liqā

Жизнь омеги тяжела в любой части мира, но на Востоке, где царят совсем иные законы, эта ноша становится поистине непосильной. Наимэль — край, где пески повелевают всем сущим, а дождя порой не видят годами. Несмотря на суровые условия, народ здесь добрый и отзывчивый. Однако традиции и уклад их жизни в корне отличаются от привычных норм, Европы. На окраине этого города возвышается дворец, поражающий своей красотой любого чужеземца и даже местных жителей, привыкших к этим землям. В нём обитает Империя Чон, что правит здесь уже несколько поколений. Но жизнь за этими роскошными стенами немногим слаще той, что течёт снаружи. Чон Джунхван — жестокий правитель , удерживающий бразды правления вот уже семнадцать лет. Лишённый жалости и справедливости, он вверг свои земли в нищету, нимало не заботясь о судьбах простого люда. По длинному коридору дворца бежала юная девушка лет двадцати трёх, одна из служанок. Потеряв счёт времени и не оглядываясь по сторонам, она спешила в покои Валиде, дабы сообщить ужасную новость. — Госпожа! — войдя в покои, девушка тяжело дышала от быстрого бега. Поклонившись, она торопливо заговорила, выкладывая случайно узнанную тайну: — Госпожа, нашего повелителя нашли мёртвым в его покоях. Господин Джунхван скончался этим утром. Услышав эту весть, Ли Миён вскочила на ноги и принялась нервно метаться по покоям. — Кто ещё знает об этом?! — женщина резко остановилась и впилась взглядом в служанка. — Почти никто, госпожа. Знает великий советник Намджун, я и ещё несколько слуг, которым было велено молчать, — девушка замерла в ожидании, глядя на Валиде. — Это хорошо, — женщина выдохнула и опустилась на диванчик. — Джи Су, через несколько часов должен вернуться мой сын Чонгук. До его приезда никто не должен знать о случившемся. Как только он прибудет, мы объявим об этой трагедии и возведём Чонгука на трон. До тех пор все должны хранить молчание. Через несколько часов после того, как солнце покатилось к горизонту, окрашивая пески Наимэля в багряные тона, у ворот дворца послышался стук копыт. Чон Чонгук возвращался из города Эрун где проходил долгое обучение , утомлённый дорогой, но с гордо поднятой головой — истинный альфа, чья стать выдавала в нём будущего владыку этих земель. Высокий, широкоплечий, с пронзительным взглядом тёмных глаз, он обладал спокойной, почти пугающей уверенностью хищника, знающего свою силу. Едва он переступил порог дворца, как навстречу ему выбежала мать. Ли Миён, всегда сдержанная, на сей раз не смогла скрыть волнения. — Чонгук, сын мой... — голос её дрогнул. — повелитель, твой отец, утром его нашли мёртвым. Юный альфа замер лишь на мгновение. Ни скорби, ни растерянности не отразилось на его лице. Лишь челюсти сжались чуть крепче, а в глазах мелькнул холодный огонь. — Когда? — спросил он коротко. — Сегодня утром. О том знают немногие. Я приказала молчать до твоего возвращения. Трон не должен пустовать ни часа. Чонгук медленно кивнул. Он понимал: империя, погрязшая в нищете из-за жестокости отца, нуждалась в твёрдой руке. И эта рука отныне принадлежала ему. Весть о кончине Чон Джунхвана разнеслась по дворцу и городу с первыми сумерками. Народ не рыдал — слишком много боли причинил им усопший правитель. Но люди смотрели на молодого наследника с затаённой надеждой. А уже на рассвете следующего дня, в тронном зале, украшенном золотыми мозаиками и шёлком, состоялась коронация. Великий советник Намджун возложил на голову Чонгука тяжёлый головной убор, инкрустированный сапфирами, и провозгласил его новым повелителем Империи Чон. Голос советника дрожал от старости, но слова звучали твёрдо: — Да здравствует император Чон Чонгук, властелин песков и хранитель Восточных земель! Зал ответил низкими поклонами. Ли Миён, стоявшая рядом, смотрела на сына с гордостью, смешанной с тревогой: она знала, что настоящая битва за власть только начинается. Спустя несколько дней после восхождения на престол, когда первые государственные указы были подписаны, а недоброжелатели при дворе временно затаились, к молодому императору приблизился Намджун. — Мой господин, — старый советник склонился в поклоне, — простите мою дерзость, но есть традиция, которую не должно нарушать. Гарем дворца пуст уже много лет. Пора позаботиться о наследниках. Лучшие омеги будут доставлены на рынок к исходу этой недели. Таков обычай: избранные войдут во дворец и пополнят его. Чонгук, сидевший за массивным столом с картами земель, поднял голову. Он не испытывал восторга от подобных ритуалов, но понимал, что такова цена власти. — Пусть всё идёт, как велит традиция, — ответил он ровным голосом. — Я сам посещу рынок. Рынок омег располагался за стенами дворца, в самой старой части города, где песчаные улочки наполнялись разноголосым шумом. Сюда привозили самых прекрасных юношей с разных концов Империи Чон и даже из-за её пределов. Торговцы нахваливали товар, выкрикивая цены, а потенциальные покупатели — знать и богатые горожане — прогуливались меж рядов. Сегодня же всё было не так, как обычно: по рядам пронёсся слух, что сам император почтит рынок своим присутствием. Чонгук прибыл без лишней помпы, лишь в сопровождении нескольких стражей и советника. Чёрные одежды, расшитые серебром, подчёркивали его мощную фигуру. Он шёл мимо платформ, на которых стояли омеги — покорные, опустившие глаза, кто-то в тонких покрывалах, кто-то в лёгких браслетах. Почти все трепетали, чувствуя исходящую от молодого альфы абсолютную доминанту. Но вдруг Чонгук остановился столь резко, что стража едва не налетела на него. До его обоняния долетел аромат — нежный, словно ночной жасмин, смешанный с терпкостью сандала и горьковатой сладостью дикого мёда. Этот запах проникал под кожу, отзывался в груди глухим, почти звериным рычанием. Он проследил за источником и увидел его. На невысокой платформе, в самом дальнем углу, стоял юноша — омега, каких альфа не встречал прежде. Тонкие, словно вырезанные из слоновой кости, черты лица; глаза — глубокие, тёмные, полные не сломленной покорности, а тихого, но упрямого достоинства; пухлые губы чуть приоткрыты. Лёгкая ткань лишь подчёркивала изящество его тела. Браслеты на запястьях и щиколотках позвякивали при каждом движении. — Кто он? — голос императора прозвучал низко, почти хрипло. — О, этот? — торговец суетливо поклонился. — его имя тэин, он из далёких северных поселений, мой император. Дикий, но обучен. Прекрасный товар для гарема. Цена, правда... — Я не торгуюсь. — Чонгук шагнул вперёд, не сводя глаз с юного омеги. — мальчишка мой, я заберу его во дворец Тэин вздрогнул, услышав эти слова, и впервые поднял взгляд прямо на альфу. В его глазах не было страха — лишь удивление и что-то ещё, затаённое глубоко внутри. Он чувствовал то же, что и Чонгук. Невидимую нить, связавшую их в один миг. Истинную связь. Торговец, осознав, что спорить с императором бессмысленно, быстро оформил бумаги. Тэина сняли с платформы, и Чонгук, не дожидаясь свиты, сам обернул его плечи шёлковым плащом, скрывая от посторонних глаз. — отныне имя твоё Тэхен, — произнёс он негромко, когда они направились к паланкину. — Теперь ты не просто пленник или наложник. Омега замешкался, не зная, как обращаться к тому, кто только что купил его на рынке, словно вещь. — Как скажете, мой господин... — прошептал он. Чонгук остановился и, обхватив его подбородок пальцами, заставил посмотреть в глаза. — Я твой альфа, Тэхен. А ты моя истинная пара. Во дворце всё будет иначе, цветочек. Так в императорский гарем вошёл не просто прекрасный омега — вместе с ним в мраморные залы дворца ворвалась судьба самого императора. Никто ещё не знал, что появление Тэхена изменит не только уклад двора, но и всю жизнь Чон Чонгука, бросив вызов традициям Востока и пробудив в сердце альфы то, чего он никогда прежде не ведал — любовь. Жизнь в императорском гареме текла по своим, веками заведённым законам. Для большинства омег, попадавших сюда, она была подобна золотой клетке: роскошные покои, тонкие шелка и изысканные кушанья скрывали за собой томительное ожидание и безмолвную борьбу за благосклонность господина. Но Тэхен, поселившийся в этих стенах, не был похож на прочих. Сама судьба отметила его — истинная пара императора, альфы, чей запах сводил с ума и заставлял сердце биться где-то у горла. Дни его начались с упорного обучения. Хранительница гарема, строгая госпожа Хан, следила за каждым шагом нового наложника. Уроки этикета, танца, игры на каягыме, искусство сервировки чая — всё это Тэхен впитывал с неожиданной для дикого северянина жадностью. Его врождённая грация расцветала под чутким руководством наставниц, а глубокий, бархатный голос завораживал даже суровых евнухов. Особенно же его отличала способность чувствовать музыку: когда омега начинал танцевать, время будто замирало. Движения его были плавны, как струящийся песок, но полны скрытой страсти, той самой, что дремала в нём с момента встречи с альфой. И всё же, несмотря на внешнее благополучие, сердце Тэхена томилось. Император, купивший его на рынке и признавший истинным, с того дня держался отстранённо. Он не посещал гарем, не звал к себе, не дарил даже мимолётных взглядов. «Занят делами государства», — шептались вокруг. «Исправляет ошибки отца». Но Тэхен, лёжа без сна в шёлковых простынях, вдыхал далёкий, едва уловимый аромат мускуса и сандала, что проникал сквозь стены, и сходил с ума от тоски. Он знал — где-то там, за бесконечными коридорами, его альфа борется с грузом власти. А Чонгук и вправду не ведал покоя. Вступив на трон, он первым делом объявил о снижении налогов, что душили крестьян. Он открыл государственные зернохранилища для голодающих и повелел казнить троих чиновников, наживавшихся на чужой беде при покойном отце. Справедливость его была жестока, но народ впервые за долгие годы зашептался о надежде. Во дворце же зрело недовольство: привыкшая к роскоши знать видела в молодом императоре угрозу своим привилегиям. Чонгук проводил ночи над картами и указами, советуясь с верным Намджуном, а утром его ждали тренировки с мечом, чтобы тело не забывало вкус битвы. И всё это время тонкая нить истинной связи тянула его обратно в гарем, туда, где ждал Тэхен. Альфа знал, что омега страдает, но боялся сорваться — стоило лишь раз поддаться инстинктам, и он уже не сможет думать ни о чём, кроме своей пары. А империя требовала холодного рассудка. Однажды вечером, когда Чонгук в одиночестве разглядывал карту восточных границ, в его покои неслышно вошла Ли Миён. Валиде, облачённая в траурные одежды, но с гордой осанкой императрицы-матери, опустилась на подушки напротив сына. — вы загнали себя, мой сын , — произнесла она мягко, но с упрёком. — Страна видит в вас сильного правителя, но забывает, что вы ещё и мужчина. Истинный альфа. — Я справляюсь, матушка, — отозвался тот, не поднимая глаз. — Знаю. Но я пришла не с упрёками. — Она чуть улыбнулась. — Завтра вечером, в вашу честь, мы устроим малый праздник. Лучшие омеги гарема покажут танец пустыни. Среди них будет и тот, о ком вы не перестаёте думать, даже когда пытаетесь это скрыть. Чонгук резко поднял взгляд. Валиде выдержала его без тени смущения. — Тэхен, — тихо сказала она. — Он готовился несколько недель. Я видела его танец — он прекрасен. Дайте себе право быть счастливым хотя бы на один вечер, сын. Император помолчал, чувствуя, как сердце пропускает удар. Затем медленно кивнул. Зал для празднеств был убран с восточной пышностью: всюду горели масляные лампы, отбрасывая на стены причудливые тени, пол устилали лепестки роз, а в воздухе витал аромат ладана и апельсинового масла. Приглашённая знать расселась вдоль стен, с любопытством ожидая выступления. Сам император восседал на возвышении, один, облачённый в чёрный шёлк с серебряной вышивкой. Лицо его было бесстрастно, но пальцы чуть заметно сжимали подлокотник. Заиграла музыка — тягучая, гипнотическая, подражающая шёпоту песков. На середину зала одна за другой выплывали омеги в полупрозрачных одеждах, расшитых золотыми нитями. Их тела изгибались, руки ткали в воздухе невидимые узоры, бубны на щиколотках отбивали ритм. Но когда в круг ступил Тэхен, мир, казалось, замер. На нём был наряд цвета закатного неба — оранжевый с алым, с широкими рукавами, ниспадавшими до пола. Тонкая ткань обрисовывала каждый изгиб стройного тела, оставляя открытой полоску живота, на которой поблескивали капли ароматического масла. Волосы, обычно заплетённые, теперь струились по плечам чёрным шёлком. Но главное — его глаза, подведённые сурьмой, сияли тем самым тихим, упрямым достоинством, которое поразило Чонгука на рынке. Тэхен танцевал так, словно не было вокруг никого. Его движения были историей — о тоске по дождю, о ветре, что носит песок, о любви, что рождается вопреки всему. Он кружился, и рукава его взлетали, как крылья птицы. Изгибался так, что по залу пронёсся восхищённый вздох. Омега парил, и каждым движением он звал. Звал своего альфу. Чонгук смотрел, не в силах отвести взгляд. В груди нарастал глухой гул — его зверь, его сущность альфы, рвалась наружу. Запах жасмина и дикого мёда, заполнивший зал, лишал рассудка. Он видел, как другие альфы впиваются глазами в его омегу, и в душе закипала ярость. Пальцы впились в дерево, оставляя царапины. Когда музыка стихла, а Тэхен замер в последнем, низком поклоне, по залу прокатилась тишина. Затем раздались робкие хлопки. Но император уже поднялся с места. Он спустился с возвышения, и придворные склонили головы ещё ниже. Чонгук подошёл к запыхавшемуся, трепещущему Тэхену, который так и не смел выпрямиться, ожидая вердикта. — Посмотри на меня, — приказал альфа негромко, но так, что слышал каждый. Тэхен поднял лицо. В его глазах дрожали огоньки ламп, в них читалась та же изматывающая тоска, что грызла Чонгука все эти недели. Император протянул руку, и омега вложил в неё свои прохладные пальцы. — Сегодня вечером ты будешь со мной, — произнёс Чонгук достаточно громко, чтобы достигнуть ушей знати и, главное, Валиде. — Я выбрал тебя, цветочек мой. Он развернулся и, увлекая Тэхена за собой, покинул зал. За их спинами разразился взволнованный шёпот, но им было уже всё равно. Дорога до императорских покоев длилась целую вечность, хотя на деле заняла несколько минут. У дверей стража расступилась, и тяжёлые створки закрылись за ними. Внутри горели свечи, заливая комнату тёплым янтарным светом. Чонгук, не выпуская руки Тэхена, притянул его к себе. Ладонь альфы легла на поясницу омеги, ощущая жар его кожи сквозь тонкую ткань. — Прости, что заставил ждать, — выдохнул он, зарываясь лицом в изгиб его шеи, где билась тонкая жилка. — Я боялся потерять контроль. Но сейчас… Тэхен, не в силах больше молчать, обхватил ладонями его лицо, заставляя посмотреть в глаза. — Ты никогда меня не терял, мой повелитель, — прошептал он срывающимся голосом. — Я ждал. И дождался. Ночь укрыла дворец покрывалом тишины, нарушаемой лишь шёпотом ветра за окнами. В императорских покоях двое наконец позволили себе быть теми, кем создала их природа: истинным альфой и его парой, чья связь сулила не только страсть, но и перемены для всей Империи Чон. *** Шесть месяцев минуло с той ночи, когда император открыто признал Тэхена своей истинной парой. За это время неузнаваемо переменилась не только жизнь во дворце, но и вся Империя Чон. Чонгук, некогда закалённый в битвах и дворцовых интригах альфа, на удивление всем проявил себя мудрым и деятельным правителем. Торговые пути, проложенные через пустыню, оживили рынки; колодцы, вырытые по его приказу, напоили самые дальние селения. Налоги для крестьян были снижены, а чиновников, осмелившихся воровать, ждала скорая и неотвратимая кара. Народ, ещё полгода назад влачивший жалкое существование, впервые за поколения заговорил о сытой жизни и спокойном сне. Имя Чон Чонгука произносили с уважением, граничащим с благоговением. Но, пожалуй, самым громким его указом — тем, что перевернул вековые устои — стало решение распустить императорский гарем. В день, когда последние омеги покинули дворец, получив щедрое содержание, свободу и право самим выбирать свою судьбу, старая знать пришла в ужас, а простые люди — в искренний восторг. Истинная пара императора, говорили они, принесла в эти стены новую эпоху; и они не ошибались. Тэхен же перестал быть просто наложником. В торжественной церемонии, состоявшейся в храме под пение жрецов и звон бронзовых колокольчиков, Чонгук назвал его своим супругом перед богами и людьми. Сверкающий венец, инкрустированный лунным камнем, лёг на голову омеги, и с того мига он стал полноправным императорским консортом. Дворец, прежде давивший на него холодом и одиночеством, теперь был домом. Их общим домом. Сейчас Тэхен находился на третьем месяце беременности, и эта новость наполнила Чонгука таким счастьем, какого он не испытывал никогда прежде. Вся его альфья сущность, прежде направленная на борьбу и власть, теперь сосредоточилась на одном — защите и заботе о своей паре. Утро этого дня выдалось особенно ясным. Солнце заливало покои мягким золотом, играло в хрустальных подвесках, разбрасывая по стенам крошечные радуги. Тэхен, облачённый в свободные одежды небесно-голубого шёлка, полулежал на подушках у открытой террасы. Лёгкий ветерок шевелил пряди его волос, а тонкая рука покоилась на пока ещё едва заметном округлившемся животе. В его глазах светилась та особенная, глубокая безмятежность, которую дарит лишь ожидание дитя. Чонгук вошёл неслышно, замер на мгновение в дверях, любуясь этой картиной. Сердце альфы сжалось от переполнявшей его нежности. Тот самый грозный воин, что держал в страхе целую империю, теперь чувствовал себя растерянным юношей перед хрупким омегой, несущим под сердцем их наследника. — Ты опять не спишь? — спросил он, пересекая комнату и опускаясь рядом на подушки. Его голос, привыкший отдавать приказы, сейчас звучал до неузнаваемости мягко. — Лекарь велел тебе больше отдыхать. Тэхен улыбнулся уголками губ и переплёл свои пальцы с пальцами альфы. — Мне удобно. И потом, наш малыш сегодня слишком активен. Ему, кажется, не терпится появиться на свет. Чонгук наклонился, бережно касаясь губами лба омеги. Одна его ладонь легла поверх руки Тэхена, туда, где билась крошечная, ещё невидимая миру жизнь. Альфа затаил дыхание, словно мог ощутить это тепло сквозь преграду плоти. Его истинная сущность пела, ощущая запах омеги — теперь ещё более насыщенный, с молочно-сладкими нотками грядущего материнства. — Я распорядился, чтобы лучшие ткани привезли из северных провинций, — проговорил Чонгук, устраиваясь так, чтобы Тэхен мог опереться спиной на его грудь. — Для колыбели и для твоих новых одежд. И ещё приказал садовникам высадить у наших покоев жасминовые деревья — ты любишь их запах. Тэхен тихо рассмеялся, запрокидывая голову, чтобы видеть лицо мужа. — Ты избалуешь меня, мой повелитель. Боюсь, народ решит, что император Чон стал слишком мягок. — Пусть решают что хотят, — без тени сомнения ответил Чонгук. — Я слишком долго прятал чувства даже от самого себя. Теперь весь мир узнает, что я люблю тебя. И буду делать всё, чтобы ты и наш ребёнок ни в чём не нуждались. Он замолчал, глядя куда-то за горизонт, где пески Наимэля встречались с лазурным небом. Потом заговорил снова, и в его голосе прорезались те самые ноты государя, что заставляли советников внимать каждому слову: — Знаешь, когда я распускал гарем, многие шептались, что это слабость. Что сильный альфа должен владеть многими. Но я смотрю на тебя — и понимаю: никакая сила не сравнится с тем покоем, что ты даёшь мне. Империя держится не на страхе, а на доме. На нашем доме. Тэхен промолчал, лишь крепче сжал его руку. Он помнил тот день, когда стоял на рынке, закованный в браслеты, словно бездушная вещь. И помнил, как этот самый альфа заслонил его от целого мира. Сейчас, сидя в кольце сильных рук, чувствуя мерное биение его сердца, Тэхен точно знал: они преодолели всё. Традиции, предрассудки, долгие недели разлуки — всё осталось позади. Вечером они, как повелось в последние месяцы, ужинали вдвоём на террасе. Чонгук сам заваривал чай, поднося пиалу к губам омеги и следя, чтобы тот не обжёгся. Тэхен рассказывал о книге, что читал ему советник Намджун, — старинные легенды о звёздах и песках. Император слушал с неподдельным интересом, иногда вставляя шутливые замечания, и тогда над террасой разносился смех — лёгкий, словно перезвон колокольчиков. Позже, когда Наимэль окутала лунная ночь, Чонгук перенёс задремавшего Тэхена на постель. Он укрыл его тончайшим покрывалом, поправил подушку и ещё долго сидел рядом, просто наблюдая, как вздымается и опускается грудь спящего. Его истинного. Его мужа. Перемены, принесённые этими шестью месяцами, были не только снаружи, но и глубоко внутри самого альфы. Правитель, не знавший жалости к себе и другим, научился быть нежным. Воин, привыкший видеть в людях лишь силу или слабость, научился видеть душу. Той ночью Чонгук дал себе безмолвную клятву: их ребёнок никогда не узнает жестокости, что царила прежде. Империя будет достойна того нового мира, в котором предстоит жить их наследнику — миру, построенному не на песке, а на любви. Следующие три месяца протекли подобно тихой, прозрачной реке, неспешно несущей свои воды среди песчаных берегов Наимэля. Империя Чон, ещё недавно задыхавшаяся под гнётом жестокости и нищеты, теперь дышала полной грудью. Указы молодого императора приносили плоды: караваны шли один за другим, налоги пополняли казну без голодных бунтов, а народ впервые за долгие годы славил своего правителя искренне, а не из страха. Во дворце же царила атмосфера тихого, трепетного ожидания — Тэхен, муж повелителя , носил под сердцем наследника, и каждый день его положение становилось всё заметнее. Сам омега расцветал. На шестом месяце живот его уже округлился трогательным холмом, и Чонгук, наблюдая за супругом, не мог сдержать улыбки. Он запретил Тэхену подниматься на ноги без необходимости, приставил к нему лучших лекарей и служанок, а каждую свободную минуту проводил рядом — читал вслух, массировал уставшие стопы, прижимался ухом к животу, чтобы ощутить слабые толчки новой жизни. — Он сильный, — шептал Чонгук, поднимая сияющие глаза на мужа. — Такой же сильный, как его папа-омега. Тэхен лишь смеялся и запускал пальцы в его волосы, млея от этой близости. На исходе шестого месяца из восточных пределов империи примчался гонец с дурными вестями: кочевые племена, воспользовавшись сменой власти, нарушили границы, грабя поселения и сжигая поля. Масштаб угрозы требовал присутствия самого императора. Медлить было нельзя. Весть о походе обрушилась на Тэхена ледяным водопадом. Он стоял в их покоях, ухватившись за спинку дивана, и смотрел на мужа расширенными от ужаса глазами. — Ты... не можешь уйти сейчас, — произнёс он, и голос его предательски дрогнул. — Чонгук, я на шестом месяце. Наш сын... Альфа шагнул к нему и заключил в объятия — осторожно, но крепко, зарываясь лицом в шелковистые волосы. — Я вернусь до того, как он появится на свет, — прошептал он с той непоколебимой уверенностью, что всегда успокаивала Тэхена. — Клянусь тебе, моя луна. Ни одна сила не заставит меня пропустить этот миг. Тэхен уткнулся в его плечо, вдыхая родной запах мускуса и сандала, стараясь запомнить каждую ноту. Он знал, что спорить бессмысленно: Чонгук — император, и долг перед народом для него священен. Но сердце омеги, уязвлённое гормональными бурями беременности, рвалось на части. Прощание вышло коротким и мучительным. Чонгук, облачённый в дорожный плащ и лёгкую броню, в последний раз припал губами к округлому животу, шепнув что-то, чего Тэхен не расслышал, но понял сердцем. Затем поцеловал супруга в лоб — долгим, трепетным поцелуем — и шагнул за порог. Копыта коней застучали по брусчатке, и вскоре тишина поглотила дворец. Дни разлуки потекли, тягучие, словно мёд в январский холод. Тэхен держался — по крайней мере, на людях. Валиде Ли Миён, сама прошедшая через тревоги ожидания, окружила его заботой, а советник Намджун каждый вечер приходил, чтобы почитать вслух или просто составить компанию. Но ночью, оставаясь один в пустой постели, Тэхен сжимал подушку, пахнущую альфой, и плакал беззвучными, горькими слезами. Малыш внутри него тоже будто тосковал — толкался сильнее обычного, словно искал успокоения, которого не мог найти. Он часто выходил на террасу, глядя в бескрайнюю пустыню, туда, где растворился силуэт императора, и шептал, словно молитву, обращённую к ветру: «Возвращайся. Прошу, возвращайся». Чонгук же вёл войска через раскалённые пески. Поход выдался суровым: стычки сменялись долгими переходами, ночи — краткими привалами. И всё же, как бы ни был изнурён альфа, каждый вечер, у костра, он доставал из нагрудного кармана клочок шёлка, который взял у мужа, и вдыхал слабеющий, но всё ещё уловимый аромат жасмина. Он писал письма — нежные, полные тоски и любви, — но дороги были опасны, и доставляли их с большим опозданием. «Моя луна, я считаю дни. Береги себя и нашего сына. Ты — моя причина возвращаться. Навсегда твой, Чонгук». Письма эти Тэхен получал нечасто, но, разворачивая свиток, всякий раз задыхался от слёз — только теперь в них была не только печаль, но и тепло. Месяцы проходили. С седьмого на восьмой, с восьмого на девятый. Живот Тэхена уже опустился, тело готовилось к родам, а лекари не отходили ни на шаг. Тревога нарастала. Последнее письмо от мужа пришло две недели назад, и в нём говорилось, что битва окончена, враг отброшен, и императорская армия выступает домой. Тэхен повторял эти строки наизусть, словно заклинание. И вот однажды, на исходе девятого месяца, когда небо над Наимэлем затянуло тяжёлыми тучами — предвестниками редкого в этих краях дождя, — с городских стен раздался крик дозорного: «повелитель возвращается!» Тэхен, услышав этот крик, вскочил с постели, забыв обо всём на свете. Он бросился к воротам, сколько позволяло ему грузное тело, и замер на ступенях, вцепившись в перила. Сердце колотилось где-то в горле, дышать было трудно, но он не мог отвести взгляда от приближающейся кавалькады. Впереди, на вороном коне, покрытый дорожной пылью, но с сияющими глазами, ехал его альфа. Увидев Тэхена, Чонгук спешился одним движением, почти спрыгнул с седла и в несколько шагов преодолел разделявшее их расстояние. Тэхен качнулся навстречу — и упал в его объятия, чувствуя, как сильные руки смыкаются вокруг, как родной запах, смешанный с металлом и потом, окутывает с головы до ног. — Вернулся... — только и смог выдохнуть он, сжимая плечи мужа. — Я же клялся, — прошептал Чонгук, зарываясь лицом в его волосы. — Никакая сила не удержала бы меня. Едва напряжение, копившееся месяцами, схлынуло, как тело Тэхена отреагировало самым неожиданным образом. Острая боль пронзила поясницу, заставив его вскрикнуть и побледнеть. Омега вцепился в мужа, подкашиваясь. — Чонгук... кажется... кажется, началось... Император на мгновение замер, а затем, не теряя ни секунды, подхватил супруга на руки. Он нёс его через весь дворец, не обращая внимания ни на кланяющихся слуг, ни на перепуганных советников. Тэхен прижимался к его груди, кусая губы от боли, но в его глазах не было страха — только доверие к тому, кто держал его. Роды были долгими. Буря, пришедшая вместе с дождём, бушевала за окнами дворца, вторя стонам омеги. Чонгук, вопреки всем традициям, не вышел из покоев. Он держал Тэхена за руку, стирал пот с его лба, шептал слова, полные нежности и ободрения, и чувствовал, как сердце разрывается от беспомощности перед этой священной мукой. А потом, с первыми лучами рассвета, когда дождь прекратился и над Наимэлем взошло умытое, чистое солнце, тишину разрезал звонкий, требовательный крик новорождённого. Лекарь, со слезами радости на глазах, поднял крошечный свёрток. — Альфа... Мальчик, мой повелитель.. Крепкий и здоровый. Чонгук протянул дрожащие руки и принял сына. Он смотрел на это крошечное личико, на сморщенный носик, на стиснутые кулачки, и чувствовал, как по щекам катятся слёзы — впервые с тех пор, как был ребёнком. — Гаын, — произнёс он хриплым от волнения голосом, называя имя, что значило «центр» и «радость» всех их помыслов. — Ты станешь наследником не только трона, но и любви, что победила всё. В этот миг он обернулся к Тэхену, обессиленному, но сияющему. Омега, с блаженной улыбкой на бледных губах, протянул руки, и Чонгук бережно уложил младенца на его грудь. Тот, почуяв тепло материнского тела, тут же затих, а по покоям разлился аромат — нежный, как молоко, и пряный, как жасмин. Истинная семья, благословлённая небесами, наконец была в полном составе. Император склонился, целуя мужа в губы — благоговейно, невесомо. — Ты подарил мне целый мир, — прошептал он. А за окнами дворца пустыня, умывшаяся редким дождём, уже покрывалась первой зеленью. Той самой, что предвещала начало новой эры. Эры, в которой правили не сила и жестокость, а любовь и верность — то, что связало когда-то сильного альфу и отважного омегу, подаривших жизнь своему первенцу, принцу Гаыну.