Привидения приятней, чем люди

***

      — Я на тебя обиделся, слышишь? — Вадик проходит по затемненному коридору вертя головой, почти спотыкается об ведро со шваброй, грязно выругивается, поминая и изобретателя, и завод производителя, а потом таки нащупывает выключатель.       Свет, помедлив, загорается, пару раз мигает и всё же начинает светить в полную мощь лампочек устаревшей люстры.       И самое главное — тишина. Кромешная, густая, притих даже холодильник на кухне, обычно гудящий перебегаемой по трубкам жижей. Вадим морщится и сбрасывает куртку, почти сметя с комода, куда она прилетела, оставшиеся квитанции счетов.       Паршивый денёк. Накосячил на работе, всего раз за полгода ведь, а на крик уже изошлись, будто он только и делает, что лажает. А он просто не выспался. Всего разок, не по своей вине.       Наконец какой-то звук всё же пробивается. Скрип. Дверь медленно закрывается, болезненно привизгнув петлями, давно не видевшими хоть какой-то смазки. Но обычно они молчат…       — Слышишь всё-таки, умник хренов, — еле слышное ворчание слетает с языка. Раздражение накатывает с новой силой, нервным импульсом отдаваясь до кончиков пальцев. Морщится так же, как от ора в кабинете босса. Грёбанный боров, чтоб ему тоже жизни не давали.       Снова раздается скрип, но уже по вполне разумной причине. Нужда есть нужда, а уборная есть уборная. Свет в ванной снова неуверенно моргнул, но зажёгся. И вот уже в миг раздумий, после пары глубоких влдохов и попытки вспомнить номер того священника, Вадим слышит шорох. Будто ткань обо что-то трётся, аккуратно так, плавненько.       Он поджал губы. Если эта засрань опять что-то вытворит, ей богу, снова соль по углам расскидает.       Покончив с делами и ополоснув руки, Вадим, поджимает губы и идёт на источник шумов. Мысли уже отплыли в сторону размышлений о том, что порядок — понятие относительное и вообще жалкий социальный конструкт. Потому что обычно после таких движений этого самого порядка не бывет, привык ещё когда только в квартиру эту въехал.       На пороге остается только замереть и проморгаться, даже раздражение на время притихло. Вадик нервно усмехнулся.       — Извиняешься, типо?       Кровать идеально ровно застелена. Буквально идеально, будто после утюга, ни одной волны и неровности. Домашняя аккуратно разложена поверх, причем чистая, штаны в клеточку и свободная футболка с волком, про которую он и сам забыл. Даже тапочки, чтоб его, рядком стоят.       — Если ты думаешь, что этого достаточно, то ты идиот или идиотка, в душе не ебу, — выдает вадик во воздух, пока переодевается.       На многое можно закрывать глаза, но не на случившееся.       Снова где-то жалобно поскрипывает дверца. Кажется, это на кухне, ящики с едой. Точно, сволочуга, внимание отвлекала, чтоб продолжить начатое.       Любимую кружку было жалко чертовски, а именно она стала жертвой этого безобразия, помимо режима сна хозяина квартиры. Как ж нормально заснуть, слыша чужие шаги в запертой квартире.       Предупреждали же, что место нехорошее, поговаривали, что кто-то умер. Правда, кто конретно, выяснить не удалось. Как ни странно, в многоэтажке никто насильственно не умирал, самоубийств не документировалось, наркоманов и культистов вообще в районе никто не видел. Мистике это вообще не мешало.       Щелчок. Начигнает гудеть во всю холодильник, смешиваясь с…началом нагрева воды в чайнике. Бурлящий шум и звук кнопки Вадим прекрасно узнаёт.       Снова преследование источника, в этот раз целью стала кухня, причём быстрым шагом. Эта скотина уже сломала ему микроволновку, не хватало остальную технику угробить. Из обзора дверного проёма ничего не видно — пепельница гна месте, хоть и чиста до блеска (Вад уверен, что ещё вчера она была полной, а мусор утром он не выносил), табуретка стоит как стояла, старая такая, деревянная, на столе чистота…так, стоп.       Вадим рядом оказывается рывком. На столе стоит стакан, а в стакане…не лилия. Да и стакан не стакан, а кружка, конечно другая, но о которой Вад тоже сто лет как забыл. А в кружке пакетик чая, который он не клал.       На ярлычки знакомая надпись и улыбающийся дедок. Последний такового ушел ещё позавчера, и сейчас на парня смотрит призрак приятного прошлого с запахом вишни и ванили.       Вадим жмурится и снова поджимает губы. Этот гад пытается его подкупить, и видят боги, у него получается.       Водой залил уж сам без лишней помощи. Тело падает на стул и пялится в потолок. Пенопластовая плитка, держащаяся на божьей помощи и честном слове прошлых владельцев. Ещё немножко, и она не выдержит своей ноши и просто осыпется крошкой, как ненужный хлам.       Чёрт, звучит слишком жизненно и грустно. Надо думать по-веселее, а то так и до петли недалеко.       Чай попадает на язык и горло. Сладкий. И когда это чудище успело положить пару ложек?       Кажется, в стену смотрит он уже слишком долго и внимательно. Ухо улавливает шорох, а взгляд — непойми откуда телепортивовашийся круассан. Вадик филосовски смотрит на выпечку в красно-белой обёртке, глубоко вздыхает и всё же пытается её открыть (не с первой попытки, пришлось пользоваться ножом).       За окном давно стемнело. Небо чёрное, вязкое, как мазут, луна уже перекатилась из поля видимости куда-то на обратную сторону дома, только звёзды виднеются, будто бы вспыхивая по одной. Взгляд цепляется за первую, потом высматривает вторую, третью, и так пока небо не станет всё в мелкую светящуюся крапинку.       Вадим сёрбает подостывшим чаем, откусывает сладкое и просто продолжает смотреть. Странное такое ощущение, как когда вернулся после школы и сидишь где-то на диване со спущенными штанами, созерцая цветочки на обоях под внутренние монологи.       К своему неудовольствию, Вадик понимает, что уже, в общем-то, ни на что и не злится. Спать и поесть нормально хочет — да, а вот всыпать по кое-кому каменной солью из ружья в лучших традициях Винчестеров, уже и не сильно охота.       Получилось у засранца, чтоб его.       Если так подумать, хтонь, наверно, лучше, чем мыши. Или тараканы. Тараканы вот вообще неприятная штука, выводили уже. Что смешно, не без помощи домашней Нёх.       Грузный подъем — цель в подвесном ящике, и сама же падает в руки, как только Вад его открывает. Доширак с говядиной. Ещё одно подтвердение, что хтонь запомнила его вкусы.       Он тоже о ней много помнит. Соль оно не любит, иконы игнорирует, балдеет от ирисок, специально оставленных на подоконнике (выяснилось, когда Вадик ещё думал, что это домовой), жалует водочку и после неё поскрипывает ночами, не оченьотносится к открытым шторам и лишним гостям (что уж, если оно доводило человека, пришедшего просто поставить ему новую дверь).       Висельник, замурованный в стену труп, домовой или кикимора, может быть вообще тварь зазеркальная — Вад знать не знает, хоть опыт в просмотре сверхестественной мути у него обширный с подросткового возраста.       Но присутствие этой твари иногда приятно. Не так одиноко, наверно. Да и ловить дрожь от темноты не приходится, когда знаешь, что в темноте вполне кто-то есть и этот кто-то не то что бы агрессивен.       Заваривание и поедание лапши проходит чисто механически. Чайник запустил опять-таки гибрид домового и каспера.       В кровать падает быстро и уверенно, решив даже ничего не смотреть на ночь. Слишком уставший и сонный, чудище всю прошлую ночь «тыгыдыкало» хуже любой кошки.       На грани сна и реальности что-то чувствуется в ногах. Что-то тяжелое и теплое сначала садится, а потом откровенно ложится рядом, бесформенное, укрывающее, греющее, как печка.       — Ладно, не злюсь, — Вадим бормочет, с закрытыми глазами коснувшись живой амальгамы. Оно касается руки, ласково так.- Спасибо.       Проваливающийся в сон, за миг до беспамятства он чувствует, как кто-то гладит его по щеке…