Терпимость

Джим по началу терпеть не мог курящих людей, но приходилось. Потому что курили буквально все мужчины, кроме, казалось, него одного. Ему было противно, табачный дым так тяжело оседал в лёгких, отдавая каким-то тошнотворным привкусом, что тянуло блевать. С детства он сторонился постояльцев «Адмирала Бенбоу», когда те раскуривали трубки, и мать, бывало, шептала ему: «Не смотри на них, Джимми. Эта привычка - не для порядочных людей». Он верил. И когда на горизонте появлялся дымок, Хокинс находил способ оказаться с подветренной стороны или вовсе покинуть помещение. До поры до времени. Исключительным случаем стал судья Дэвид Ливси, и мысль о том, что курение - привычка для людей непорядочных, быстро покинула его голову, когда он понял, что курили все. Наверное, их семья другим казалась какой-то неправильной, да и чёрт бы с ними. Главное, он почти всегда имел возможность спрятаться от куряг. На «Эспаньоле» такой возможности не было. Джон на камбузе дымил постоянно. С утра до ночи не выпускал изо рта трубку, и в первое время Джиму казалось, что он вот-вот и задохнётся. Нос неприятно саднило, слизистая оболочка по ощущениям слезала заживо, испаряясь с попаданием едкого дыма. Он то и дело выходил на палубу - глотнуть нормального, не отравленного воздуха, и каждый раз возвращался с чувством обречённости. Джим даже подумывал попросить - ну не бросать, конечно, не дурак же, понимает. Но хотя бы курить на палубе по возможности. Да только язык не поворачивался. Что-то в нём - то ли природная вежливость, то ли уже тогда зарождающееся странное уважение к этому человеку, - не позволяло перечить. Он просто терпел. А потом сам не заметил, когда, терпение перестало быть усилием. Однажды как-то поймал себя на том, что не морщится, когда Джон раскуривает новую, и не ищет взглядом выход. Дым всё так же щипал глаза и оседал на языке горечью, но эта горечь стала как будто… Нет, не терпимой, но, пожалуй, привычной. Да, скорее так. Как запах дёгтя на канатах. Как скрип снастей в качку. Как сам Джон Сильвер и камбуз. И тогда случилось то, чего Джим не планировал и не ждал. Первый поцелуй случился на камбузе, между чисткой картошки и разделкой рыбы. Джон притянул его за ворот рубахи, и Джим зажмурился. Не от страха, а от резкого облака табачного воздуха, ударившего в лицо. А потом губы Сильвера накрыли его губы, и этот вкус… вкус оказался совсем не тем, что мог бы представить Хокинс. Табак, конечно, табак. Но не тот горький, въедливый дым, от которого першило в горле. А какой-то другой - терпкий, тёплый, живой. Джон только что затянулся, и на губах ещё оставалась эта свежая, ещё не успевшая выветриться горечь, и она смешивалась с чем-то солоноватым — возможно, с потом, возможно, с самой кожей, возможно с уже въевшимся за столько лет на палубе вкусом моря. Джим не знал. Знал только, что противно не было. Вообще. Скорее полностью наоборот. Сильвер тогда пошутил, что сделал это только от того, что юнга перестал морщиться от дыма. Чтоб вернуть неприязнь, не вызвать привычку. Хватило его с этим оправданием не на долго: глядя в такие растерянные глаза Хокинса врать не выходило от слова совсем. Поцеловал он Джима, конечно, потому что хотел поцеловать, а не по этой глупой придуманной за пару секунд в качестве отмазки причине. Юнга вдруг понял, что ждал этого мгновения. Как ждут письмо с родной земли, как ждут дождь в засуху, как ждут чуда. И табачный привкус стал ровно тем, чем и, казалось, должен был стать: вкусом Джона Сильвера. Джим пробовал анализировать: что могло измениться? Фактически дым оставался тем же - он всё так же попадал в нос, щипал глаза, сушил горло. Но теперь, кажется, изменилось что-то, и он никак не мог понять, что же конкретно. Испугался сперва, правда не из-за отношения к дыму, а из-за отношения к Дону. Не слишком ли много позволяет этому человеку? Да как-то быстро забыл про это. Мысли терялись среди бесконечных поцелуев, и ему всё ещё было мало. После он практически перестал замечать дым на камбузе. К сожалению, только там. Он не знал, как так вышло, но как только он выбирался в другие места, общался с другими курящими, глаза вновь слезились и горло саднило. Джон так и не признался, что стал разбавлять табак опилками. Целуясь с Сильвером, - а целовались они теперь часто, урывками, между делом, пока на камбуз никто не заглядывал, - Джим каждый раз будто заново пробовал его на вкус. И каждый раз это был всё тот же треклятый табак. Горьковатый, чуть вяжущий, с какой-то странной сладостью, которую, наверное, уже дорисовывало его воображение, а не язык. Иногда Джон отлучался по делам на палубу, оставляя Джима одного с полусгоревшей трубкой в пепельнице. И тогда на камбузе становилось странно тихо и, наверное, слишком пусто. Не потому, что не с кем было перемолвиться словом. Потому, что воздух вдруг оказывался пресным, каким-то неживым. Джим ловил себя на том, что принюхивается — не осталось ли хоть слабого табачного следа на одежде, на столешнице, на собственных пальцах, перебравших за день десятки предметов. Находил. И выдыхал с облегчением, которого сам себе не мог объяснить. Так слепой ищет стену рукой — не потому, что любит штукатурку, а потому что без неё не знает, где находится. Позже, когда всё пошло наперекосяк, когда пираты взбунтовались, а Сильвер - капитан джентльменов удачи - оказался по другую сторону баррикад, Джим остался без этих поцелуев. Надолго. На дни, превратившиеся в недели, на недели, растянувшиеся в вечность. Хокинс тогда подумывал было начать курить, чтоб хоть как-то имитировать ощущения от поцелуев, но один только табак не давал и сотой части того, что давали сами поцелуи. Пробовал. Не нравилось. Без Джона дым от трубки оставался просто дымом - едким, противным, тем самым, от которого когда-то тошнило. Да и сейчас тошнило тоже, чего уж там. Только с Сильвером было нормально. Терпимо. Желаемо. Дело действительно было не в табаке. Дело было в Джоне, чёрт его дери, Сильвере. В этом одноногом пирате, снёсшем Джимову башню окончательно и бесповоротно. А когда Сильвер - уже после всего, после острова, после побега, после того как они чудом оказались в одном времени и в одном месте снова, - вошёл в «Адмирал Бенбоу» и привычным жестом достал трубку, Хокинс не просто не поморщился. Он даже улыбнулся этому родному и столь близкому жесту. Ему действительно не хватало. Не трубки, конечно. Не хватало Джона. А Джон пах табаком за милю.