Мы окажемся рядом

Мелкий дождик назойливо накрапывал, часто-часто стуча по куполу зонта. Под ногами хлюпала грязь, которая обычно вызывала невероятное раздражение: — Ах, Дотторе, мы не могли выбрать другой путь? Я замарал свои сапоги, и если уж вы не обращаете на цену вещей, то мои сапоги стоят столько, сколько вам порой хочется получить в качестве месячного гонорара. — Панталоне, может хватит притворяться тепличным растением? В первый же день вашего вступления в Фатуи я навел справки, так что знаю, что подобная грязь вам нипочем. — Да вы!.. — Что сразу я? Вы сами согласились сопровождать меня на миссии, я вас за язык не тянул, дорогой Панталоне. Так что желаю вам сначала научиться справляться с последствиями собственных импульсивных желаний, а потом уже набрасываться на меня. А сейчас он шел в одиночестве. Не с кем было переговорить, переброситься парой колких слов, которые, впрочем, не содержали в себе ни капли яда. Их взаимоотношения давно перестали быть чем-то обычным. Их связывала связь, о которой не принято говорить вслух, а в рядах Фатуи — особенно. Для своих коллег они были лишь союзниками и, возможно, хорошими друзьями. На деле все было несколько другим. Начиналось все с секса без обязательств, чтобы снять напряжение после всех раздражающих жизненных случаев. Панталоне не помнит, почему он впервые впился в губы Дотторе в намерении заткнуть его рот, приводивший столь умные, но непрошеные доводы. Сейчас же Панталоне было жаль, искренне жаль, что он не помнит. Каждого дня и каждого вдоха. Каждой ухмылки, язвительного замечания. Самое худшее началось, когда он начал забывать, сколько шрамов он мог насчитать на красивом лице Доктора. Не помнил, как именно их касались подушечки длинных пальцев, которые Панталоне обычно прятал за плотной тканью перчаток, но в тот вечер лишенных своеобразной брони. Он правда начал забывать черты лица Второго Предвестника. Не сказать, чтобы он видел его лицо так уж много в своей жизни. Большую часть времени Дотторе прятался за своей маской, отгораживаясь от чувств и самого Панталоне импровизированным барьером. Да, оставались клоны, отражавшие частички личности Дотторе. Но ощущение было сравнимо с отражением в разбитом зеркале. Панталоне мечтал разглядеть в крошечных кусочках единое целое, но с каждым разом отдалялся от желаемого на тысячу километров, его память, которая не могла отпустить и забыть, смешивала с грязью своего обладателя из раза в раз. Без возможности пощады, ведь от самого себя убежать невозможно. Иногда Панталоне снился Дотторе. И все было как раньше. И долгие разговоры, и словесные баталии, и невероятная страсть. Все казалось таким реальным, таким настоящим. Заметить, что что-то было не так, не представлялось возможным. А потом он просыпался, возвращался в суровую реальность, уже не казавшуюся ему столь терпимой, каковой она была раньше. Теперь реальность для Панталоне потеряла все краски, лишила банкира праздных наслаждений. Уже ни балы, ни оперы, ни покупка дорогих украшений не приносили тех же эмоций, какие были раньше. Это медленно разъедало его изнутри. Как будто какой-то маленький паразит, пробравшийся прямиком в черное сердце, выгрызал там зияющую дыру, отравлял своим нахождением весь остальной организм. За это время Панталоне и правда изменился. Бледная кожа осунулась, черные круги под глазами не сходили уже практически никогда: порой он начинал бояться спать, боялся увидеть в своем сне Дотторе. Его прекрасные черные кудри лишились здорового блеска. Внешность, которая всегда была визитной карточкой Девятого Предвестника, начала вянуть подобно красивому цветку, стоило только наступить холодам. Но в случае Дельца холода пришли навечно. А иногда начинались галлюцинации. Он начинал видеть Дотторе наяву. В лицах прохожих, солдат и даже слуг. Лицо, чьи черты с каждым таким ведением размывались все больше, появлялось внезапно и продолжало преследовать Панталоне, как бы он не старался этого избежать. Видимо, такова была его кара за все проступки и преступления, какие он успел совершить в этом мире, полном человеческих грехов. Все ведь произошло из-за него. Если бы он не захотел сопровождать Дотторе в его миссии, все было бы по-другому. Ничего бы не было. Всем известно, что Девятый Предвестник хорош в словесных боях, но никак не в битвах в их прямом значении. Разумеется, он владел приемами, необходимыми ему для самозащиты. Но сила, противопоставленная ему, была слишком высока. Возможно, он бы погиб. Если бы не Дотторе, которому приходилось следить еще и за Панталоне. Если бы Делец знал, к чему это приведет, то предпочел бы умереть от руки Путешественника в тот же миг, когда тот его увидел. Сделанного не воротишь. Так говорят обо всех оплошностях. Если бы Панталоне знал цену своей оплошности.. Грязь налипала на сапоги, но ему было все равно. Дорогая шуба порой задевала землю и тут же маралась, но ему было плевать. Прошел год. И Панталоне стал безразличен к вещественному, тому, что раньше было для него такой важной частицей существования, вновь потеряло свою ценность. Когда весь Тейват лежал у его ног перед накопленным богатством, Предвестник чувствовал себя пятилетним мальчишкой, чьи родители умерли от хвори, оставив его не только без средств к существованию, но и родительской заботы. Раньше Панталоне считал, что чувства — высшая слабость, последнее, чему стоит поддаваться человеку высокопоставленному. Сейчас его мнение изменилось. И уже вряд ли оно уже когда-нибудь станет прежним. Сейчас, когда для остальных он выглядел отстраненным и безразличным ко всему, что происходит в жизни, Панталоне сгорал от тоски и печали. Это не то, что можно без труда отринуть. Уже даже не то, что можно попробовать отрицать. Делец остановился возле могилы, сделанной из настоящего мрамора. Светлый камень контрастировал с погодой, которая, казалось, тоже все еще скорбела по этой утрате, создавая впечатление, что Панталоне не единственный, кто не мог отпустить. Панталоне положил на могилу два цветка, которые выглядели скупо на огромной гладкой поверхности. Только спустя год Панталоне отважился прийти на кладбище. До этого изъеденное самим собой сердце не позволяло посетить того, кто умер по его вине. Кончики узких пальцев, не скрытых перчаткой, скользнули по надгробной надписи, легкими прикосновениями отпечатывая в памяти страшные буквы, гласящие, кто здесь покоится. Делец беззастенчиво опустился на колени перед надгробной плитой, совершенно не заботясь о своем внешнем виде. Губы беззвучно шептали одно и то же, и действо это напоминало молитву. Панталоне и правда желал оказаться в том же мире, в каком сейчас существовал Дотторе. И лишь груз возложенных на него рабочих обязанностей держал его на плаву. Глаза непроизвольно увлажнились, но совершеннно ненужные слезы были безжалостно стерты одним небрежным движением руки. Ему не нужно давить на жалость перед тем, кто умер из-за него самого. Доктор бы, возможно, сейчас ухмылялся и беззлобно заявлял, что мог бы рассчитывать такие действия как личное оскорбление. Как бы Панталоне хотелось, чтобы это действительно было так. Прошло пару минут, полчаса, а может, уже и века, когда Панталоне наконец поднялся с колен, вновь раскрывая над головой зонт, который уже вряд ли мог хоть как-то исправить ситуацию. Рука осторожно провела по плите в безмолвной надежде, что Дотторе мог бы почувствовать это прикосновение. Конечно, это было тщетно. На что Панталоне только мог надеяться? Неизвестно. Правда была в том, что ему нужно было тешить себя какими-то пустыми надеждами, чтобы продолжать жить. Панталоне самому начинало казаться, что с каждым днем жить становится все сложнее, и если не пытаться себя хоть как-то ободрить, он попросту упадет в разверзнувшуюся под ногами пучину из необъятного горя и самобичевания. — Я люблю вас Доктор, жаль, я оказался последним трусом. Вы не заслуживали этого. Голос был сиплым и очень тихим. То были единственные слова, которые Панталоне произнес вслух. Ничего более. А затем он развернулся и пошел обратно с гордо поднятой головой и прямой, как струна, спиной, будто и не было только что проявления слабости и самых искренних человеческих чувств. И все же однажды они окажутся рядом.