Цена милосердия

Дрожащее тело в испачканном комбинезоне привалилось к стене, оставив на шершавом красном кирпиче темный, влажный след. Там, где еще недавно была кисть, теперь пульсировал тугой комок чистой, незамутненной боли. Леви не понимал: то ли это город задыхается в тумане, то ли его собственное зрение окончательно сдает от потери крови. Он сделал несколько отчаянных попыток проморгаться, но серая пелена вцепилась намертво, превращая очертания домов в уродливые пятна. Двигаясь скорее по инерции, чем по воле разума, он почти наткнулся на знакомый фасад. Сквозь морок проступил силуэт — потухшая вывеска бара. Она не сулила тепла, лишь временную слепую зону, где его, возможно, не найдут в ближайшие полчаса. Каждое движение отдавалось в искалеченном предплечье вспышкой белого шума, но надежда дотянуть до порога гнала его вперед. Дрожавшие ноги окончательно подвели в самый последний момент, когда он переступил порог. Тьма заведения приняла его в свои объятия, и Леви рухнул, чувствуя, как холодный пол прижимается к его пылающему лицу. «Осталось шесть участников. Поторопись, дружок», — вкрадчивый, ядовитый голос Перкеле эхом отозвался прямо в голове, вырывая из забытья. — Всё хорошо, я всё еще в безопасном месте… — прохрипел Леви. Собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Он начал медленно подниматься, цепляясь здоровой рукой за край барной стойки. Дерево под пальцами было липким от многолетней пыли и пролитого дешевого пойла. Ему жизненно необходим был свет: вязкая, живая темнота Прехевила, казалось, обрела плотность и теперь медленно высасывала остатки его рассудка. Свободной рукой он полез в карман комбинезона, нащупывая коробок. Пальцы не слушались, едва не выронив его на пол. На стойке, среди пустых стаканов, сиротливо застыли огарки свечей. Леви чиркнул спичкой. Крохотный огонек на мгновение озарил его лицо — бледное, с запавшими глазами и каплями холодного пота. Он зажег фитили один за другим, пока дрожащие круги желтого света не отвоевали у тьмы клочок пространства. Теперь он хотя бы видел свои колени, которые продолжали мелко дрожать. Теплый свет с непривычки ударил по глазам, вызвав резкую резь в мозгу. Леви зажмурился, но когда зрение прояснилось, его внимание приковал тусклый, манящий блеск стекла на полках за стойкой. «Да… немного спиртного не помешает», — мысль была короткой и сухой, как щелчок затвора винтовки. Перевалившись через стойку, превозмогая тошноту от резкого движения, солдат схватил первую попавшуюся бутылку. На ней не было этикетки, лишь слой серой пыли. Не заботясь ни о вкусе, ни о том, что внутри может быть отрава, он зубами вырвал пробку и начал жадно глотать терпкую, обжигающую жидкость. Алкоголь огненным ручьем пронесся по горлу, обещая выжечь боль и подарить хотя бы иллюзию покоя в этом проклятом городе. Здоровая рука наконец перестала ходить ходуном. Спиртное сделало свое дело: мышцы обмякли, а бешеное, заячье сердцебиение замедлилось до глухих ударов. Рассудок прояснился, но ясность принесла лишь новую порцию горького осознания. Без кисти винтовка, висевшая за спиной, превратилась в бесполезный кусок металла. Его главная защита, его единственное умение — метко стрелять — было утрачено. К тому же рана была грязной. Леви понимал, что в этом сыром воздухе города зараза сожрет его быстрее, чем любой монстр. Он стиснул зубы и принялся медленно снимать пропитавшиеся кровью бинты. Ткань загрубела и намертво присохла к рваным краям плоти. Каждый рывок заставлял парня хрепеть, вжимаясь затылком в полки с бутылками. Каким-то чудом крупные сосуды закрылись, но вид изуродованной конечности внушал лишь животный ужас. Сделав еще пару судорожных глотков прямо из горлышка, он вылил остатки жгучей жидкости на открытый ампутант. Новый вскрик — на этот раз более надрывный и тонкий — колыхнул пыльную тишину бара. Леви забился в конвульсии, едва не теряя сознание от того, как спирт выжигал нервные окончания. Не теряя времени, пока пальцы снова не начали дрожать, он наложил чистую повязку, туго затягивая узлы зубами, лишь бы не видеть того, что осталось от его руки. Может, сдаться? Остаться здесь, пропивая последние часы и дожидаясь финала фестиваля? Жизнь казалась бесконечной грязной траншеей, из которой нет выхода. Единственное, что еще заставляло его дышать — первобытный, липкий страх перед тем, что ждет по ту сторону бытия. Из оцепенения его вырвал чужеродный звук. В дальнем углу, на подиуме, старый граммофон внезапно ожил. С тихим, вкрадчивым шипением игла впилась в винил, и по пустому залу разлились меланхоличные аккорды Lost Haven. Мелодия была слишком спокойной, слишком уютной для этого проклятого места — её мягкий ритм казался липкой паутиной, обволакивающей разум. Леви вскинулся, боязливо оглядываясь: эта музыка не приносила покоя, она лишь подчеркивала мертвую тишину за стенами бара. — Ну, здравствуй. Бархатный голос раздался так близко, будто говоривший стоял за плечом. Леви наотмашь замахнулся пустой бутылкой, но рука лишь рассекла воздух. Обернувшись, он застыл. Его глаза встретились с немигающим, золотистым взглядом. За стойкой, по-хозяйски облокотившись на полированное дерево, стоял Покеткэт. Кошачья маска в пляшущем свете свечей казалась живым лицом, застывшим в вечной, издевательской ухмылке. — Позволь составить тебе компанию, — длинные, неестественно гибкие пальцы существа заплясали по полкам. С поразительной ловкостью он начал смешивать жидкости из разных бутылок, словно опытный бармен в лучший вечер города. Мелодия из граммофона заполняла пространство, обволакивая разум Леви уютным, гипнотическим саундом, который так не вязался с высокой фигурой в фиолетовом костюме. Встряхнув шейкер, Покеткэт вылил мутную смесь в бокал и, с коротким смешком, вставил в него яркий декоративный зонтик. — Угощайся, котенок. — В-воздержусь, — выдавил Леви. Он не смел пошевелиться, до боли сжимая здоровую руку на краю столешницы. — Как знаешь, но эти лапки всё делают идеально, — Покеткэт приподнял край маски, обнажив на миг бледные губы, и пригубил напиток. — Великолепно. Впрочем, как и всегда. Внезапно бокал полетел на пол. Звон разбитого стекла под спокойные аккорды музыки прозвучал как выстрел. Существо подалось вперед, впиваясь взглядом в зрачки парня. — Вижу, ты не настроен на светскую беседу. Что ж, перейдем к делу, — голос существа стал вибрирующим. — Мои карманы глубоки, и в них найдется всё, чтобы ты дожил до рассвета. Но я принимаю только одну валюту. Головы. Головы твоих «друзей» по фестивалю. Леви почувствовал, как к горлу подступил комок. Головы? Марина, Даан, Карин… Он представил их стеклянные глаза и затрясся всем телом. — Нет… — выдохнул он, едва находя в себе силы говорить. — Я… я не смогу. Я не буду этого делать. Покеткэт склонил голову набок, и его маска в дрожащем свете свечей сощурилась. — «Не смогу»? — демон издал тихий, лающий смешок. — Как самоотверженно. Сомневаюсь, малыш… Сомневаюсь, что твоя мораль выстоит против той боли, что грызет тебя изнутри. — В любом случае, у меня нет того, что тебе нужно, — Леви отвел взгляд. Он всё еще пытался сохранить остатки человечности, не желая пачкать руки кровью тех, с кем делил этот ад. Покеткэт заметил, как Леви бросил короткий, полный отчаяния взгляд на свою культю, и как в его глазах промелькнуло колебание — не из-за жажды убийства, а из-за невыносимого желания, чтобы всё это просто прекратилось. — Впрочем, — Покеткэт сделал шаг из-за стойки, сокращая дистанцию, — у меня нет цели заставлять тебя. Я не предлагаю сделки тем, кто мне не интересен. Но у меня есть слабость к определенным вещам… а ты — идеальное воплощение одной из них. Под напевные, тягучие звуки мелодии из граммофона Покеткэт медленно, с каким-то торжественным изяществом, потянулся к краям своей маски. Леви замер, вжавшись спиной в барную стойку. Звук собственного прерывистого дыхания казался ему оглушительным. Когда кошачья голова была отброшена в сторону, парень почувствовал, как мир вокруг него окончательно рассыпается в прах. Перед ним стоял Даан. Это было то самое лицо, те самые знакомые черты, которые Леви тайком разглядывал в свете костров, боясь быть замеченным. Те же складки у рта, та же линия подбородка. Но сейчас в этом лице не было и тени прежней усталости или докторского сочувствия. Взгляд светлых глаз, подернутый безумным блеском Луны, прошивал Леви насквозь. — Даан?.. Ты… ты не можешь быть им! Этого не может быть! — в отчаянии выдохнул Леви. Голос его сорвался на хрип. Он всё еще пытался нащупать хотя бы каплю прежнего Даана в этом существе. Того Даана, который перевязывал ему раны и делил с ним скудную еду. — М-м? — существо, носившее облик доктора, сделало шаг вперед. Его руки, непривычно горячие, сомкнулись на талии Леви, рывком притягивая его к себе. — А что, если я всегда этого хотел? Просто душные оковы морали мешали мне дышать. С резким, сухим треском пуговицы комбинезона полетели на пол, обнажая бледную, покрытую шрамами грудь парня. Леви задрожал, чувствуя, как жар чужого тела опаляет его кожу. — Теперь я заново родился, — прошептал Даан, и его губы коснулись уха Леви. — Больше никто меня не осудит. Взгляд существа, теперь открытый и жадный, медленно скользнул вниз по фигуре парня. Леви едва исполнилось восемнадцать, но хронический голод, дефицит снабжения на фронте и ужасы бесконечной позиционной войны законсервировали его в облике подростка. На родине таких, как он, ценили по-своему жестоко. Командование быстро смекнуло: невысокие, субтильные юноши — идеальный материал для узких, наспех вырытых траншей и неглубоких окопов. Смерть часто пролетала выше, срезая головы рослым мужчинам, но не замечая тех, кто умел сливаться с грязью и вжиматься в узкие щели между брустверами. Его хрупкость была билетом в жизнь там, в холодных лесах Богемии, но здесь, в полумраке бара, она превратилась в его главное проклятие. Для Даана скрытого под личиной Покеткэта, Леви был не солдатом, а хрупким сосудом, незрелым плодом, который так приятно было раздавить в руках. Даан провел тыльной стороной ладони по его впалой щеке, едва касаясь выступающей челюсти. — Твоя страна сделала тебя таким, чтобы ты мог эффективнее убивать, — вкрадчиво заметил он, словно читая мысли Леви. — Но я вижу в этой худобе не инструмент войны, а изящество, которое грех не оценить. Леви зажмурился, не в силах выносить этот новый, хищный взгляд. Он ждал удара или издевки, но вместо этого почувствовал лишь холодное прикосновение металла к своей коже. Раздался сухой щелчок колпачка. — Кажется, тебе нужно помочь расслабиться… — вкрадчивый шепот Даана заставил сердце Леви пропустить удар. Резкая боль над ключицей на мгновение затмила всё остальное. Леви вскрикнул, но крик застрял в горле, когда по венам побежало жидкое пламя. Даан с довольной улыбкой отбросил пустой шприц в сторону, и тот со звоном покатился по полу, исчезая в тени под барной стойкой. Он знал, какую дозу вколоть — достаточно, чтобы тело обмякло, став послушным пластилином в его руках, но слишком мало, чтобы разум Леви окончательно провалился в небытие. Ему нужен был свидетель. Ему нужен был тот, кто будет всё чувствовать. Приятная, липкая волна тепла начала разливаться по телу. Леви тяжело задышал, узнавая этот приход. Этот вкус блаженного бесчувствия был ему слишком знаком. Его мысли невольно метнулись назад, в первые дни этого проклятого фестиваля. Тогда, забившись в грязный угол полуразрушенного здания, он корчился от невыносимой героиновой ломки. Реальность Прехевила была слишком острой, а боль — слишком реальной. Именно тогда перед ним возник Даан. Доктор не задавал лишних вопросов. Он просто увидел следы на сгибе локтя, молча достал шприц и ввёл лекарство, которое вернуло Леви способность дышать. В тот момент Леви впервые почувствовал не просто благодарность, а нечто пугающе глубокое. Он полюбил Даана за это спокойствие, за его уверенные руки и за то, что тот не осудил его за слабость. Он стал для солдата единственным маяком в тумане. И какая же горькая ирония была в том, что сейчас те же самые руки, которые когда-то спасли его от бездны, медленно и уверенно толкали его обратно. Из глаз брызнули редкие слёзы — последняя плотина, сдерживавшая напряжение этих проклятых дней, наконец рухнула. Препарат подействовал пугающе быстро: вязкое, чужеродное блаженство начало затапливать сознание, превращая мучительный страх в тупую, пульсирующую покорность. Прикосновения, которые мгновение назад заставляли кожу покрываться льдом, теперь отзывались в теле тягучим жаром. Даан, мягко, но неодолимо, толкнул Леви к красному бархатному дивану. Тот выглядел неуместно роскошным в этом заброшенном месте, словно алтарь, подготовленный для жертвоприношения. Ощутив спиной жёсткую, пыльную обивку, парень на мгновение протрезвел от испуга. Он попытался прикрыться здоровой рукой, но Даан легко перехватил его запястье, прижимая к дивану над головой. — Советую расслабиться, Леви. Это в твоих интересах, — прошептал он, и его голос теперь звучал как рокот приближающегося шторма. Тихие стоны, которые Леви не мог сдержать, казались ему самому окончательным предательством. Разум кричал о несправедливости, о том, что это не тот человек, которого он полюбил, но тело, накачанное химией и истомленное долгой жаждой ласки, предательски плавилось под чужими пальцами. Даан, не глядя, нащупал на комоде рядом флакон — один из тех предметов, что в этом баре всегда были под рукой для тех, кто искал быстрого забвения. Без лишних церемоний он вылил жидкость на пальцы и тут же ввёл их в податливое тело парня. Леви выгнулся дугой, задыхаясь. Резкая боль от вторжения смешалась с дурманом, создавая невыносимый коктейль ощущений. — Стой… пожалуйста… — выдохнул Леви, но его протест лишился всякой силы. Даан лишь глубоко и протяжно выдохнул ему в шею. Его пальцы до боли впились в бедра парня, фиксируя его на месте. Он больше не спешил. Он наслаждался тем, как судорога ужаса на лице Леви медленно, капля за каплей, растворяется в вынужденной, постыдной покорности. Под меланхоличные переборы Lost Haven последняя искра сопротивления в глазах солдата погасла. В какой-то момент давление ослабло, но передышка была обманчивой и недолгой. Леви не успел даже сделать полноценный вдох, как новая, куда более острая и захватническая боль сковала всё его существо. Когда Даан наконец вошел в него, мир перед глазами Леви окончательно раскололся. Это не было похоже на близость, о которой он когда-то робко мечтал в своих редких снах. Это было похоже на прямое попадание шрапнели — грубое, разрывающее вторжение, лишенное всякого милосердия. Тело Леви инстинктивно сжалось, пытаясь отторгнуть чужеродную мощь, мышцы свело судорогой сопротивления. — Тш-ш… Расслабься, — прорычал Даан, и в его голосе больше не осталось ничего человеческого. — Это в твоих интересах. Ты ведь сам этого хотел, не так ли? Его руки мертвой хваткой вцепились в выпирающие тазовые кости парня, не давая ему ни малейшего шанса отстраниться или сманеврировать. Каждый толчок отдавался в затуманенном мозгу Леви вспышкой белого света. Он чувствовал себя снова там, в узком окопе, прижатым к земле весом упавшего снаряда, неспособным дышать, неспособным кричать. Леви поднял глаза, полные горькой влаги, умоляюще заглядывая в светлые, подернутые лунным безумием зрачки Даана. Здоровая ладонь снова и снова пыталась прикрыть пересохшие губы, не давая позорным звукам вырваться наружу, но каждое движение доктора, каждое жесткое, властное покачивание его бедер заставляло парня выгибаться, зажмуриваясь до белых пятен перед глазами. — Ох, я больше не могу ждать… — Даан уперся руками в спинку дивана, нависая над Леви всем своим телом. Темп сделался неистовым. Он вколачивался в податливое тело с какой-то яростной, почти механической страстью, лишенной всякой нежности. Воздух в баре, казалось, загустел, пропитавшись запахом пота, старого винила и алкоголя. — Подожди! — с губ Леви сорвался отчаянный, надрывный крик. Неожиданная волна истомы, усиленная препаратом, накрыла его с головой, как штормовой вал. Тело, окончательно сдавшееся под натиском химии, бурно откликнулось на финальный рывок. После особо глубокого толчка Леви почувствовал, как внутри разливается нечто обжигающее и чужое. Его выгнуло в последней судороге, пальцы ног подогнулись, а в пояснице вспыхнуло и мгновенно угасло электрическое напряжение. На мгновение мир перестал существовать, и сознание, не выдержав перегрузки, окончательно покинуло обессиленное тело, погружая его в милосердную тьму. Леви очнулся, когда серый, холодный свет раннего утра едва начал просачиваться под дверью в бар. Граммофон давно замолк, оставив после себя лишь глухое шипение иглы, бегущей по пустому кругу. Первое, что он почувствовал — странную, забытую тяжесть в левой руке. Он вздрогнул, ожидая привычной вспышки боли в изуродованной культе, но вместо этого ощутил… прикосновение пальцев к собственной ладони. Своих пальцев. Леви резко сел, едва не вскрикнув от ломоты в мышцах. Он поднял левую руку к лицу. Она была цела. Пять пальцев, ладонь, запястье — всё было на месте, словно кошмарного ранения никогда и не существовало. Кожа казалась слишком бледной, почти фарфоровой, а под ногтями виднелась странная синева, но это была его рука. В пальцах новой кисти был зажат помятый листок бумаги. Леви развернул его, чувствуя, как внутри всё леденеет. Знакомый аккуратный почерк Даана расплывался перед глазами: «За твое хорошее поведение — вот тебе подарок. Надеюсь, мы еще встретимся». Леви перечитал записку несколько раз. С губ сорвался нервный смешок. Это было иронично, почти мило — если забыть о том, что произошло на этом самом диване несколько часов назад. Он снова посмотрел на свою ладонь. Да, теперь при нем были все конечности. Но, глядя в треснувшее зеркало за стойкой, Леви видел лишь пустое отражение человека, который этой ночью обменял свою душу на возможность снова держать винтовку.