уходи.       — Никогда.