Между нами

Закат над базой был обманчиво спокойным. Без облаков, на которые можно смотреть вечность, без птиц, что мешали спать в чёртовы пять утра, когда на разминку к семи. Без него, порой невообразимо шумного и долговязого, что постоянно преследовал Крюкова на сборах. Никита стоял у окна столовой, механически жуя яблоко, и смотрел, как Саня один наматывает круги по стадиону. Третий час. После контрольной тренировки, где Саня проиграл ему двенадцать секунд на «десятке». Лыжник вдруг посветлел, когда увидел тренера, который гнал, кажется, берёзовыми розгами Панжинского на ужин. И Никите совершенно не было жалко дерева, что пострадало от рук чужих. Ему было жалко этого парнишку, что младше, что ещё такой же, а уже хочет казаться метром для трассы белоснежной среди ёлочек колючих. Саша увидел его на входе, и Никита помахал рукой, присоединился посмотреть на уходящее с глаз долой солнце. — Ты сожрёшь себя раньше Олимпиады, — сказал Никита, когда Саня наконец плюхнулся рядом на скамейку. Одежда промокла насквозь, дыхание рваное, но глаза — пустые. Никита ненавидел этот взгляд. — Сожру, не сожру, какая разница, — Саня откинул голову, глядя в начинающее темнеть небо. — Колян из биатлона звал. У них там место открылось после травмы одного из лидеров. Никита замер. Яблоко хрустнуло в его кулаке. — Ты серьёзно? — А почему нет? — Панжинский дёрнул плечом, стараясь выглядеть безразличным. — Стрелять я умею. Ещё с армии. Бег — моё. Там конкуренция другая. Там я могу быть первым. А здесь я вечно второй. За твоей спиной. Последняя фраза прозвучала как пощёчина. Крюков медленно выдохнул, почувствовав, как внутри поднимается что-то тяжёлое, почти злое. — Биатлон, Саш, — сказал он тихо, выделяя каждое слово. — Это спорт для лыжников-неудачников. Ты хочешь быть неудачником? — Я уже неудачник, — усмехнулся Саня. — Даже спонсоры сначала звонят тебе, потом мне, если у тебя время кончилось. Никита резко развернул его за плечо. Схватил за мокрый воротник, притянул ближе. Саша был выше на несколько сантиметров, но сейчас Никита казался выше — за счёт той животной, собственнической ярости, которая вдруг заполнила всё его нутро. — Заткнись, — сказал он хрипло. — Слушай меня. Ты не неудачник. Ты — единственный, кто может дышать мне в спину так, что я чувствую твой выдох. Ты — мой страх. Ты — мой самый большой стимул не слиться на финише. И если ты сейчас возьмёшь и свалишь в эту стреляющую помойку, я… я не знаю, что я сделаю. Саня сглотнул. Пальцы Никиты всё ещё сжимали его воротник, костяшки белые. — Никит, пусти… — Нет. — Глаза у Никиты потемнели. — Ты понял меня? Ты остаёшься здесь. Ты выходишь на старт в Ванкувере. И ты борешься со мной. Потому что если ты уйдёшь — у меня не останется ни одного настоящего соперника. А без тебя мне золото не нужно. Повисла тишина. Где-то вдалеке залаяла собака. Саня медленно поднял руку и накрыл ладонь Никиты, всё ещё сжимающую его куртку. — Так сильно боишься меня обогнать? — спросил Саня с вызовом, но в уголках губ уже дрожала улыбка. — Я боюсь, — выдохнул Никита, отпуская его. Отступил на шаг. — Боюсь, что если ты уйдёшь — я останусь один. Не на трассе. В жизни. Саня смотрел на него несколько долгих секунд. Потом усмехнулся, покачал головой и вдруг шагнул вперёд сам. Обхватил лицо Никиты холодными, ещё влажными ладонями. — Дурак, — сказал он почти ласково. — Как я уйду, если ты мне даже яблоко своё никогда не предлагаешь? Вечно жрёшь один. И поцеловал его. Прямо на скамейке, в сумерках, перед закрытой столовой, где уже гасили свет. Никита ответил сразу — жадно, кусаче, как будто Саня и правда мог исчезнуть, раствориться в биатлонном тире. А потом отстранился, упёрся лбом в его лоб и прошептал: — После Олимпиады. Разберёмся. А сейчас — никакого биатлона. Идёт? Саня прикрыл глаза. — Идёт, чемпион. Но если проиграешь мне хотя бы один старт — я ухожу в скелетон. Просто назло. Никита рассмеялся. Громко, по-мальчишески, и это было первый раз за месяц. — Не проиграю. Они так и сидели, обнявшись, пока с гор не спустилась первая звезда. А где-то в кабинетах тренерского штаба уже готовили заявку на Игры. Для двоих.

***

Ночью Саня не спал. Он лежал на кровати в своей комнате, смотрел в потолок и прокручивал разговор на скамейке снова и снова. Губы всё ещё горели — то ли от ветра, то ли от Никитиного поцелуя. От которого он, если честно, чуть не потерял сознание. Не потому, что не хотел. А потому, что ждал этого три года. Три года. Три года «Саня, ты молодец, но Никита — гений». Три года смотреть на затылок парня, который стал его личным адом и единственным смыслом не бросить лыжи к чертям собачьим. Он сел на кровати, запустил пятерню в волосы. На тумбочке завибрировал телефон. Никита: Спишь? Панжинский усмехнулся. Какой там сон. Саня: Нет. Ответ пришёл через три секунды. Никита: Я тоже. Открой дверь. Сердце пропустило удар. Саня натянул первые попавшиеся штаны, босиком прошёл по холодному полу и приоткрыл дверь. Никита стоял в коридоре в одной флиске и растянутых трениках. Волосы мокрые — видимо, только что из душа. И пахло от него гелем с ментолом, и этим запахом, от которого у Сани внутри всё переворачивалось — чистым, своим, «Никитиным», казалось, что орешками. — Ты чего? — шёпотом спросил Саня. — Тренеры увидят. — А мы им не скажем, — Никита шагнул внутрь, бесцеремонно отодвинул Санину руку и закрыл дверь на щеколду. — Не могу без тебя. Совсем. Час прошёл — и уже не могу. Саня открыл было рот, чтобы съязвить что-то про «золотого мальчика, который привык получать всё сразу», но не успел. Никита прижал его к стене — аккуратно, но настойчиво. Положил ладони по обе стороны от его головы, наклонился и просто уткнулся носом в шею. Там, где бьётся пульс. — Дыши, — сказал Никита глухо. — Дай я просто постою. Пять минут. — Ты странный, — выдохнул Саша, но сам зарыл пальцы в Никитины ещё влажные волосы и притянул ближе. Они стояли так посреди комнаты, как два идиота. Пяти минут не хватило. Потом Никита поднял голову и посмотрел — серьёзно, тяжело, так, что у Сани подкосились колени. — Ты правда думал про биатлон? — спросил Никита. Саня отвёл взгляд. Кивнул. — Думал. Даже винтовку в интернете присматривал. Никита шумно выдохнул. Потом взял лицо Сани в ладони — грубо, по-своему, как всё у него — и сказал: — Если ты когда-нибудь ещё раз подумаешь о том, чтобы уйти, я привяжу тебя к себе. Буквально. Чтобы бежали вместе. Понял? — Это уже звучит как угроза, — усмехнулся Саня, но в горле стоял комок. — Это обещание. Они снова поцеловались. Долго, уже не так отчаянно, как на скамейке, а по-другому — медленно, изучающе, как будто в первый раз. Как будто только сейчас разрешили себе чувства демонстрировать без давления драгоценных металлов. — Завтра гонка. Ты выиграешь. — С чего ты взял? — сонно спросил Саня. — Я позволю. — Ни хрена себе, — Саша приподнял голову и посмотрел на него возмущённо. — Мне не нужна твоя подачка. — Это не подачка. — Никита погладил его по спине, как кота. — Я просто хочу видеть, как ты улыбаешься на финише. Хотя бы раз. А потом на Олимпиаде я возьму своё. По-честному. Александр хотел возразить, но силы кончились. Ночь, гора, этот невыносимый парень, который пахнет ментолом и победой. Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Впервые за полгода.

***

Утром их разбудил тренерский штаб. Не стук в дверь, нет. Просто сообщение в общий чат: «Через час старт. Опоздавших отправляем домой». Саня открыл глаза и первым делом увидел Никиту. Тот спал, раскинувшись, занимая две трети кровати, и во сне был совсем не олимпийским чемпионом, а обычным парнем с ресницами, как у девчонки. — Никит, — толкнул его Саня. — Вставай. Нас убьют. Никита, не открывая глаз, нашарил его руку, сжал пальцы. — Не убьют. Мы быстрые. — Ты быстрый. Я завершающий. — Заткнись. — Крюков наконец сел, растрёпанный, злой со сна, и вдруг посмотрел на Саню так, что тот покраснел до корней волос. — Ты мой. Значит — самый быстрый. Всё, сборы закончились. Пошли выигрывать. На стадионе Саша чувствовал себя странно — лёгким, почти пустым внутри, как перед самым важным стартом, когда адреналин уже включился, но страх ещё не пришёл. Он стоял на стартовой линии, смотрел на трассу, и в голове крутилась только одна мысль. Никита разрешил мне выиграть. Придурок. Он выиграл. Семь секунд отрыва. Когда пересёк финишную черту и упал на колени, выдыхая пар в морозный воздух, Никита подошёл к нему первым. Не тренер, не массажист. Просто подошёл, хлопнул по спине и сказал громко, чтобы все слышали: — Красавчик. Но на Олимпиаде так не будет. А тихо, только для Сани, добавил: — Я в тебя верил. Всегда. Саня поднял голову, посмотрел на него — на этого невозможного, эгоистичного, прекрасного парня, который вчера чуть не разбил ему сердце, а потом собрал его заново. — Если на Олимпиаде ты меня обойдёшь, — сказал Саня так же тихо, — я подарю тебе винтовку. На память. — Какую ещё винтовку? — нахмурился Никита. — Биатлонную. Чтобы ты никогда не забывал, как чуть не потерял меня из-за этой дурацкой стрельбы. Никита рассмеялся — громко, заливисто, запрокинув голову. А потом, не обращая внимания на тренерский штаб, взял Саню за затылок и носом коснулся щеки. — Идёт. Но только после того, как мы заберём всё золото. Всё, понял? И командное тоже. Панжинский кивнул. Через месяц они летели в Канаду. Вместе.

***

Олимпийская деревня. Саша не спал третью ночь подряд. Он слушал, как за стенкой возится Никита. Они жили в соседних номерах, но стены здесь были тонкие — слышно каждое движение. Сейчас Никита, судя по звукам, уже в который раз перебирал лыжи. Проверял парафины. Нервничал. Он совершенно не доверял сервисменам, потому тайно выкрал свои родные лыжи, где-то потёртые, но самые любимые. Они их тогда вместе выбирали, вспомнилось вдруг. Сам Панжинский к лыжам даже не прикасался. Сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел на олимпийские кольца, нарисованные на противоположной стене. Пять кругов. Пять шансов. Его последний шанс доказать, что он не «вечно второй», не «мальчик для пьедестала», а настоящий боец. «Биатлон», — вдруг подумалось снова. — «Там я мог бы не бояться». Он зажмурился, отгоняя эту мысль. Но она возвращалась, липкая и настойчивая. Забавно: раньше биатлон казался ему унизительным отступлением. А теперь — тихой гаванью. Местом, где не нужно каждую секунду смотреть на затылки соперников. Телефон завибрировал. Никита: Ты не спишь. Я знаю. Саня: Откуда? Никита: Потому что ты всегда не спишь перед стартом. А я всегда это чувствую. Открой дверь. Саня хмыкнул. То же самое было на сборе. И за месяц до этого. И за два. Никита имел привычку ломиться к нему в номер в час ночи, как будто между ними не было стен, тренеров и олимпийских регламентов. Он встал, босиком прошёл к двери, открыл. Никита стоял на пороге в олимпийской толстовке сборной, с красными глазами и взъерошенными волосами. Без шапки — на морозе, идиот. В руках — термос. — Чай, — сказал он, входя без приглашения. — С ромашкой. Будешь пить и спать. Это приказ. — Ты мне не начальник, — буркнул Саня, но термос взял. Они сели на край кровати. Пили чай молча. Потом Никита забрал у него кружку, поставил на тумбочку и вдруг уронил голову Сане на плечо. — Я боюсь, — сказал он тихо. Саша замер. Никита — лучший лыжник планеты, парень, которого называют «железным» за его хладнокровие на трассе — сейчас сидел и дрожал. Мелко, едва заметно, но дрожал. — Чего ты боишься? — Панжинский спросил, но сам знал ответ. — Проиграть. Не тебе. Себе. — Никита поднял голову, и в его глазах блестело что-то слишком влажное для олимпийской деревни. — Я столько лет был первым. А вдруг я уже выдохся? Вдруг завтра я встану на старт и пойму, что во мне ничего не осталось? Саня медленно выдохнул. Потом развернулся, взял лицо Никиты в ладони — так же, как тот делал с ним месяц назад — и сказал: — Слушай меня, мальчик. Ты не выдохся. Ты просто привык быть один на вершине. А завтра я буду дышать тебе в спину. И ты услышишь моё дыхание. И побежишь быстрее, чем когда-либо. Потому что если не побежишь — я тебя сожру. Никита моргнул. Два раза. Потом улыбнулся — той своей редкой, настоящей улыбкой, без клыков и без понтов. — Ты правда думаешь, что сможешь меня сожрать? — Я знаю это, — сказал Саня. — И знаешь что? Если я проиграю завтра — я уйду в биатлон. Не шучу. И ты останешься здесь один со своим золотом и своей тоской. Так что беги, Крюков. Беги так, чтобы я не смог тебя догнать. Никита посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом наклонился и потрепал волосы — жёстко, почти больно, как будто хотел оставить след. — Не смей, — прошептал он в губы. — Не смей уходить в биатлон. Даже если проиграешь. Даже если я выиграю все старты. Ты мой соперник. Ты мой воздух. Ты — единственный, из-за кого я вообще бегу. Саня ничего не ответил. Только прижал его к себе крепче, уткнулся носом в макушку и закрыл глаза.

*

В салоне авиалайнера тишина, нарушаемая лишь гулом двигателей. Их уносило прочь из Ванкувера — от шума стадионов, от слёз на пьедестале, от флагов и гимнов. Оставалась только лишь усталая, чистая гордость и странное чувство, что сейчас эти кругляши металла — не главное. — Знаешь, — сказал Саня, рассматривая свою награду, — это серебро — лучшее, что у меня было. Потому что я не чувствовал себя вторым. Я чувствовал себя равным. Никита молча подвинул к нему свою золотую. — Возьми. — Что? — Поменяемся. На одну ночь. Ты побудешь чемпионом, я — тем, кто дышит в спину. Саня посмотрел на него долгим взглядом. Потом взял обе медали, положил их рядом и накрыл сверху своей ладонью. — Не надо меняться. Мы — команда. И эти две медали — наши. Обе. Никита улыбнулся и придвинулся ближе. — А биатлон? — спросил он тихо. — Ты правда передумал? Саня взял его за руку, переплёл пальцы. — Биатлон подождёт. А ты — нет. Олимпийский огонь горел где-то внизу, в центре деревни. А в маленьких креслах на восьмом ряду двое парней — отпустив тяжесть медалей — сидели, прижавшись друг к другу, и молчали. Потому что иногда лучше любых слов — просто быть рядом.

***

— Папа, а дядя Никита за кустом прячется, — сказал младший сын, даже не оборачиваясь. Просто натягивая шапку поверх пухлых щёк. Саня замер с рюкзаком в одной руке и сменкой в другой. Медленно повернул голову. Прошло четырнадцать лет. У него семья. Но этот чёрт преследовал его, прижимая даже в комментаторской к стене, и пальцы свои длинные, шаловливые, под рубашку запускал, возбуждая. Когда Никита узнал, что его соперник пошёл в объятья титанов, он даже немного посмеялся. «Ты олимпиец, и какое-то шоу должно для тебя быть второсортной побрякушкой, ведь так?» Крюков раззадоривал его, подбешивал, выбивая из колеи. И Панжинский ожидал очередного выкрутаса со стороны бывшего. Из кустов, растущих вдоль забора детского сада, действительно торчала знакомая голова в чёрной бейсболке. И плечо в синей ветровке. — Твою мать, — выдохнул Саня. — Папа, ты обещал не ругаться, — напомнил сын. — Это не ругательство, это… ты маме не говори, главное. Саня быстро чмокнул сына в макушку, передал его воспитательнице — строгой женщине, которая уже косилась на кусты с подозрением — и развернулся к зарослям рябины, что покосилась от веса Никиты, что к ней приложился. — Выходи, Крюков. Я тебя вижу. Никита вышел. И это зрелище было эпичным. Бейсболка надвинута на глаза, кроссовки шнурованы по-разному. — Ты серьёзно? — Саня сложил руки на груди. — Ты припёрся к моему сыну в садик? Прятаться в кустах? — Я не прятался, я… разминался. — В кустах? — Там хорошая тень. Саня медленно выдохнул носом, как учил спортивный психолог. Не помогло. — У меня пробежка в Мещерском через два часа. — Ты долбач. — Никита подошёл ближе, ткнул пальцем в Сашину поясницу. Тот охнул и согнулся пополам. — У тебя спина хрустит и ты держишься за неё, как беременный. — Мы палку тянули на испытании, — простонал Панжинский, выпрямляясь с таким скрипом, будто ему за шестьдесят. — Зато я выиграл у спортсмена по BMX. Крюков закрыл глаза. Отсчитал до трёх. Открыл. — Бля. А если что серьёзное? Собирай манатки и в травмпункт, горе моё. — Да там всё нормально, ну блин… — Нормально? — Никита шагнул вперёд, схватил Сашу за шкирку — мастерским движением, отточенным годами вытаскивания этого бедолагу из разнообразных передряг — и потащил к машине — Надеюсь, там все радужно. — Как у нас? — вдруг спросил Саша, уже покорно семеня рядом, но с хитринкой в голосе. — Ой, да заткнись. — Никита открыл дверь своей машины, впихнул Саню на пассажирское сиденье. Сам залез за руль, завёл двигатель. — Я побегаю с тобой в Мещерском километров тридцать, так и быть. — А если нет? — спросил Саша, пристёгиваясь и морщась от боли. — Убьём твой хват на OCR. Никита посмотрел на него с таким выражением, будто Саня только что предложил ему руку и сердце, новую машину и пожизненную подписку на все гонки с его комментированием. — Спину мне свою калеченую не предлагай. Пока я тебя на МРТ отвезу. Никита молчал несколько секунд. Потом протянул руку и сжал Санины пальцы на рычаге коробки передач. — Ты мой лучший, — сказал тихо. — Заткнись и пристегнись нормально. — Я пристёгнут. — Ты всегда не пристёгнут, Крюков. Ко всему. К семье, к титанам и даже к номеру 55. И как же Никита не подозревает, как сам умножит этот номер на два и на плече засверкает «110». Машина выехала с парковки детского сада. Из окна группы сын помахал им рукой и сказал воспитательнице: — А дядя Никита сегодня злой. Наверное, они с папой опять дрались. Воспитательница сделала вид, что не расслышала. Она давно перестала задавать вопросы.

***

Травмпункт встретил их запахом хлорки и безнадёгой. Никита зашёл внутрь первым, держа дверь открытой и сверля взглядом регистраторшу так, будто от скорости её работы зависела судьба олимпийского золота. Саня плёлся сзади, стараясь держать спину прямо и делать вид, что он тут случайно, просто воздухом подышать. — Фамилия? — спросила женщина за стеклом, не поднимая глаз. — Панжинский. Александр. — Что случилось? — Ничего, — сказал Саня. — Спина, — сказал Никита, сдавая его с потрохами. Женщина подняла глаза. Посмотрела на одного, на другого. Видала она такие пары. Каждый день. — Талончик возьмите. Врач через сорок минут. — Сорок? — Никита опёрся руками на стойку. — У него прострел, он ходить не может. Вы не можете сделать быстрее? — Никит, — тихо сказал Саня. — Не надо. — Нет, я серьёзно. У этого человека Олимпийские игры за плечами, он… — Он в очереди перед вами с переломом позвоночника? — уточнила регистраторша. — Нет? Тогда талончик и скамейка. Никита открыл рот, чтобы выдать что-то ещё более идиотское, но Саня схватил его за рукав и утянул в сторону. — Угомонись, Рэмбо. Я дотерплю. — Ты всегда дотерпливаешь. А потом я тебя собираю по кускам. Они сели на пластиковые стулья. Саня — очень осторожно, подложив под спину свою куртку. Никита — рядом, слишком близко, колено к колену. В пустом травмпункте утреннего часа это выглядело почти неприлично. — Помнишь, — вдруг сказал Никита, глядя в белёную стену, — перед нашей Олимпиадой, когда ты хотел уйти в биатлон? Саня замер. Даже спина забыла болеть на секунду. — С чего ты вдруг? — С того. Ты тогда сказал: «Если я проиграю завтра — уйду». А потом выиграл серебро. С десятой долей секунды. — Я проиграл тебе, — поправил Саня. — Ты дышал мне в спину. Это не проигрыш. Это… — Никита замолчал, подбирая слово. — Это единственное, ради чего я бегал все эти годы. Ты. Твоё дыхание. Твоё упрямство. Саня повернул голову. Никита смотрел прямо перед собой, но его рука на подлокотнике сжималась и разжималась. — Я тогда чуть с ума не сошёл, — продолжал Никита тихо. — Когда ты про биатлон сказал. Я всю ночь не спал. Думал — вот он, момент. Сейчас я скажу ему всё. А потом пришёл к тебе в номер и просто… чай предложил. Потому что испугался. — Чего испугался? — Что ты не скажешь «да». Или скажешь. Не знаю. Я тогда вообще ничего не знал о себе. Только то, что без тебя не могу. Ни бежать, ни дышать, ни жить. Саня молчал. Потому что если бы он сейчас открыл рот, из него вылезло бы что-то слишком громкое для тихого травмпункта. — Панжинский Александр! — позвала медсестра. — Иди, — сказал Никита, отпуская его локоть. — Я здесь подожду. Врач оказалась молодой, с усталыми глазами и быстрыми руками. — Раздевайтесь до пояса. Ложитесь на кушетку. Что случилось? — Лыжи. Вчера. Прыгнул неудачно через поваленное дерево, — признался Саня, стягивая футболку. — И вообще я старый. Он же не мог сказать, что палку тянул на шоу и даже сквозь боль оставался на проекте до конца. — Вам тридцать пять, — сухо заметила врач, ощупывая его поясницу. — Это не старый. Это безголовый. Здесь дышите… глубоко… ещё… Больно? — Ага. — А здесь? — О-о-о-о-й, — выдохнул Саня, впиваясь пальцами в край кушетки. — Мышечный спазм. Хроническое перенапряжение поясничного отдела. Давайте на рентген и МРТ. — Она убрала руки. — Укол, мазь, покой две недели. Никаких пробежек. Никаких лыж. Никакого геройства. — А если я скажу, что за дверью сидит олимпийский чемпион, который сейчас потащит меня в Мещерский парк бегать? Врач подняла бровь. — Скажите ему, что если он вас потащит — я вызову полицию. Или ему самому сделаю укол. Успокоительный. Саня усмехнулся, одеваясь. Почему-то стало легче. Не от укола — он ещё не подействовал. От того, что кто-то наконец сказал: «Отдыхай, дурак». На рентгене его встретила неприятная новость. Из травмпункта они вышли молча. Никита держал в руке снимок и направление в больницу. Лицо у него было такое, будто он только что проиграл Олимпиаду, золото, серебро и бронзу одновременно. Саня шёл чуть впереди, стараясь держать спину неестественно прямо. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице, но он не подавал вида. — Садись в машину, — сказал Никита. Голос чужой, металлический. — Никит… — Садись, я сказал. Саня сел. Никита обошёл капот, сел за руль, долго смотрел в лобовое стекло. Потом выдохнул и завёл двигатель. — Ты слышал, что сказала врач? — спросил он, не глядя на Сашу. — Компрессионный перелом. Сросся, — безжизненно перечислил Саня. — Две недели строжайшего покоя. Корсет. Потом ЛФК. Никаких лыж минимум три месяца. — Три месяца, — повторил Никита. — Саня, ты людей тренируешь. — Я знаю. — Если ты не восстановишься… — Я знаю, Никита! Панжинский стукнул ладонью по торпеде. От резкого движения прострелило так, что из глаз посыпались искры. Он зашипел, схватился за поясницу, выгнулся дугой. Никита мгновенно отстегнул ремень, перегнулся через рычаг КПП, придержал его за плечи. — Тише, тише, дурак. Не дёргайся. — Всё нормально, — выдавил Саня сквозь зубы. — Ни хрена не нормально. У тебя позвонок треснул. Ты понимаешь, что это? Это не «потянул спину на разминке». Это кость, Саня. Кость, блядь. — Я знаю, что это кость, я не дебил. Никита откинулся на спинку, провёл ладонями по лицу. Когда убрал руки — глаза были красные. Крюков не врезал ему, хотя очень хотел за такую беспечность к себе. А крепко прижал к себе, обнимая за плечи, — похоже, единственное место, которое могло выдержать весь порыв нежности, так не присущий олимпийскому чемпиону. Никита молча завёл двигатель, выехал с парковки, повернул налево. В сторону Мещерского. — Ты что делаешь? — спросил Саня. — Еду в парк. — Врач сказала — покой две недели. — Я слышал. — И ты всё равно везёшь меня бегать? Никита резко повернул руль, съехал на обочину и заглушил двигатель. Повернулся к Сане всем корпусом. — Я везу тебя в парк, чтобы ты посидел на лавочке, посмотрел на уток и перестал быть мудаком. Бегать я буду один. А ты будешь сидеть и болеть за меня. Как я болел за тебя четырнадцать лет. Саня открыл рот. Закрыл. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. Дорога составила два часа, Саша успел даже закемарить, поскольку быт и съёмки на ТНТ являли его усталость наяву. Они зашли в Мещерский через центральный вход. Саня — медленно, опираясь на Никитину руку больше, чем хотел бы признать. Крюков — нервно, постоянно оглядываясь и проверяя, не отстал ли. Нашли скамейку у пруда. Саня сел, вытянул ноги, зажмурился от удовольствия — просто сидеть, не чувствуя, как позвоночник молит о пощаде. — Ты сиди здесь, — сказал Никита, снимая толстовку и надевая её на Сашу. — Я сделаю круг. — Сделай тридцать. Никита посмотрел на него долгим взглядом. Потом наклонился, поцеловал в лоб — быстро, будто украл, и побежал. Легко, красиво, как умел только он. Саня смотрел ему вслед, пока красная точка не скрылась за деревьями. — Столько лет, — сказал он сам себе. — А он всё ещё не научился говорить простые вещи. Утки на пруду согласно крякнули. Никита вернулся через двадцать семь минут. Красный, мокрый, счастливый. Плюхнулся на скамейку рядом, тяжело дыша, и уронил голову Сане на плечо. — Нормально побегал? — Угу. — Спина не болит? — Болит, — честно признался Саня. — Но меньше. Никита поднял голову. Посмотрел в глаза. Серьёзно, без улыбки. — Ты прости, что я тогда, перед Олимпиадой, не сказал. Что ты для меня главнее медалей. Главнее всего. — Я и так знал, — сказал Саня. — Ты пришёл ко мне в номер. С ромашкой. В два часа ночи. Это громче любых слов. — Ромашка была твоя. Я термос украл из твоей комнаты. — Значит, ты вор и идиот. — Но ты меня любишь. Саня помолчал. Потом осторожно, чтобы не заныла спина, повернулся и поцеловал Никиту в уголок губ. — Люблю, — сказал. — Даже когда ты бегаешь, а я сижу на лавочке, как пенсионер. — Ты мой пенсионер. — А ты моя любовь. — Я олимпийский чемпион, между прочим. — А я — тот, кто дышал тебе в спину. И это круче. Никита рассмеялся. Громко, запрокинув голову, так, что утки испуганно полетели. А потом взял Саню за руку, переплёл пальцы, и они сидели так — на скамейке в Мещерском парке, под серым небом, два бывших лыжника, один с больной спиной, второй с большим сердцем. — Без тебя бег — не бег. Так, передвижение по инерции, — выпалил Никита сам от себя не ожидая. — Ты сентиментальный придурок. — Твой придурок. Солнце пробилось сквозь тучи. На пруду заблестела вода. Где-то вдалеке кричали дети на площадке. Обычный день. Обычный парк. Двое мужчин на скамейке, которые когда-то бежали быстрее всех в мире, а теперь просто держались за руки. И это было важнее любых медалей.

***

Три месяца спустя. Мещерский парк. Утро субботы. Саня стоял на дорожке, переминаясь с ноги на ногу, и не верил своим глазам. Снег уже сошёл, земля подсыхала, солнце висело низко над соснами. И он стоял — без корсета, без хруста в пояснице, без этого унизительного чувства собственной хрупкости. Никита возился рядом: поправлял ему шапку, завязывал шнурки, хотя Саня уже трижды сказал, что сам умеет. — Ты как медсестра, честное слово, — буркнул Саня. — А ты как пациент, который сбежал из палаты. — Никита выпрямился, окинул его взглядом. — Готов? — Готов. — Никаких прыжков. — Ага. — Никаких тренировок на выносливость. — Угу. — Никакого «я сам знаю свой организм». — Никит, блядь, давай уже побежим. Никита усмехнулся, хлопнул его по плечу — и они сорвались с места. Первые сто метров Саня бежал, как робот. Боялся каждого шага, прислушивался к спине — не стрельнёт ли, не кольнёт, не напомнит ли о себе старый перелом. Но тело молчало. Ноги работали, дыхание выравнивалось, и с каждым метром страх отпускал. Никита бежал рядом, чуть сзади, сократив свой обычный шаг до Саниного темпа. Смотрел не под ноги, а на него — на затылок, на плечи, на руки. Готовый в любой момент подхватить. — Прибавляй, — сказал Никита через километр. — Ты еле ползёшь. — Я реабилитируюсь. — Ты нюни распустил. — Ты сам меня уговаривал не спешить. — Я передумал. Саня хмыкнул и прибавил. Больно не было. Было радостно — до дрожи в коленях. Он снова бежал. Снова чувствовал ветер в лицо и землю под ногами. Снова был лыжником. Собой. Они пробежали три километра — для Никиты смешная дистанция, для Сани — маленькая победа. Остановились у пруда, там же, на той самой скамейке, где три месяца назад Саня сидел и смотрел на уток, пока Никита накручивал круги в одиночку. Саня тяжело дышал, уперев руки в колени, но улыбался. — Ну как? — спросил Никита, протягивая бутылку с водой. — Нормально, — выдохнул Саня, выпрямляясь. Посмотрел на Никиту — на его взъерошенные волосы, на родинку над губой, на эти вечно обеспокоенные глаза. — Слушай… Спасибо тебе. — За что? — За три месяца. За то, что возил к врачам. За корсет помогал застёгивать. За то, что не бросил. Никита отвёл взгляд, хмыкнул, сделал глоток воды. Не умел он принимать благодарности. — Ладно, хватит соплей. Что дальше? Саня посмотрел на него хитро. — Дальше — тир. — Какой тир? — Вон там, у входа в парк, аттракционы поставили. Я хочу плюшевого медведя. Никита вытаращил глаза. — Ты серьёзно? Тебе тридцать пять. — А тебе сколько? Пошли, Крюков. Ты мне должен три месяца нормальной жизни. Отдавай медведем. Полосатый шатёр с шариками и полкой дешёвых игрушек. Панжинский явно шутил, но не хотел этого признавать. — Три месяца корсета, Никита. Три месяца я смотрел, как ты бегаешь круги вокруг моей скамейки. Теперь моя очередь развлекаться. За прилавком скучал парень лет двадцати в ветровке. — Десять выстрелов — двести рублей. Вон тот медведь — за десять из десяти, — парень кивнул на верхнюю полку, где восседал огромный коричневый медведь с дурацким бантом на шее. — Но его никто не выбил за полгода. — А если промажу? — спросил Никита. — Тогда брелок. Собачка. Или уточка. Никита сунул руку в карман, достал купюру и молча положил на стойку. — На пятьдесят выстрелов, — сказал он ледяным тоном. — Мы заберём медведя. Парень присвистнул, отсчитал сдачу и выдал две пластиковые винтовки. — Можете стрелять по очереди. Или одновременно. Правила простые: красный шарик — промах, жёлтый — засчитывается. Саня взял винтовку, прицелился в ближайший шарик. — Слушай, мелкий, — сказал он, не отрываясь от прицела. — Ты биатлон смотришь? — Не, я по футболу больше. — А зря. — Саня выстрелил. Шарик лопнул с громким «пых». — Потому что этот вот красавец, — он кивнул на Никиту, — если бы он в биатлоне бегал, у него бы винтовка вечно была разряжена. Он даже в тире с трёх метров промахивается. Никита, который как раз прицеливался в свой первый шарик, дёрнулся от возмущения. Выстрел ушёл мимо. — Видишь? — Саня развёл руками. — Ноль реакции на критику. Чистый лыжник. Ни одного попадания за карьеру. — Молчи, Панжинский, — рявкнул Никита. На секунду повисла тишина. Потом Никита выдохнул — шумно, как паровоз — и вместо того, чтобы ударить Саню (или поцеловать — непонятно), резко вскинул винтовку и начал палить по шарикам как из пулемёта. Пять выстрелов, пять жёлтых шариков — в топку. — Пять из десяти, — сухо сказал парень. — Что? — Пять попаданий из десяти. И пять промахов. Пять из десяти — это не работает. Никита уставился на пластиковую мишень, где половина шариков осталась целой. — У тебя прицел сбит, — сказал он убийственным тоном. — У него прицел сбит, — повторил Саня. — Слушай, а ты можешь прицел проверить? А то у нас тут олимпийский чемпион страдает. Парень пожал плечами, взял ту же винтовку, прицелился в последний красный шарик (на спор) — «пых». Попал с первого раза. — Прицел в норме, — сообщил он. Никита покраснел до ушей. Саня, ржавший до слёз, отобрал у него винтовку. — Смотри и учись, Никитушка. Он выстрелил раз — шарик лопнул. Второй — лопнул. Третий — лопнул. Четвёртый… пятый… шестой… Саня стрелял медленно, с паузами, как снайпер. Кончик языка от усердия высунут, брови сведены к переносице. К седьмому выстрелу Никита перестал дышать. К девятому — открыл рот. Десятый — пых. Десять из десяти. — Ох… — начал Никита. — Можно просто «медведь наш», — сказал Саня, опуская винтовку. Он повернулся к Никите. Тот стоял с совершенно потерянным видом. Обычно он выигрывал везде: на трассе, в спорах, даже в «камень-ножницы». Но здесь, в дешёвом тире на окраине Мещерского парка, проиграл с разгромным счётом. — Ну что, — спросил Саня, — кто теперь лыжник-неудачник? Никита молчал несколько секунд. Потом шагнул вперёд, схватил Саню за воротник и поцеловал. Прямо перед полкой с плюшевыми утками, перед всем честным народом. — Ты невыносим, — сказал он, отстранившись. — А медведь всё равно мой. — Наш, — поправил Никита. Парень молча снял с полки медведя — огромного, нелепого, с бантом. — Забирайте, — сказал он устало. — И больше не приходите. У меня тут семейный аттракцион вообще-то. Саня взял медведя, прижал к груди и посмотрел на Никиту. — Это тебе. — Что, прости? — За три месяца. За корсет. За каждую ночь, когда ты не спал, потому что я стонал. За то, что не дал мне сойти с ума. — Он сунул медведя Никите в руки. — Ты мой самый главный болельщик, Крюков. Дарю тебе эту уёбищную игрушку в знак благодарности. Никита обнял медведя, потом одной рукой — Саню. — Ты идиот, — сказал он куда-то в макушку. — Твой идиот. Они так и стояли — обнявшись, с плюшевым медведем посередине. Солнце садилось за соснами, Мещерский парк готовился к вечеру, а в машине на заднем сиденье уже сидел плюшевый медведь с бантом. Самый дорогой приз в жизни двух бывших лыжников. Один из которых однажды чуть не ушёл в биатлон, а второй — чуть не сошёл с ума от страха это потерять. Но всё обошлось. И когда Никита спросил: «Что, никакого биатлона вообще?», Саня, глядя на плюшевого медведя, который расползся по всему заднему сиденью, усмехнулся: — А смысл? Я и так уже выиграл главный приз.