«Евгений»

Евгений аккуратно перестраивается в правый ряд. Машину плавно косит от взъезда на обочину. Палец находит красный треугольник аварийки. Тик-так. Тик-так. Усеянный трещинами экран смартфона светится от входящего вызова, но звука нет — Евгений на работе его гасит в обязательном порядке. Он взмахивает по шероховатому стеклу. — Алло, Жень, ты скоро? — взволнованно из трубки. — Уже еду, Ариш. — С Богом. Евгений сбрасывает вызов. Сбрасывает психи, стукнув по рулю. Сбрасывает телефон в подстаканник с мелочью и мятыми чеками. А еще поневоле сбрасывает личину «Евгения». Тик-так. Тик-так. Больше всего на свете Женя ненавидит быть Женей. В садике всё шепелявил: «Зеня, Зеня», плевался слюной в Аришку с Даней. В школе часто насмешки жрать доводилось: баба мол, баба. Даже Даня — и ты, Брут? — шутил постоянно: чувак, та ты тощий прям как швабра, вдобавок Женечка. Не ну ты обиделся иль че? Да че ты, Жень, я же шучу. Ну ебана. Ну Жень. Жень. Жень. Жень. Жень. Это сейчас Женя в зал ходит, а тренер ему: «Евгений, вы то, Евгений, вы се…». Хотя за три тыщи в час Женя бы тоже клиентов облизывал. Только его пациенты поскупее будут. А тренер ничего такой, кстати. Блондин. Женя любит парней, любит блондинов. Особенно если это – темноволосый Даня. Сейчас-то Женя окреп, не то, что раньше. Он подкачался, он правильно питается, белок добирает и почти не смотрит гей-порно с татуированными брюнетами. Параллельно с институтом Женя устроился медбратом. А что зазорного? Практики побольше, можно зацепиться за клинику, там, глядишь, и интерном возьмут. На работе Женя мечтал скинуть клеймо «Жени», заделаться «Евгением Петровичем», чтобы больше никогда не жрать говно от старшей медсестры. И у Жени даже вышло. Евгений успешно закончил обучение и прошел интернатуру на базе Европейского медцентра. Евгений уже надел и почти-почти застегнул костюм «Евгения». Евгений начал встречаться с темноволосой короткостриженой Таней, и она понравилась его родителям. Евгений сделал первый взнос по ипотеке, а год назад выплатил кредит за машину. Он прикупил кольцо в прошлом месяце, а в Инсте уже не свайпает рекламу банкетных залов. Евгений уже почти на сто процентов Евгений. Но, мать вашу, один звонок от Арины посреди ночи, и он снова сраный Женя. Женя выруливает на дорогу. Красно-светофорный луч бьет в глаза, заставляя щуриться. В бардачке за влажными салфетками прячется бархатистая коробочка с кольцом шестнадцатого размера. На заднем сидении в спортивной сумке — стетоскоп, пачка ампул Феназепама и сплющенная бутылка физраствора. Женя уже спешит, поэтому паркуется плохо. Цепляет колесом бордюр — блядь! Ладно, потом посмотрит. Лифт не работает, и Женя живо взбирается по лестнице на пятый этаж. У него одышка, а еще знакомый тремор около квартиры номер двести девятнадцать. Не тот, что приятно-волнующий, а тот, что говно-предчувствующий. Он не стучит, потому что и так открыто. Он заходит так же, как десятки раз перед этим — прекращая дышать на всякий случай и впиваясь пальцами в кожаную вставку на сумке. — Женя! — Ариша семенит ему навстречу в пушистых серых тапках. Снова «Женя». Как же заебало. Женя, Женя, Женя, Женя, Женя… — Женя?.. — второй голос затыкает волну возмущения в голове, очищая разом все мысли. Слава Богу. Слава Богу, эта срань еще жива. И жива настолько, что может разговаривать. И язвить: — Зачем ты этого пидора позвала, Арин? — судя по звукам распада СССР из комнаты, упомянутая срань явно пытается выйти в коридор. Первыми появляются пальцы — побелевшей хваткой сжимают косяк. Мучаются, норовя поцарапать дерево. А дальше из проема появляется темная копна волос. На острых плечах висит потрепанно-безразмерная кофта, растянутая в вороте. Женя сглатывает, уставившись на наглухо татуированные шею и ключицы. Просто черным пигментом. Без рисунков. Это ж каким идиотом надо быть, чтоб такое со своим телом творить? Чтоб такое с жизнью творить?.. Женя обнимает одной рукой Аришку. Целует в лоб — она пониже на голову: — Привет, зайка. — Че обжимаетесь? Ты же у нас по членам, не? Женя снова сглатывает. В груди мелко вибрирует и… да, теплеет. Даня кажется меньше, потому что сутулится, и когда он такой жалкий, то выглядит трогательней. Но Женя отворачивается. Одно дело — торчок. — Когда? — В пятницу. — Ариша шмыгает простуженным носом. А может, она ревела навзрыд на кухне всего пять минут назад. — Сначала вроде нормально было, но вчера уже носился, орал, что по нему что-то ползает. — Как принял? — В вену. — Блядь. — Жень, я… Я уже все деньги позабирала, ключи забрала. Он тут закрытый сидит, Жень, я не знаю, где он взял… — Ой, какие мы нежные, — хрипит Даня. Делает шаг вперед, но подгибается в коленях. Конечно, он не падает. Потому что припадочный Женя в один рывок оказывается рядом и ловит. Ощутив опору, Даня и не пытается больше стоять — всем весом роняется Жене в руки. Коварно. Преднамеренно. Ожогово-близко. — Арин, он меня лапает, ты видишь? Зачем ты пидора этого позвала, ты мне скажи? — голос плачевно-слабый, а мудак мудаком, как и был. Так бы и убить. Добить точнее. Данька на ощупь худее, чем в прошлый раз. Женя тащит его в комнату, чтобы в движении не так заметно пропальпировать выпуклые кости. Ну как так можно-то? Ну как?!.. Валит Даню на продавленный матрас. — Доктор Пидор перешел к активным действиям. Мне раздеться? Хотя давай сам раздевай. У меня трусов под штанами нет, кстати. Он заваливается на бок, чтобы лучше было видно Женю, который молчит, который копается в сумке, доставая перчатки и стеклянные кегельки Феназепама. — Жень, тебе галстук не жмет? — Даня ухватывает конец галстука, чтобы подтянуть Женю поближе. Не получается, потому что у этого идиота нет сил ни на один лишний ньютончик. Второй рукой он спазмировано вцепляется в бортик кровати, думая, что не заметят. Но Женя, конечно, замечает. Он прикусывает щеку изнутри, боясь взаправду откусить целый кусок. Достает спиртовую салфетку. Рвет упаковку пластиково-резко. Звук, как у вскрытия презерватива. Женя опять сглатывает. Протирает сгиб локтя. — Какой сервис, — едко усмехается Даня. Но Женя молчит. — Слышь, Жень… — Ну чего тебе, старче? — Женя поднимает на него глаза наконец. — Нахуй ты с ней обжимаешься при мне? — внезапно, без тени смеха, зло выплевывает Даня. — Кто клялся мне в любви? Кто предлагал мне руку, сердце и свой мини-член? — Да это было сто лет назад. — Упиздовали помидоры и любовь завяла? — Давно уже. — Тогда че ты тут вообще делаешь, дохтер ебаный? Женя молчит. Накладывает жгут. Синяя резина впивается в бледнющую кожу рядом с татуировкой змеи, что обвивает руку аж до самого запястья. На сгибе локтя проступают измученные вены с маленькими колодцами. Женя делает всё быстро. Даня даже не морщится от укола. — Не обнимай ее, слышал? — Она твоя сестра, придурок. — А то мне не похуй. — Согни руку. Даня послушно сгибает, но пялится в открытую. Бессовестно. — Че там Танюша твоя? — А тебе не похуй? — Похуй. Просто интересно, когда уже поженитесь и личинок наделаете. Чтоб уже полноценная ячейка общества. Типа как все. — Скоро. — Сука, не беси, и так тошно. Даня съеживается червяком в комок и тихо воет. Тянет себя за волосы. Женя гладит его по ноге. Сжимает коленную чашечку. — Вот сдохну, обещай… обещай, что на поминках не будет никаких пэпэ-салатов. Хочу, чтоб все жрали жирные беляши. Чтоб Таню твою разнесло, как свиноматку. — Придурок. Раньше самым страшным было осознать ориентацию. Потом осознать, что любишь лучшего друга. Страшно было ему признаться. Самым болезненным было получить в нос в день признания и навсегда похерить дружбу длиной в жизнь. Теперь же прошлое кажется такой смешной мишурой. А самое страшное и болезненное каждый раз думать: вдруг этот гондон реально умрет. Вдруг это случится именно сегодня. Вдруг он так и не завяжет, не соскочит и действительно того… Откинется, как это говорят. Вдруг Ариша наберет и в слезах скажет: «Всё, Жень, он…». Вдруг… Женя берет его за руку и зачем-то в уме читает «Отче наш». Целует костяшку. У Дани две родинки на среднем и безымянном пальцах. У Дани на животе справа шрам от аппендицита. У Дани метадоново-блеклые глаза последние три года. У Дани, может, ВИЧ. Даня больной торчок. Но Женя тоже. У Жени — Даня. Вообще Евгений отдает себе отчет. Он ходит к психологу с прошлого года. Он прорабатывает созависимость, синдром «спасателя» и прочую херню, мешающую жить. У Евгения завтра прием с девяти. У Жени в руке — весь мир и две родинки. Даню крутит. Даня блюет желчью в тазик, что теперь рядом с кроватью всегда. Даня всхлипывает и снова зовет Женю. Тот не брезгливый с его-то профессией. Вытирает лицо и пакли отросших волос. — Арин, позвони Жене… Позвони, Арин. — Я здесь. Женя разувается и ложится рядом. Кровать прогибается, принимая. Даня вцепляется в него. Сгребает в охапку костлявых рук, вжимается лицом в шею и стучит зубами в ухо. — Ты теплый… — бормочет Даня. — Даже когда в галюнах. Он вжимается сильнее, коленом упирается в бедро. Трясет ногой от судороги. — Прости, Жень… Прости… Хочешь, я в рехаб пойду? Пойду, куда скажешь, Жень. Мне кореш говорил, там заставляют унитазы мыть… — Даня бредит и хрипло смеется. Дрожит. — А ты пойдешь со мной? — Пойду, — шепчет Женя. — Почему пойдешь? Почему? Скажи, скажи, скажи… Женя вздыхает. — Потому что люблю, говна ты кусок. Даня улыбается — этого не видно — но шеей движение губ ощущается остро. Даня затихает, будто услышанное — самый сильный транквилизатор. А Женя следит, чтобы он точно дышал. Телефон загорается: Танюша. «Сегодня в ночную?». «Набери». «???» «Люблю». Женя не тянется за телефоном, а укрывает Даню одеялом. Переплетает их пальцы. Занавесок нет, а потому комната светлая. Может, Даня и шторы продал, они же вроде раньше были. Женя гладит спину, считает позвонки. Иногда Женя всё же рад, что он Женя. Луна в окне белеет таблеткой.

01.05.2026