Поцелуи из прошлой жизни

Вечер опускается на их комнату мягкими, серыми сумерками. За окном давно отшумел день, город затих, и только редкие капли дождя иногда стучат по стеклу, подчеркивая тишину внутри. Петя лежит на диване, голова на коленях у Влада. Глаза закрыты, дыхание ровное и спокойное, как у кота, который наконец-то устроился на самое тёплое место. Влад не спешит. У него сегодня странное, тягучее настроение — хочется не говорить, а разглядывать. Водить пальцами медленно-медленно, словно изучая что-то очень важное, что раньше не замечал. Его палец касается Петиной ключицы, чуть заметно скользит вниз по плечу. Останавливается на маленькой тёмной родинке, спрятанной в ложбинке между мышцами. Влад трогает её подушечкой пальца, потом проводит по ней большим пальцем — невесомо, будто стирает пылинку. — Знаешь, — говорит он тихо, почти шёпотом, чтобы не разрушить эту тёплую медленность момента. — Есть одна теория. Петя не открывает глаза, но уголки его губ чуть приподнимаются. — Какая? Влад наклоняется и целует ту самую родинку. Очень осторожно. Губы задерживаются на секунду дольше, чем нужно. — Родинки — это поцелуи из прошлой жизни, — говорит он, выпрямляясь, но не убирая пальцы. Они продолжают свой неторопливый путь по Петиной руке. — Где тебя целовали в прошлый раз, там и остаётся след. Навсегда. Петя тихо выдыхает смешок, но не спорит. Влад находит следующую родинку — на внутренней стороне локтя, в том месте, где кожа особенно нежная. Снова проводит по ней пальцем, слегка надавливая, словно пытается прочитать что-то. — Вот эту, — говорит Влад задумчиво. — Эту в прошлый раз целовали, когда ты лежал и улыбался чему-то. Или нет. Когда ты первый раз заснул у меня на плече. — Правда? — шепчет Петя, всё ещё с закрытыми глазами, но голос становится глубже, теплее. Влад не отвечает. Он наклоняется снова, целует локоть, едва касаясь губами. Потом перебирается дальше — на запястье. Там, где тонкая голубая прожилка вены почти сливается с крошечной точкой родинки. Влад целует и это место. Долго. Старательно. — И вот эта, — говорит он уже совсем тихо, как о чём-то сокровенном. — В прошлой жизни я тебя здесь тоже целовал. И ты тогда, наверное, вздохнул так же, как сейчас. Петя открывает глаза. В полумраке они кажутся слишком большими и слишком темными. Он приподнимает руку и кладёт Владу на щёку, проводит по скуле — так же медленно, как тот водил по родинкам. — А моя теория проще, — говорит Петя, улыбаясь по-настоящему, мягко и чуть сонно. — Ты меня целуешь сейчас, и это важнее любой прошлой жизни. Влад молчит секунду, потом тоже улыбается и опускает голову к Пете на грудь, туда, где под ключицей есть ещё одна маленькая точка. Он не целует её сразу. Сначала просто трогает губами через тонкую ткань футболки. Потом всё-таки приподнимает край ткани и целует кожу. Просто так, потому что может. Но вечер на этом не заканчивается. Через какое-то время они меняются, даже не договариваясь — просто так удобнее, так происходит само собой. Петя теперь лежит на животе, подложив руки под голову. Футболка сбилась почти до лопаток, обнажая спину — широкую, сильную, с рельефом мышц, которые Влад знает наизусть, но никогда не устаёт разглядывать. Фигурист, чёрт возьми. У Пети каждая мышца живёт своей жизнью, каждая линия говорит о том, сколько часов он провёл на льду, сколько раз падал и вставал, сколько раз крутился в бешеных пируэтах. А сейчас эта спина спокойна, расслаблена, дышит ровно и глубоко. Влад сидит рядом на коленях, опираясь одной рукой о диван возле Петиного плеча. Он смотрит на родинки. Их здесь несколько — разбросанных по лопаткам, вдоль позвоночника, одна чуть ниже, ближе к поясу. Не звёздное небо, но своя маленькая карта. Он проводит пальцем по той, что на левой лопатке. Самой заметной — не крупной, но такой, что подушечка пальца чувствует её сразу, как только находит. Ведёт по ней круговое движение — нежно, почти гипнотически. — Вот ты говоришь, поцелуи, — шепчет Петя в сгиб собственных рук, голос сонный, чуть хрипловатый. — Да, — тихо подтверждает Влад. Он наклоняется и целует ту родинку на лопатке. Губы задерживаются дольше, чем в прошлый раз. Он чувствует под ними тепло Петиной кожи, чуть солоноватый привкус, слышит, как Петя выдыхает — мягко, прерывисто. Потом Влад переходит к следующей. Она прячется у самого края правой лопатки, почти под мышкой, на изгибе широчайшей мышцы. Влад любит водить по этой спине ладонью, чувствуя, как под кожей перекатывается сила. Сейчас он ведёт не ладонью — только кончиками пальцев, от позвоночника к боку, медленно, едва касаясь, будто боится спугнуть что-то хрупкое. Находит вторую родинку. Останавливается. Поглаживает. — А эта, — говорит Влад, — наверное, осталась с того раза, когда ты стоял на пьедестале. И я тебя целовал сзади, пока никто не видел. — Ты мог бы, — сонно отзывается Петя, но в голосе улыбка. Влад целует её и ещё на рёбрах сбоку, ещё одну — на пояснице, там, где позвоночник уходит под кожу особенно красивым изгибом. Он опускает губы на каждую точку, не пропуская ни одной. На некоторых задерживается подольше, проводит носом по коже, вдыхает запах Пети — тёплый, чистый, родной. Спина под его губами расслабляется ещё больше, Петя почти мурлычет — так тихо, что это скорее ощущается, чем слышится. Влад добирается до последней — самой нижней, над самым краем домашних штанов. Целует её особенно долго, потом кладёт щёку на Петину спину, прямо между лопаток, и замирает. — Ну как? — спрашивает едва слышно. Петя молчит несколько секунд, потом поворачивает голову набок и открывает глаза. Они блестят в свете лампы — усталые и счастливые одновременно. — Иди сюда, — говорит он не просьбой, а чем-то твёрже, но всё так же тихо. Влад послушно поднимается, и Петя садится, переворачиваясь на спину, а потом тоже тянет руку. У Влада есть родинка на лице — маленькая, тёмная, почти у самого уголка губ, чуть смещённая к щеке. Петя иногда водил по ней большим пальцем, когда задумывался, но сейчас он не задумывается. Он придвигается ближе, берёт лицо Влада в обе ладони — широкие и невероятно бережные — и долго смотрит. Водит большим пальцем по той самой родинке. Раз. Другой. Третий. — Значит, так, — произносит Петя спокойно и чуть серьёзно, как будто оглашает истину, от которой нельзя отступиться. — Ты мне сейчас рассказал про поцелуи из прошлой жизни. — Рассказал. — И про то, что это ты меня там целовал, — Петя улыбается, но глаза серьёзны. — А теперь я тебе скажу. Вот тут, — он касается губами щеки Влада прямо над родинкой, — у тебя тоже от меня след. Влад замирает. Даже дышит через раз. Петя отстраняется на мгновение, чтобы посмотреть, и снова наклоняется. Теперь он целует родинку — прямо в то место, где тёмная точка касается линии губ. Нежно, медленно, с тем особым вниманием, с каким целуют что-то по-настоящему дорогое. — И в прошлой жизни я тебя сюда целовал, — говорит Петя, не отрывая губ от чужой кожи, слова получаются тёплыми, влажными. — И в позапрошлой. И всегда буду целовать. Влад выдыхает так, как будто у него отняли что-то тяжёлое. Его плечи опускаются, одна рука находит Петину шею, пальцы зарываются в волосы на затылке. — Ты издеваешься, — шепчет Влад, но это не вопрос и не жалоба — это благодарность. — Ни капли, — так же тихо отвечает Петя и снова целует родинку. Потом целует уголок губ. Потом самую середину губ. Влад отвечает осторожно, как будто Петя хрупкий, хотя отлично знает, что это не так. Они целуются долго, медленно, без намёка на торопливость. Рука Влада скользит по Петиной спине, находит одну из родинок уже по памяти, гладит её большим пальцем, пока их губы соединены. Потом они отрываются друг от друга, Петя кладёт лоб ему на плечо и смеётся тихо, грудью. — Ты придумал эту теорию, чтобы я тебя всего обцеловал? — Может быть, — шепчет Влад в Петины волосы. — Сработало же. Петя поднимает голову и смотрит в глаза Владу. У него очень ясный взгляд — такой, от которого внутри всё переворачивается. — Тогда у меня их ещё много где, этих поцелуев, — говорит Петя. — Давай, может, я тебе покажу? Влад молчит. Его пальцы всё ещё гладят родинку на Петиной спине. За окном всё так же тихо капает дождь. — Давай, — отвечает Влад. — Показывай.