Проверочные объятия

***

— Знаешь, — Чанбин пьяно хихикает и выпивает еще соджу, а потом смешно фыркает, тряся головой, — вот когда ты меня обнял на концерте, я что-то почувствовал. Что-то такое… Он задумчиво щелкает пальцами, будто пытается подобрать нужное слово, а Сынмин лениво вытягивает ноги под столиком, слегка толкая его, и смотрит на Чанбина с легкой улыбкой. Он забавный. Разморенный, мягкий, говорит тихо и расслабленно, сбивается, хихикает невпопад, а теперь вот про объятия вспомнил. Сынмин кивает, слушает внимательно, но больше расслабленно наблюдает. Когда стало понятно, что Чанбин накидался, пришлось самому притормозить с выпивкой. У них было что-то вроде негласного договора — оба быть сильно пьяными одновременно не могут, один обязательно должен приглядывать за вторым. Поэтому Сынмин подносит свой бокал к губам, позволяет резко пахнущей жидкости обжечь их и, так и не сделав глоток, ставит его обратно. — Так и что ты там почувствовал? — подгоняет он видимо потерявшего мысль Чанбина. — А, да. Что-то странное, — тот тычет пальцем и тянется, чтобы ущипнуть, но Сынмин легко уворачивается, — знаешь, вот ты меня коснулся, и я… мое тело буквально затрепетало. Понимаешь? — Не особо. — Бесчувственный, — скрипит Чанбин и делает новый глоток. Он замолкает на долгие минуты, и Сынмин почти верит, что тот и вовсе позабыл, про что говорил, но Чанбин вдруг довольно резво вскакивает на ноги и тянет его за руку наверх. — Эй, чего тебе? Чанбин, серьезно, помнишь наш уговор? Если напились — то ведем себя прилично, из номера не выходим, громко не орем. Ты не захочешь утром оправдываться перед менеджером, точно тебе говорю. — Не собираюсь я никуда выходить. Вставай давай, мне надо кое-что проверить. Чанбин прикладывает силу, и Сынмин охает, но все же поднимается, выпрямляясь во весь рост и укоризненно нависая над Чанбином. — Хен, — начинает он самым своим противным нудным голосом, надеясь хоть так его утихомирить, но Чанбин вдруг выдает то, что заставляет Сынмина застыть на месте, приоткрыв рот. — Стой ровно. Я сейчас обниму тебя, чтобы проверить, это мои чувства к тебе так всколыхнулись, когда ты меня обнял, или я просто за тебя по-дружески переживаю. — Чего? — Сынмин сначала хмурится, а потом фыркает, — хорош, Чанбин, нихрена ты за меня не переживаешь, просто я твой самый любимый младший. Но сейчас меня своими пьяными медвежьими объятиями душить не надо. — Я серьезно, — Чанбин потирает руки так, будто собирается сбить его с ног и завалить на пол, а не обнять, — мне кажется, когда я тебя обнимал… что-то в моем сердце определенно всколыхнулось. — Ага, ну конечно, — Сынмин кивает ему и расслабляется, чуть разводя руки в стороны, — ну ладно, проверяй, что ты там хотел проверить, и пошли спать. Наши посиделки и так слишком уж затянулись. А завтра репетиция. Чанбин, пошатываясь, подходит к нему близко-близко и обнимает за талию, наваливаясь всем весом и прижимаясь так тесно, что Сынмин качается и пятится назад, пытается вслух возмутиться, но Чанбин давит все сильнее и правда роняет его вниз, на пол, на мягкий ворсистый отельный ковер, и замирает так, тяжело дыша. — Эй, ну какого хрена, Чанбин, — ворчит Сынмин, расслабленно откидываясь назад. Он и так догадывался, что Чанбин выкинет что-то подобное, но валяться на полу, прикладываясь головой к сомнительной чистоты ковру, ему не особо нравится. — Я проверяю, — гудит ему в шею Чанбин, — пока что непонятно. И он трется о Сынмина, и тот хихикает и начинает дергаться, испытывая одновременно щекотку и смутное смущение. Это пока что не переходит границы, но вес Чанбина ощущается слишком ярко, слишком… — Может быть, я просто люблю тебя? — вслух размышляет Чанбин, и Сынмин замирает, забывая смущаться. — Конечно, ты меня любишь. Что за глупый вопрос вообще? Но для этого тебе не обязательно валять меня по полу. Давай, Бин, слезай с меня, мне надоело дышать пылью. Чанбин приподнимается на одной руке, коротко заглядывает ему в глаза и вдруг… Валится обратно, сжимает руками и перекатывается так, что Сынмин оказывается на нем сверху. — Так лучше? — со смешком спрашивает он, — можешь дышать не пылью, а мной. Кстати, я пользовался теми духами, которые тебе на мне особо нравятся. — А можно мне лучше вертикальную позу принять? — тихо спрашивает Сынмин, но отстраняться не спешит. Чанбин больше не кажется совсем уж пьяным, скорее просто выпившим и излишне игривым. Но его слова все равно беспокоят Сынмина, и он не знает, как на них реагировать правильно. Чтобы завтра наутро это все не превратилось в проблему. — Никаких вертикальных поз, любовные вопросы решаются только в горизонтальной плоскости, — фыркает Чанбин и дует ему в ухо, — тем более, что я про любовь так и не договорил. — О, ну да что ты. — Ага. Ты вот сейчас на мне лежишь, а у меня включаются тактильные рецепторы, о существовании которых я до сей поры не знал. И хочется прижаться к тебе еще ближе. И знаешь, что еще? — Что? — хрипло выдыхает Сынмин, совершенно замирая. Перед его глазами ворсинки того самого ковра, а по телу проходит дрожь и жар там, где Чанбин невесомо гладит его, касаясь лопаток. — Может быть, ты мне и правда нравишься, м? Как думаешь, может такое быть? Может ли быть так, что я сублимирую свое нереализованное желание в попытки скрутить тебя, прижать к себе, навалиться сверху? Может в этом есть какой-то подтекст, который я упускаю? — Ты так сейчас это все говоришь, как будто ты вообще ничего не упускаешь. — Допустим, я думал об этом уже какое-то время. — И парочка бутылок соджу развязали тебе язык, верно? — Ну, знаешь ли, на такое требуется смелость. — Ты имеешь в виду признание в любви? — Я имею в виду признание собственного неровно бьющегося сердца при виде одного шиложопого кусачего совершенно не воспитанного щенка. — Эй! — возмущенно вскрикивает Сынмин и пытается приподняться на руках, но Чанбин обхватывает его за шею и тянет к себе, заставляя провалиться между своей головой и плечом. — Это чертовски странно, Сынмин-а, но, кажется… Чужие руки, до этого просто мирно поглаживающие его, вдруг довольно нагло ползут ниже, и Сынмин ойкает, когда Чанбин сжимает пальцы на его заднице. Хорошо так сжимает, буквально жамкает. С намеком. — Хорош лапать меня за жопу, Со Чанбин! Чанбин пьяно хихикает, но напора не сбавляет. Может только становится чуть нежнее. Чувственнее. Так, будто вовсе не лапает, а ласкает… уговаривает. Это похоже на чертовы намеки на то, что Чанбин никогда в жизни вслух своими именами не назовет. А вот Сынмин может. — Я не буду трахаться с тобой, когда ты пьян, — фыркает Сынмин и пытается вильнуть и скинуть с себя чужие руки. — Ага, то есть тебя только наличие алкоголя в моей крови смущает, а в остальном типа норм идея, да? — хохочет Чанбин. — Я не… не это имел в виду, — запинается Сынмин, поняв, представив, что именно сказал, — прекращай. — Ага, — Чанбин выдыхает ему это буквально в ухо, а потом касается его губами, проводит по мочке влажным языком, и Сынмин содрогается от ощущений, тихо выстанывая и пугаясь собственной реакции. — Бин… — Уши у всех эрогенная зона, это нормально. Нормально, — шепчет Чанбин, проводя влажную дорожку по его шее, — просто хотел узнать — тебе ведь нравится такое, да? Что-то ведь есть большее за тем, как тебе нравится, что я касаюсь твоей шеи в обычные дни? Ты хотел бы большего? Представлял? Сынмин… Его движения становится смелее, его касания чувственные и яркие, отзываются в мозгу, и Сынмин прикрывает глаза, обещая себе просто секундочку насладиться происходящим, а потом чувствует, как Чанбин не просто сжимает — он скатывает пальцами между ягодиц и потирает, вообще недвусмысленно, открыто, и… Сынмин отталкивается от него, скатывается на пол и, тяжело дыша, выставляет руку вперед. — Хватит. — Почему? — Ты пьян, Чанбин. И завтра тебе не понравится то, что ты делал сегодня. И ты устроишь мне сначала выговор, а потом объявишь бойкот. — Но это ведь не ты… — теряется Чанбин, — это ведь я, моя инициатива. — У нас уговор — если один напился, второй несет за первого ответственность. И не позволяет происходить всякой херне. И завтра ты меня за свою инициативу так отчитаешь, что я перед тобой краснеть и трястись как школьница буду. И я… не хочу этого. Не хочу, чтобы ты на меня обижался, не хочу не разговаривать с тобой месяц, не хочу стать причиной твоего дурного настроения. Поэтому просто давай остановимся на этом. Позволь мне взять за нас обоих ответственность и прекратить эту попытку нажить огромнейших проблем. Завтра ты мне еще спасибо скажешь, я уверен. Сынмин шатко поднимается на ноги и тяжело сглатывает, глядя на совершенно потерянного Чанбина на полу. Сынмин видит выпуклость в его неприлично коротких шортах, видит румянец на щеках и алые уши. Видит, как Чанбин глотает ртом воздух и неловко пытается подняться, одновременно прикрывая пах. У него получается плохо, и Сынмин сжаливается и помогает ему, подставляет плечо и сопровождает до постели, позволяя Чанбину тяжело на нее завалиться. — Не уходи, — шепчет тот, и Сынмина мурашки продирают от головы до копчика от его тона, но он качает головой. — Чанбин, я же объяснил тебе. Мне лучше уйти в свой номер. — А как ты тогда поймешь, что я не встал и не пошел искать приключений дальше? Или что я не продолжил пить до утра? — Чанбин смотрит на него честными огромными глазами, и Сынмин трет переносицу, вспоминая, что этот пункт их соглашения тоже имеет место быть. Напиваясь вместе, они обычно спят тоже вместе. Вот чтобы как раз никто дальше куролесить не пошел. Просто раньше Сынмин и подумать не мог, что проблемы могут возникнуть как раз из-за того, что он останется. — Останься, пожалуйста, — хрипло просит Чанбин снова, и Сынмин со стоном сжимает виски, думая, что ничем хорошим это не закончится. А минутное неловкое удовольствие точно не стоит того, как завтра методично и озлобленно трезвый одумавшийся Чанбин будет откусывать ему голову и изничтожать его самолюбие. — Ладно, — все же сдается Сынмин, почти убеждая сам себя, что он со всем справится, — но сначала я приму душ. А ты пока… просто постарайся уснуть, хорошо? — А как я тогда узнаю, ушел ты или нет? — Чанбин картинно дует губу, но в глазах играют веселые искорки. — Я же пообещал, что приду. А значит, сегодня я сплю тут. И Сынмин уходит, стоит под горячей водой, считая минуты и удары собственного сердца. Он изнывает от любопытства и собственных странных чувств. Как далеко бы зашел Чанбин, если бы он его не остановил? Что бы сделал Чанбин, если бы он сам ему такой перфоманс устроил и вешался бы на шею? Как бы они друг другу в глаза смотрели? Сынмин верит, что между ними и правда есть невидимая нить, крепко связывающая их как двух самых близких людей. Правда верит. Но выдержала бы эта связь, если бы они проверили ее на прочность таким вот способом? Сынмин знает, что как бы сильно он ни обидел Чанбина, тот всегда бы нашел в своем сердце прощение. И знает, что сам всегда бы остался на стороне Чанбина, всегда бы понял, всегда поддержал бы. Но если бы они переспали? Даже если вот так — неловко, по пьяни, бестолково и, скорее всего, больше забавно, чем страстно, получая от этого больше стыда, чем удовольствия? Выдержала бы это их связь или наутро они бы перестали разговаривать? Навсегда. Сынмин стоит под горячими струями воды и понимает, что не знает ответа. Не может найти его в своей голове. А потом понимает, что и так застрял здесь слишком надолго. И он выходит из душа, окутанный горячим паром, с покрасневшей разгоряченной кожей, возвращается к постели Чанбина и застает его там, укрытого пледом, тихо сопящего и, кажется, действительно спящего. Малодушная мысль — просто сбежать — посещает голову Сынмина и быстро проходит. Он дал обещание. А у них есть еще один уговор — данные друг другу обещания не нарушать. И Сынмин берет себе еще один плед и аккуратно ложится рядом, касается лица Чанбина, зачесывает его кудрявую челку назад и тихо шепчет. — Спи. Все будет в порядке, я тебе обещаю. — Сынмин-а, — мурчит вдруг тот, сладко улыбаясь, — наклонись, я тебе кое-что по секрету скажу. Сынмин закатывает глаза и правда склонятся над ним, а Чанбин вдруг молниеносно поворачивает шею и чмокает его в губы, не дав возможности возмутиться, а потом прижимает его к себе и расслабленно выдыхает. — Вот не ори только, весь отель перебудишь. Все, я больше баловаться не буду. Спи, Сынмин-а, надеюсь, рядом со мной твои сны будут особенно сладкими.

***

Чанбин просыпается со стоном, приподнимается на одном локте и кривится так, что Сынмин, не удержавшись, фыркает прямо в чашку со своим утренним кофе. — Выглядишь хреново, друг, — весело сообщает он, — и можешь не говорить мне, что не помнишь, как я тебя просил столько не пить. — Заткнись, — хмурится Чанбин, валится обратно и что-то ворчит себе под нос. Сынмин, посмеиваясь, ходит вокруг его кровати, помахивая круассаном в одной руке и чашкой с кофе в другой. — Вообще-то у нас сейчас репетиция. Буквально через двадцать минут, за которые ты должен превратиться из этого невразумительного нечто в обаятельного парня, душу всех компаний и похитителя девичьих сердец. Если бы остальные знали, как ты по утрам отвратительно выглядишь и какой ты зловещий, вряд ли бы считали, что ты самый милый из нас. — Сынмин-а, ты можешь громкость как-то прикрутить? И не нудеть, — Чанбин довольно резво хватает одну из подушек и швыряет ее в Сынмина. Промахивается. — Нет, потому что это моя задача — поднять тебя и отвести к остальным. Иначе нам запретят общаться и отдыхать вместе, и тогда ты будешь без меня грустить. Так что давай, Со Чанбин, меньше нытья, больше энтузиазма, поднимай жопку и вали в душ. И помни, что я не смогу тебя поднять и дотащить туда, так что тебе придется взять себя в руки и таки встать самостоятельно. — Я и без душа отлично обойдусь. Дай мне воды. — Из крана попьешь, — фыркает Сынмин, — не будь грязнулей и вставай! Серьезно, Чанбин, что с тобой? Мы вчера довольно мирно уснули, отель не разнесли, так чего ты… — Я помню, что вчера было, — мрачно сообщает Чанбин. Сынмин замирает на полуслове и косится на него с опаской. У него была небольшая надежда на то, что Чанбин все позабыл, но тот эту надежду рушит, довольно грозно выдыхая, — абсолютно все помню. И Сынмин сглатывает и отставляет кофе и круассан на журнальный столик и подходит ближе к кровати Чанбина, заламывая пальцы. Чанбин не выглядит как человек, собирающийся все перевести в шутку и забыть. Чанбин выглядит как человек, собирающийся выяснять отношения, и Сынмин вдруг совершенно не понимает, чего от него ждать. Потому что в этом конкретном случае он не знает, правильные ли сам принимал вчера решения. Стоило ли просто уйти, оставив Чанбина одного? Стоило ли остаться рядом, не лезть к нему в постель? Стоило ли увернуться и не дать коснуться себя? Вообще никак? Сынмин правда знает о Чанбине все-все, кроме того, что делать с ним, когда он недвусмысленно лезет к нему, пытается облапать и поцеловать. Сынмин совершенно не знает, как реагировать, когда это не похоже на шутку. Сынмин боится обращаться к собственным ощущениям, потому что они подсказывают, что если его все равно будут ругать, то почему он вчера просто не позволил случиться чему-то большему? Так хоть что-то приятное на память осталось бы. — Ты расстроен? — осторожно спрашивает Сынмин, пытаясь понять по лицу Чанбина степень его ярости, — я постарался сократить… мм… последствия. Если так можно сказать. Я старался поступать правильно. — Да, это я тоже помню, — кивает Чанбин и смотрит со странным прищуром. — Тогда… ты злишься на меня, Чанбин? — прямо спрашивает Сынмин и смотрит ему в глаза. Чанбин молчит несколько секунд задумчиво жует губу и кивает. — Ближе подойди, чтоб мне орать не пришлось и сюда весь отель не сбежался. Сынмин вздыхает и делает шаг к чужой постели, замирая совсем рядом, и Чанбин вдруг слишком быстро для мучающегося от похмелья человека подскакивает, хватает его за руку и тянет на себя, буквально затаскивает сверху и… целует. Сынмин мычит и упирается ему в грудь, но чужой язык настойчиво тычется ему между губ, и Сынмин… да просто позволяет себя поцеловать и обвивается вокруг Чанбина в ответ. Он точно собирается получить на память что-то хорошее, если сейчас Чанбин решит выгнать его вон навсегда. — Я буквально в бешенстве, — рычит Чанбин, кусая его за губу, наконец отпуская, но не позволяя отстраниться далеко, прочесывая волосы пальцами, заставляя затрепетать в своих руках. — Но, помнится мне, ты сказал, что не будешь со мной спать по пьяни. Я уважаю это решение, Сынмин. Но что насчет того, если мы будем трезвыми, м?

***