Разбойник, что нашёл солнце

      Башня стояла в глубине леса так долго, что даже деревья забыли, кто и зачем построил её здесь. Старый плющ оплёл каменные стены плотным зелёным коконом, мох съел ступени лестницы, которой никто никогда не пользовался, и только одно небольшое окно на самом верху выдавало присутствие жизни — тёплый, живой свет, который загорался каждым вечером и гас только под утро.              Чимин знал эту башню как собственное отражение в гладкой поверхности старого зеркала: каждый камень, каждую трещину, каждый скрип половиц на лестнице, ведущей в единственную комнату. Блондин мог подняться с закрытыми глазами, мог найти любую книгу на полках, перебирая корешки пальцами.              Сегодня юноша стоял у окна, вплетая в длинные золотые волосы сухие цветы, которые матушка принесла прошлым вечером. Ромашка, лаванда, несколько веточек душицы — «для спокойных снов», сказала она, целуя его в макушку, но вот цветы уже давно не помогают. Ему не нужны спокойные сны. Ему нужно что-то другое — то, чего женщина не могла дать, даже если бы очень захотела.              Ему было семнадцать. Пак никогда не выходил из этой башни. Закончив с волосами, длина которых доходила до двадцати метров, юноша смотрел на лес, простирающийся до самого горизонта, и ждал. Чего именно — не знал. Может быть, знака. Может быть, шанса. Может быть, того самого «однажды», которое мать обещала ему в детстве, гладя по голове прохладной ладонью и шепча:       

— Когда-нибудь, мой дорогой, твоя судьба найдёт тебя. Но до тех пор ты должен оставаться здесь. Здесь безопасно. Здесь тебя никто не обидит.

             Чимин верил ей. Всегда верил. Верил, что снаружи слишком темно, что люди пожирают друг друга за кусок хлеба, что мир — это большая клетка без стен, а его башня — единственное место, где можно дышать спокойно. Но по ночам, когда луна светила прямо в окно и в лесу затихали даже самые настойчивые сверчки, блондин представлял себя идущим по полям. Босиком по траве, с распущенными волосами, которые струились за ним золотым водопадом, и смеющимся. Смеющимся громко, свободно, так, как никогда не смел смеяться при матери.              — Глупости, — сказал он вслух, откладывая цветы в сторону. — Глупости! У тебя есть всё, что нужно. Книги. Краски. Крыша над головой. Тепло. Чего ещё желать?              Он не знал, что ответ на этот вопрос уже пробирался сквозь чащу.       

***

      Чонгук не любил леса, уж тем более ночью. Слишком много шорохов, слишком много теней, слишком много мест, где можно устроить засаду. Мужчина предпочитал открытые пространства, где видишь врага за милю и всегда успеваешь либо удрать, либо приготовиться к бою. Но лес, в который он забрёл к закату третьего дня побега, казался бесконечным, безжалостным и совершенно равнодушным к его проблемам.              Всё началось две недели назад. Банда, с которой Чон связался по глупости, поставила ему задачу: украсть королевскую корону из дворцовой сокровищницы. Корону пропавшего более десяти лет назад принца, которую охраняли день и ночь, которую стерегли десятки стражников. Гук согласился, ведь всегда был хорош в кражах — ловкие пальцы, выносливые ноги, умение исчезать быстрее, чем жертва понимала, что её обокрали. Всё прошло как по маслу. Он проник внутрь, обошёл ловушки, выкрал убор и уже собирался передать заказчикам, когда понял: если сделает это, то навсегда останется пешкой в чужой игре.              Корона оказалась слишком изящной и красивой для того, чтобы отдавать её в грязные руки. Тогда брюнет решил: он обманет бандитов. Скажет, что кражу раскрыли, что атрибут власти вернули во дворец, что он еле успел удрать и уже ничего не может сделать. А сам заберёт добычу и исчезнет. Далеко. Навсегда.              Бандиты не поверили.              Они отправили за ним погоню — не королевскую, а свою, собственную, обученную ловить таких же хитрых крыс, как сам Чонгук. И теперь мужчина мчался сквозь тёмную чащу, спасая свою шкуру и венец, который оттягивал мешок за пазухой.              Карт у него не было. Только звёзды над головой и смутное направление на юг, где, как он надеялся, можно будет затеряться среди чужих земель. Лес становился всё гуще, дороги давно пропали из виду, а местность вокруг не походила ни на одну из тех, что Чон когда-либо видел.              Юнги, украденный королевский конь, под ним тяжело дышал — лошадь вымоталась не меньше наездника. Четверо суток без нормального отдыха, без горячей еды, без возможности расслабить мышцы и позволить себе хотя бы час нормального сна. Голоса погони то приближались, то отдалялись, но не смолкали никогда.              — Ещё немного, — прошептал брюнет, обращаясь скорее к себе, чем к животному. — Ещё немного, и мы найдём место, где переждём.              Юнги фыркнул — выразительно и недоверчиво. Этот зверь никогда не верил в оптимизм, уж тем более в оптимизм этого болвана.              Башня появилась внезапно. Деревья расступились, будто признавая её власть над этим клочком земли, и в лунном свете брюнет увидел старые каменные стены, поросшие плющом, без двери на первом этаже, и одно-единственное окно на самом верху, из которого лилось тёплое золотистое мерцание.              Гук замер, пытаясь вглядеться в темноту. Никто никогда не говорил про какую-то башню на окраине королевства. И всё же она стояла перед ним — реальная, осязаемая, такая манящая, будто ждала кого-то.              Мужчина задрал голову. Стена была достаточно гладкой — даже слишком для того, чтобы на неё можно было забраться без специальной подготовки.              — Ну и чёрт с ним. Бывало и хуже.              Брюнет подтянулся на первом плющевом стебле, проверяя, выдержит ли. Выдержал. Второй сдался под весом, и пришлось хвататься за третий, едва не рухнув вниз.              — Вот же, — выдохнул Чонгук, повисая на одной руке и судорожно нашаривая ногой опору. — Чёрт, чёрт, чёрт.              Лезть пришлось долго. Плющ скользил, осыпался сухими листьями, стебли обламывались под пальцами, но парень упрямо цеплялся за следующий, подтягивался, ругался сквозь зубы, срывался, падал, вставал, отряхивался и лез снова. Конь внизу наблюдал за этим представлением с философским спокойствием, изредка фыркая, когда его «хозяин» совершал особенно эпичное падение. Корона в мешке за пазухой тяжело билась в такт ударам сердца — напоминание о том, ради чего всё это.              К пятому разу Чон перестал думать вообще — только цеплялся, дышал, забыв обо всём на свете, кроме этой проклятой стены и тёплого света в окне, который манил его, как маяк.              Когда рука наконец ухватилась за край подоконника, брюнет не поверил своему счастью. Подтянулся и уселся на деревянную столешницу, свесив ноги в помещение, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат мышцы, как саднят ладони, как где-то в боку ноет от удара о камень.              — Жив... Матерь божья, я жив...              — Не двигайся.              Голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь — не та, что у мечей, а та, что бывает у людей, которые привыкли рассчитывать только на себя. Брюнет поднял голову и увидел его.              Совсем молодой парень — лет семнадцати, на вид даже младше. Светлые волосы — нет, золотые, настоящие золотые, которые струились по плечам, по спине, по полу, переливаясь в свете свечей, будто река из расплавленного солнца. Большие, чуть испуганные глаза, невероятно красивые и пухлые губы, сжатые в тонкую линию. В руках — сковорода. Самая обычная чугунная, которая в хрупких пальцах выглядела почти игрушечной, но Чон не сомневался: эта штука может оставить весьма болезненную память о себе.              — Ты кто? — спросил блондин. Голос чуть дрогнул, но оружия не опустил. — Как ты сюда попал? Зачем?              Гук хотел сказать что-то в своём духе — что-то острое, насмешливое, идеально подходящее для ситуации. Что-то вроде «А ты хорош, когда злишься, золотце» или «Сковородка тебе к лицу, никогда не видел такого стильного аксессуара».              Но слова застряли в горле.              — Кхм, — прокашлявшись, мужчина медленно поднял руки, показывая, что не вооружён. — Спокойно, лучик. Я не кусаюсь. Если только ты сам не попросишь.              Чимин крепче сжал рукоять посудины, но в глазах мелькнуло замешательство. Этот наглый тип продолжал шутить, когда его только что чуть не пришибли ударом по голове тяжёлой кухонной утварью.              — Ты в моём доме. Я имею право знать, зачем ты сюда влез.              Брюнет лениво потянулся и, вместо того чтобы подняться, уселся удобнее, поджав одну ногу к себе. Из окна был виден весь лес, и звёзды, и Юнги, который всё ещё стоял под башней, задрав морду кверху.              — Влез, потому что за мной гнались, — честно ответил Чонгук, всё ещё держа руки на виду. — А сижу на подоконнике, потому что меня ещё не пригласили внутрь. Воспитанный, знаешь ли. Бабушка учила: в чужой дом без приглашения не входят. Даже если очень хочется.              Юноша чуть прищурился, и мужчина вдруг понял, что этот мягкий на вид блондин с глазами напуганного котёнка на самом деле вполне способен огреть его чугунной сковородкой по голове, не моргнув глазом. И Чон, возможно, даже получит от этого удовольствие. Самую малость. Чуть-чуть.              — У тебя кровь, — сказал вдруг Пак, кивнув на ладони. — И ты хромаешь.              Разбойник посмотрел на свои руки и только сейчас заметил, что плющ изрезал кожу в нескольких местах. Нога тоже ныла — видимо, неудачно приземлился.              — Пустяки, — Гук попытался улыбнуться самой обворожительной улыбкой, которая у него была — той самой, что растапливала сердца и заставляла трактирщиц наливать лишнюю кружку за счёт заведения. — Просто царапины. Заживут. Не смертельно же.              Чимин молча буравил его взглядом. Потом вздохнул — тяжело, протяжно, будто принимал решение, которое давалось с трудом, — и опустил сковороду. Медленно. Неохотно. С явным намёком на то, что если гость сделает что-то не так, посудина снова окажется в боевой стойке.              — Сиди смирно и не делай лишних движений. Руки давай.              Чон насторожился, но ладони протянул. Юноша опустился на корточки перед подоконником, аккуратно беря чужие руки в свои.              Пальцы Пака были такими нежными, будто никогда не знали грубой работы. Ни мозолей, ни шрамов — только гладкая, тёплая кожа, которая касалась его с такой осторожностью, словно он держал не руки беглого вора, а что-то хрупкое и бесценное. В отличие от собственных — шершавых, в старых шрамах и свежих ссадинах, пальцев, которые держали меч и воровские отмычки, которые знали, что такое боль и риск.              — Откуда ты такой взялся? — спросил Гук, нарушая повисшую тишину, потому что молчать под этими прикосновениями было слишком интимно.              — Из ниоткуда, — спокойно ответил блондин, поднимая ладонь ближе к свету. — Этой башни нет на картах. И меня в этом мире тоже нет. Ты везунчик, раз тебе удалось меня найти.              Чонгук хотел спросить, что это значит, но не смог. Чимин вдруг поднялся, подошёл к полке, достал глиняный горшок и кусок чистой ткани.              — Что это? — слегка нахмурился разбойник, наблюдая, как младший отщипывает щепотку сухой травы и кладёт на ткань.              — Подорожник, тысячелистник, немного коры ивы. Мама научила. Раны затягивает, воспаление снимает. Будет щипать, но ты потерпишь.              Пак вновь опустился на корточки и принялся обрабатывать порезы — аккуратно, методично, с той сосредоточенностью, которая выдавала человека, привыкшего делать всё тщательно и не спеша. Пальцы скользили по коже, накладывая тканевые повязки, и каждый раз, когда они касались очередной ссадины, у брюнета перехватывало дыхание. Не от боли — от неожиданного трепета.              — Ты всегда так заботишься о незнакомцах, которые влезают в твою башню?              — Ты первый, — блондин поднял глаза, и в их тёмной глубине Гук увидел отражение собственного изумления. — Первый, кто сюда вообще смог залезть.              — А если бы меня здесь не оказалось? — вор усмехнулся, пряча растерянность за привычной маской наглеца.              — Сидел бы и дальше один, как сидел семнадцать лет.              Старший замолчал. Семнадцать лет в башне. Семнадцать лет смотреть на мир через окно. Семнадцать лет ждать неизвестно чего. Внутри что-то перевернулось.              — Я Чонгук. Чон Чонгук. Разбойник, воришка, обманщик и человек, который сегодня совершил самую большую глупость в своей жизни.              — Это потому, что влез в мою башню?              — Нет, — Чон покачал головой. — Это потому, что я, кажется, не хочу отсюда уходить. А это уже проблема. Крайне серьёзная.              Пак молчал несколько секунд, внимательно рассматривая чужие черты лица.              — Чимин, — тихо, почти шёпотом. — Пак Чимин. Человек, который пока не решил: выкинуть тебя в окно или оставить.              Чонгук вдруг понял, что смотрит как заворожённый. Поймал себя на этом — и не смог отвести взгляд. Потому что этот странный, запертый в башне парень со сковородой смотрел на него так, будто Чон был чем-то бо́льшим, чем случайный разбойник. Будто он был ответом на вопрос, который юноша задавал себе несколько лет.              — Останусь, пожалуй, если позволишь. Хотя бы на одну ночь. А завтра... завтра разберёмся.              Блондин смотрел долго, тяжело. В глазах боролись страх и надежда, осторожность и безумное, отчаянное желание поверить.              Они стояли в комнатке, разделённые только тишиной и тем самым чувством, которое только начинало зарождаться где-то в глубине груди. А внизу Юнги лежал на траве и ждал. Потому что чувствовал: эта ночь стала чем-то судьбоносным для двух людей, которые были так одиноки в этом мире. И, кажется, это было только началом.