Хмурый Ангел

"Любовь бывает разной, очень разной... Ну докажи, что это не любовь..." Его утро начиналось всегда одинаково. …В 5:30. Умывание, чистка зубов, обтирание холодной водой… «Отче наш», 50-й псалом, молитва Ангелу-хранителю, пробежка по парку, душ, завтрак и поход в школу. День проходил в обучении и познании нового. Это не ирония, не сарказм. Он отличник. Не зубрила и не заучка, а «юноша с пытливым умом». Не любопытный, а любознательный. За это многие его недолюбливают. Одноклассники. Но не ненавидят. Ненавидеть его невозможно. Он слишком обаятелен для ненависти. Слишком спокойный и уравновешенный для драк и «разборок». Слишком увлечён учёбой, чтоб быть увлечённым кем-либо в свои шестнадцать… Ещё он увлечён музыкой. Каждый вечер его понедельника, среды и пятницы начинается в музыкалке за роялем… Зато во вторник, четверг и субботу по вечерам он свободен… до 22:00, когда «должен быть дома, как штык». Ужин в их семье начинается всегда в 20:00. Ему позволено ужинать с друзьями, но домой не опаздывать. Его отец — офицер запаса - служащий охраны престижного офиса. Мать… певчая в большом городском храме, куда он с раннего детства ходит на все воскресные службы, исповедуется и причащается… Это привычка. Павел верит, что Бог есть… после того как он в одиннадцать лет умирал от пневмонии, а его отец с матерью стояли на коленях перед палатой реанимации и… произошло чудо, от которого офигел весь медперсонал смены: у умирающего Павлика пульс поднялся до 70 в минуту и кардиограмма… пришла в норму. Единственный ребенок своих родителей, он медленно, но верно возвращался к жизни, через три дня начав дышать самостоятельно, не «на аппаратах»… Хотя «на препаратах» сидел ещё долго, но в итоге через полгода снова вернулся к нормальной жизни после реабилитации в мед. центре за городом и здравнице в Крыму… Ему пришлось перейти в другое учебное учреждение, потому что английскую спецшколу он уже «не тянул», но вскоре в новой школе он тоже стал круглым отличником, которого ставили в пример и… гоняли по олимпиадам. Учёба давалась ему легко. Вообще, всё в его юношеской жизни ему легко давалось и после того сказочного спасения от смерти он почти не болел… Ну разве что изредка ОРЗ каким-нибудь… Пашка был лёгок на подъём, лёгок в общении, остроумен, но не саркастичен. В свои шестнадцать он умел «разруливать» конфликтные ситуации, мирить одноклассников без применения силы, договариваться с позиций логики, причём так, что к его мнению прислушивались не только сверстники. И к нему прилипло прозвище «Ангел»… — «Блять, эти малолетки снова махаются, из-за хуйни какой-то?! — Ребзя, зовите Ангела, он разрулит, на чё хош спорим, точняк!..» И он оправдывал надежды. Помогал кому мог и чем мог. Был гордостью школы. В восьмом «тянул на золотой выпуск»… но в церкви на Пасху познакомился с неким Русланом - основателем городской молодёжной музыкальной группы. Хитрый Руслан сразу просёк, какую выгоду можно извлечь из спокойного сангвиника-пианиста и легко заманил его на первую же ближайшую репетицию, где Павел влюбился… в синтезаторы. Точнее, в музыку, которую можно было из них «извлекать». «Отщепенцы» стали для Ангела второй семьёй. Друзьями, зоной комфорта, где можно перестать быть вечно правильным. Где можно оторваться. Играть и петь. Кричать и прыгать по студии. Быть живым пацаном, а не прилизанным всезнайкой, которого уважают «постольку-поскольку» и побаиваются за проницательный ум… На студии он и познакомился с Ринатом по кличке «Хмурый». И у Павла появилась новая привычка — обязательно писать в соцсети «Хмурику»… «Спокойной ночи» перед сном. Как единственному близкому другу. Ангел ложился спать лишь дождавшись от него ответа «Спокойной» или «Спи уже, придурок» или «Я - нормально, спи!» Удивительно, но факт… они очень быстро сблизились. Буквально как два полюса магнита: минус и плюс… Стали понимать друг друга почти с полуслова. Стали друг другу помогать… Хотя… У Павла почти постоянно во всём полный порядок. У его друга — всё с точностью до наоборот. …Ринат просыпался когда вздумается и когда вздумается засыпал. Единственным условием его полной свободы в семье и… от семьи, в семнадцать лет было… приготовление то завтрака, то обеда, для всего большого семейства. Через день. Над старой кроватью висел календарь, где Ринат аккуратно обводил кружком числа, когда ему готовить завтрак, потому что ко времени приготовления обеда он обычно уже был дома – смывался с последних уроков под любыми предлогами и без... И хотя азу на обед из наличествующих продуктов приготовить удавалось редко, но токмач на мясном бульоне, с кусочками баранины, Хмурый мог творить практически на каждый день. Другое дело, что суп – лапша, даже с мясом и специями реально быстро приедалась... четырём его младшим сестрицам. Ринат старался разнообразить это дело хотя бы тёртой морковью и корнем петрушки с огорода, но в последнее время на шутки друзей по группе на счёт его поварского искусства, он злился и отвечал, что «эта готовка буквально уже заебала»... Но мог, прийдя в гости к тому же Ру́се или Серому, или Гарику, если у них в хозяйстве было мясо и картофель, за час напечь вкуснейших «эчпочмаков, удививляя друзей, и их родителей. С тех пор как бабушка, ещё на Тарханкуте, научила его готовить национальные татарские блюда, в семье его «поварство» считалось и, долгом и обязанностью. Мать Рината занималась дочерьми, считая, что старшего она уже, худо-бедно, вырастила. («всего-то полгода до совершеннолетия")... Их большой частный дом в пригороде, восемь соток, несколько овец и куры, были на попечении младших сестёр Рината и его матери...График «готовки» появился в связи с подработками матери на швейном комбинате то по утрам, то в вечерние смены и в общем-то Хмурого устраивал... Просто он не признавался никому, что ему нравилось готовить... Со всем остальным, кроме бас гитары, у Рината было всё плохо. В смысле с физикой, химией, математикой, языками и так далее... До десятого класса он кое-как догрёб на своей сообразительности, хорошей памяти, и «дашь списать – угощу по-царски», а дальше... Учиться Ринат не любил. Праздное времяпровождение его тоже не прельщало, хотя он, будучи довольно холерического темперамента, довольно часто встревал в «тёрки», разнимая враждующих, но не словами, как его друг на класс младше, Ангел... а при помощи грубой силы восстанавливая справедливость. И девушки бегали бы за ним табунами, если бы... не его серьёзность. Не смотря на то, что он был бэк-вокалистом довольно известной не только в этом городе группы и «бас гитарой»... популярности он не жаждал. Словно искал чего-то... другого. Вокалист Лык часто подшучивал над ним «ты найдёшь себя любимый мой, и мы ещё споём»... Или «да пристань ты уже к кому-то... к какой-то», на что прогульщик и хулиган Хмурый отвечал «накукуй ты мне один, но бедовый год», Лыко синеглазое!» Хмурый ни разу в жизни не был влюблён. Насмотревшись и наслушавшись своих младших сестёр, возрастом от шестнадцати до восьми лет, он искренне считал любовь просто некоей химией и ратованием за продолжение рода... У его недавно появившегося искреннего друга-пианиста были более идеалистичные представления о любви. Но ни одна знакомая девушка ему не нравилась так, чтоб влюбиться. Он долго спрашивал себя, что с ним не так, вроде он красив и легко заводит друзей-приятелей... Именно приятелей... Другом своим он считал единственного человека, того, которому каждые сутки писал в конце дня «Спокойной ночи»... и с облегчением выдыхал, когда в ответ приходило что-то типа «слесарить шабашку закончил; я дома, спи, супертревожный псих»... Всё это была присказка... Сооружённая из того, что я узнала о них от вездесущего Лыка, своего странного друга детства, вокалиста «Отщепенцев». Увидела я их вдвоём впервые на квартире этого самого Руслана–Лыка, при таких обстоятельствах: Мы с Русей купили новый синтезатор в музыкальном магазине на другом конце города. Когда, уже на остановке, залезали с новоприобретением в автобус, хлынул холодный осенний ливень. Мы успешно вымокли до нитки. Чехол инструмента тоже намок. А когда мы приехали на другой конец города, к ожидающим нас остальным участникам группы... те были в шоке с нашего «обтекай», потому что на этом конце города, на этой остановке, дождь ещё не шёл!.. Ну не успел малёхо. Руслан, отбивающий зубами чечётку от холода, впрочем как и продрогшая я, пригласил нас всех к себе домой греться. Был субботний день. Родители Ру́си уехали на дачу с его сестрой, доубираться перед зимой... и мы вшестером: Лык, я, Гарик, Серый и Хмурый с Ангелом, удобно разместились в тёплой гостиной - у обогревателя с вентилятором - в креслах и на диване. Синтезатор расчехлили, он сушился рядом, пока Лыкин нескромно переодевался при всех в сухую одежду, заявив, что он не стесняется своего тела, тем более при коллегах по музыкальному цеху. Точно так же он не стеснялся тринадцатилетнюю меня... а я стеснялась. И, взяв выданные мне по доброте душевной, его старые застиранные джинсы, рубаху и тёплый свитер, вышла переодеваться в другую комнату, оказавшуюся комнатой Русиных родителей. Внушительного вида, почти взрослый, татарин Ринат взялся приготовить чай на всех и... чак-чак с мёдом из слоёного теста, которое нашлось в холодильнике. Похоже, он был своим в этой квартире, во всяком случае, на этой кухне, точно... Когда я, переодевшись в «ковбойскую одежду», вышла в залу... все находящиеся там были поглощены беседой... или спором? О новой песне. Не было лишь «Хмурого кулинара»... и кареглазого красавчика-шатена «Ангела»... Мне стало любопытно... не гламурное подвывание Руслана «а фиг его знает, чё мне нравится, когда с тобою мне хочется расправиться», а тихий жалобный возглас, услышанный из коридора? – Из кухни: «и что будем делать, Рин?» Под звяканье посуды, шипение электрочайника и... прозвучавший на контрасте низко, ответ «да если б я знал, Ангелочек», я подкралась ближе к приоткрытой двери и услышала... – Мать спрашивает «Павличек, что за парень бандитского вида с тобой вчера к дому подходил? Я с балкона видела.» Я ей говорю, что ты на класс старше учишься, а я тебе с физикой и химией помогаю... А она «как так можно, в десятом не знать того, что знают в девятом? И наружность...» Короче, послать мне захотелось её подальше, Рин. А ведь она меня любит. Она моя мать. Если я ей скажу... – Не надо, родной. Хуже будет. Нужно как-то другой доро́гой мне тебя провожать... – Не надо меня провожать. Ничего со мной не случится. Ты и балончик классный мне подарил... – Придурок, какой балончик, по темноте, когда ты из музыкалки идёшь... Они что не видят, предки твои, какой ты... красивый?.. – Рин, а ты когда с шабашек своих... – Так я же... вон какое страшило, «бандитского вида», сам сказал... Я не выдерживаю и заглядываю за дверь. А они сидят в обнимку на «мягком уголке» у духовки, наклонившись друг к другу... словно настоящая пара. Ринат медленно гладит короткие волосы Ангела и тот... запрокидывая голову, шепчет: «Мне хочется поцеловать тебя». Нет, я не ослышалась. В этом громком шёпоте столько... нежности и отчаяния, что на мои глаза накатывают слёзы и... – Паш, я ни разу не целовался... – Как? Ты, значит, врал про этих четырёх девушек, с которыми... – С которыми был просто секс. Ничего больше. У нас целуются жених с невестой, на свадьбе... Думаешь, я кому-то позволял себя целовать?.. А ты, Ангел? Я знаю, у тебя никого не было... и мне плевать, если кто-то был... Ты когда-нибудь... – Нет, Рин, никогда... Они медленно притягиваются друг к другу... Словно два полюса: светлое спокойное свечение... таянье льда и... горячий блеск огня... костра на снегу, где и зола и чёрный пепел... и неудержимый жар!.. – Ты уверен, Паш?.. – А ты?.. ...жадно впечатываются, врастают друг в друга губами! –Нежно и сильно, бережно и страстно!.. Объятия – до одури крепкие, словно перед долгой разлукой... Меня будто не стало. Я вся превратилась в удивление, в изумление, в о́торопь?.. – Слышь, мелкая, а тебе слабо́? – слышу тихий шёпот из-за спины. Не вздрагиваю. Я знаю кто это. – Мне слабо́, Руслан. Видно, я ещё никого не любила. – Даже меня?.. – Без «даже». – я отталкиваю его, перехватывая его руку, и буквально толкаю, через коридор в залу, где Серый и Гарик уже колдуют над синтезатором. Хмурый и Ангел появляются, с большим блюдом дымящихся «чак-чаков» и пузатым чайником, всего через минуту... – Кто-то за нами подглядывал? – голос Рината похож на сильно рокочущий прибой... Павел смущённо смотрит в пол... – Я случайно увидела... что вы обнимались. Это было красиво. – О, это нормально, они уже не стесняются обниматься при нас! – Заткнись, Лык! – Она своя, Ангел, она никому... У неё есть взрослый дру́г, который за бугор свалил, чтоб жить шведской семьёй! Не оправдываю того́ своего друга... перед ними... В памяти навсегда останется то доброе, что он для меня сделал... – Мы поцеловались. – тихо, но внятно говорит Ринат. – Ну наконец-то. А то всё зажимашки ваши по углам... Когда что-то бо́льшее будет, то́же объявите? – Нет, Лык, чего-то бо́льшего не будет. Скорей всего, не будет ещё долго... – Ну мы потерпим. – вдруг смеётся Серый, выключив синтезатор. – А сейчас жрать охота, жуть... – Вы смотритесь, как па́ра. – не выдерживаю я. – Хмурый Ангел. – А что, звучит классно. – говорит Павел, обнимая Рината за плечи...