Падшие и восходящие

Падение никогда не должно вселять в окружающих страх, ужас, разочарование и то самое от кого-то «так должно быть», будто именно он выбирает путь для «падшего» и является единственно верным. Анзор широко улыбается, играет в надменность, сдерживая чьи-то попытки принизить его достоинство, способности в открытую, перед всеми. К сожалению, такова цель, ладно, но больше никогда подобного: перед самим собой, возвращая на себя. Анзор улыбается, даже, когда скрывает глубочайшее волнение (не за себя: свою «руку» он уверен всё ещё, что получит) за текущего оппонента, для которого замок так и не открылся, для которого содержимое внутри почему-то видится не тем… … если только не смотреть настолько глубже. Куда ещё? Семён действительно видит, в конце концов, как волнуется Одишария не за себя. Легкое чувство вины фонит где-то сзади белой рубашки, будто бы «прорисовывая» крылья. После выключения софитов, ведьмака в момент, наконец-то пробирает это самое ироничное: свой собственный замок он не собирается открывать и не откроет – свою закрытость и заглубленность. Какой же тогда посторонний он мог открыть, подобрав верный подход или ключ? Лесков понимает, что всё может закончиться именно в следующий понедельник. И всё ещё понимает, что, сколько бы слоёв ткани на себя не наматывал, какую бы защиту не ставил, теплая энергия грузина рядом, всегда направлена в сторону Семёна. Одишария улыбается искренне, глядя глаза в глаза, улыбается где-то по-заговорщицки, конечно же, с большой уверенностью зная эти ясные и в то же время – неясные «всполохи» ведьмака, будто того что-то всё время отвлекает, и это так очевидно. Нельзя всё же не признать… И это, и то, что сегодня Анзор был неотразим: никакого нытья, эта яркая улыбка (пусть где-то натянутая, но Лесков только «за»: что же, всего себя вот так сразу наружу выворачивать?), это элегантное не просто прохождение испытания, но и очарование всех вокруг. Или только Семёна. Ведь не просто так он посыпался, хоть и фокус внимания был смещён всё съемочное время на «падение» своего горячего кавказского соперника. Вера – тут не причём, а вот вера – которая только и осталась: в свои силы, в то, что Семёну присуще – очень даже сейчас «за». За всё абсолютно. Только не за то, чтобы приблизиться ответно к приближающемуся мужчине (когда в затемненном коридоре никого не осталось, а последние софиты выключены и сложены). За то, чтобы бежать отсюда – когда-то же всё равно придётся. Пафосное телешоу и такой же сценарий… Отстаньте от Анзора, падшим сегодня окончательно признан именно я. Не успевает додумать Лесков, как грузин всё же подходит ближе настолько, что… Однако, соблюдая дистанцию. Конечно же, для сибиряка это всё равно очень близко. – Ты нэ ушёл ешё, Сэмён, – Одишария говорит спокойно, не так вкрадчиво, а будто бы… обнажая свою усталость. – Я ошушаю сэб’я виноват перед тобой. Думаю, ты уже понял. Понял, что это всё так… больно. Перестань. Пусть даже до сих пор всего тебя и не видел. – Всё в порядке, Анзор, ты ни в чём не виноват, – Семён хочет ухватиться пальцами за переносицу по инерции, и тут же понимает, что его глаза разукрашены собственной кровью. Любимый цвет, как сказал сам Одишария, пусть в другом контексте. – Не расстраивайся из-за это… Оно того не стоит, – вдруг грузин, едва успев согласно в знак принятия кивнуть, заговорил о… двояком. Ожидаемо, что ведьмак уже выбит из колеи, чтобы Анзор по его лицу с легкостью прочёл что-то ещё. – Или стоит?.. – Семён коротко, закрыто улыбается, задавая больше себе, вслух этот риторический вопрос. – Спасибо за этот вечер, эту возможность. Мне было… сложно, да, но невероятно интересно. – Ты не то хотела сказат’ мне, Сэмён, – грузин улыбается как-то и с сожалением, и с пониманием. И с уже ироничным сожалением, и с ударным пониманием Лесков улыбается почти незаметно, не скрывая правды. – Обязательно всё вот так нужно говорить? Ты же знаешь, я… не особенно способен на такое. – Ты прав, и в том, что… Не это надо сказат’ мне, а услышат' другой от меня. Или увидет’, – грузин, всё же, нарушает собственное право, подходит ближе, кладет большую теплую ладонь на затылок ведьмака и притягивает к себе, прижимая к плечу. Отстраняясь через неопределённое время, Семён решается заглянуть в глаза, явно огненного, но… мягкого цвета, и не видит в них привычной напускности, широкой улыбки и яркой испускаемой изо всех щелей энергии, несмотря на то, что кавказский мужчина ведёт себя, так или иначе сдержано. И, недолго думая, не так долго глядя в глаза Лескову, отдающие холодом (не тем жестоким, скорее темпераментным) Анзор притягивает ведьмака снова и снова – ближе, на этот раз совершенно с отсутствием какой-то дистанции. Ближе быть не может, или..? Семён не успевает перехватить горячий напор мужчины, который, в принципе, и весь лёд растопил, и замки сорвал… Успевает лишь ответить, когда синхронно прервавшись, они сделали вдох. Огонь и лёд… Противоположности то притягиваются, но всё, в принципе, притягивается, где есть хоть какое-то ускорение свободного падения – и не сразу, не в сию минуту. Где-то отдалённо всё равно есть это взаимодействие. – Стой, не уходи… – пытается наскоро отдышаться Семён, и бежать он уже никуда не собирается. – В смысле, ты сам, настоящий… не уходи от меня. Анзор улыбается, но уже не так, как перед включёнными камерами, тем не менее, не может по-своему манерно удержаться: – Что поделат’, это мой сильный заш'ита. Лесков смотрит на свою руку, которая давно, однако, уже обнажена, и ведёт ей по предплечью грузина, избегая, всё же того, чтобы дотронуться и погрузиться куда-то в район диафрагмы, грудной клетки и сердца. Конечно, оно горячее, обширное и доброе, в нём Грузия, тепло и солнце, память о том, что прошло, о том, что есть сейчас. И будь то «падение» – таким же пафосным, как и всё в этих готзалах, Семён уверенно считает, что поймает Анзора за руку – пусть ему нужна (для остальных?) другая. Пусть это ускорение свободного падения – абсолютно для всех, в общем-то одинаково, с чего кто-то решил, что именно Одишария упадёт быстрее? А главное – куда именно. Возможно, руки Лескова смогут и оттаять от напряжения этого огня (если такая характеристика у него имеется) и он не сможет удержать мужчину, но всё начиналось именно с того, что… – Думаеш’, мы вместе будем падат’? Никто из нас. Вместе мы справится. Семёна осенило, что… мужчина до этого не сказал ни слова. Он просто сделал, он просто показал, как любой закон физики гармонирует в природе, и... другие законы – в другой таковой. – Ты действительно не уйдешь? Не потому, что ты чувствуешь себя виноватым? – осмелился выплеснуть в конце вполне хорошего момента Семён. – Не уйду, Сэмён. Лучше, наверно, не буду много говорит', – тепло улыбается Одишария, обхватывая «беззащитную» кисть ведьмака своей. – Вот он. Холодный, синий – потому что этот цвет как холод – рука. Твоя. Анзор верно сказал окончание, и это, конечно же, сразу воспринимается двояко. Семён окончательно отпускает себя и улыбается открыто, но, при этом, очень смущаясь, что цвет лица становится под цвет «макияжа» вокруг глаз. – Пойдём, тэбе нужно умыт'ся. Тебе нужно отдохнут’. Разреши, я сегодня буду… беспокоит’ся о тебя, – по пути в другой конец коридора говорит Анзор, осторожно отпуская руку. Не вниз же, чтобы разбить, не «упустить» же или прочий негативный ключ. Гравитация, иной раз тоже переоценена, но в том смысле, как её понимают и преподносят. На самом деле, – пусть это считают слабым, но это – такое обширное взаимодействие. Никакого «вниз», конечно же, не будет: ещё ничего не закончилось, всё только, в общем-то начинается. После этих секунд, когда Анзор взял эту, другую руку, он только будет двигаться наверх и, конечно же, с её обладателем.