I slithered here from Eden just to sit outside your door

Honey, you're familiar like my mirror years ago Idealism sits in prison, chivalry fell on his sword Innocence died screaming, honey, ask me, I should know I slithered here from Eden just to sit outside your door

Hozier — From Eden

Люцифер чистил зубы, смотря в одну точку на раковине и немного покачиваясь. Он чувствовал, как мятная паста щипала язык, но внимание было сконцентрировано на небольшом пятнышке на кафеле. Он принялся оттирать его пальцем, а когда оттер, поднял взгляд на зеркало. Оттуда на него смотрел уставший, с синяками под глазами и недельной щетиной мужик. Нет, он не в депрессии, не в запое и не с похмелья. У него просто двое маленьких детей. На унитазе рядом сидел точно такой же уставший мужик, только повыше и уже без щетины. Но тоже с зубной щеткой за щекой. Сидел он неподвижно, потому что потихоньку отключался. Люцифер слегка потряс его за плечо, и Аластор проснулся, принимаясь снова начищать клыки. В голове пронесся вопрос: "Ну и как мы докатились до жизни такой?" Ответ был прост: добровольно. Ну, почти добровольно, учитывая, как случайно в семье оказались оба ребенка. Стеша, появившаяся в помойке позади Отеля. Габи, который вопреки тому, что грешники не размножаются, как-то родился. Сплошная случайность, а не семья. И все же, на пути к этой семье уже дважды Люцифер и Аластор могли отказаться от этих двух случайностей, но не сделали этого. Так что, можно считать, что все было добровольно. Конкретно сегодняшний день окончательно вымотал их, потому что это было воскресенье — семейный день, который они всегда проводили вместе. Вместе — не значит дружно. Утро началось с того, что, как оказалось, молоко прокисло. Люцифер не купил новое, хотя Аластор его просил. Дети были слишком голодными, а Аластор — слишком раздраженным после очередной бессонной ночи, чтобы переться в магазин, поэтому пришлось выкручиваться и варить кашу не на молоке, а на воде. Дети, мягко говоря, не оценили. Стеша на ломаном английском высказала мнение, что каша — фу, "не есть", "бе", «только собакам», "не для ребенка". Габи, за неимением навыка разговаривать, просто размазал кашу по столу без всякого интереса. Аластор, тоже давившийся получившейся клейкой массой, был с ними в целом солидарен и планировал послать Люцифера в магазин при первой возможности. Но когда из спальни запоздало выполз Люцифер и обнаружил недовольную семью, смотрящую на него, как на предателя, он предложил позавтракать в кафе. Аластор был против. Он считал, что это перевозбуждает нервную систему, а еще, что в кафе в еде будет слишком много сахара, и дети снова не заснут ни днем, ни ночью. Они поссорились прямо при детях, которые, кстати, не дрогнули. С одной стороны, для Стеши это прогресс — она не думает, что они разведутся через секунду после того, как повысят друг на друга голос. С другой — в целом это, как будто бы, деградация, если они стали реагировать на их конфликты, как на что-то совершенно нормальное. В итоге они пришли к выводу, что они пойдут в кафе, но с последствиями Люцифер будет разбираться сам. Всех такой вариант устроил. Выходить гулять всей семьей было отдельным приключением. Габи был маленьким, и пока не умеющим толком ходить. Стеша боялась далеко отходить. Проблема была не в них, а в окружающих. Семейку, состоящую из короля Ада и радио-демона, а также двух отпрысков неизвестного происхождения, все сторонились. Их обслуживали вежливо из страха. Родители с ужасом смотрели, как Габи лепил куличики с их детьми. Стеша отбирала у детей лопатки, и, когда Аластор подходил, чтобы извиниться, родители заявляли, что это подарок, и вообще, не сдалась им эта лопатка. После этой, в очередной раз довольно одинокой прогулки они благополучно вернулись домой и стали занимать детей обычными развлечениями: рисованием, игрушками, готовкой обеда вместе (благо, в магазин они зайти не забыли). Воображение в нежном возрасте двух и пяти лет работало на ура. — Папа, нарисовала! — радостно визжала Стеша, подбегая к Аластору. — Покажи-ка, — мило улыбаясь, просил демон, и его взгляд устремлялся к очередному шедевру. У него были огромные рога на половину листка, у Люцифера — ярко-красные крылья и почему-то три круглых глаза. У самой Стеши были очень длинные уши и большой крест на лбу, который в реальности был два на два сантиметра и едва заметен. Габи представлял из себя… нечто. — Дорогая, почему у твоего брата нет лица?.. И рук. И ног. — Посмотри на него, — серьезно сказала она. Габи убегал от Люцифера на четвереньках (по-другому он пока не мог). Тот пытался забрать у него изо рта два деревянных кубика. — Он быстрый. Я не могу видеть его лицо. Не могу нарисовать. Английский у нее, может быть, ломаный, но логика — железная. Под вечер все кое-как успокоились. Они посмотрели кино, все помылись, и пришло время ложиться спать. Обычно Аластор укладывал Стешу, а Люцифер — Габи. Так сложилось, что дети распределились именно в таком порядке. Аластор, самое далекое от нежности существо, с дочерью сюсюкался только так. При Люцифере он еще сдерживался, но, проходя мимо двери комнаты дочери, он всегда слышал, как Аластор мурчал, словно кошка-мать, лишь бы Стеша наконец улеглась и успокоилась. Он никогда не спешил скорее закончить, ему просто было неприятно, что его ребенок переживает. Люцифер, проходивший уже все прелести родительства, справлялся с укладыванием спать значительно быстрее. Габи в целом был спокойным ребенком, почти как Чарли в детстве. Тоже эмоциональным, но легко отвлекаемым. Стоило Люциферу начать рассказывать какую-нибудь сказку, иллюстрируя ее магией, как он уже начинал дремать. И не понятно, то ли ребенок так расслаблялся в присутствии любимого папы, то ли Люцифер был настолько скучным рассказчиком. В любом случае, встречались Люцифер и Аластор уже в спальне. У них не было нормального секса уже месяц, потому что либо дети не спят, либо они сами засыпают стоя. Вот и сейчас они едва держались на ногах. Приняли душ, и на этом силы кончились. Люцифер переносил все стойко, почти не ныл и знал, что делать. Аластор же часто паниковал, хотя дети этого не понимали. Когда Стеша начинала плакать, потому что Аластор порезал яблоко, как она и попросила, но не совсем так, и теперь она хочет, чтобы яблоко снова стало целым, Ал выглядел так, как будто и сам сейчас заплачет. Люцифер с легкостью перехватывал все на себя, аккуратно поглаживал возлюбленного по плечу и одним взглядом объяснял, что такие бури можно только переждать. Когда Габи падал, Люциферу приходилось буквально хватать Аластора за шкирку, чтобы тот от испуга не бросился поднимать сына и жалеть его, пока он даже не решил, больно ли ему, и хочет ли он реветь. Когда Стеша задавала вопрос о том, откуда взялся Габи, Аластор сам молча переводил взгляд на второго отца, хотя в том, как Габи появился на свет, экспертами они были оба. Аластор был прекрасным родителем, пусть никогда и не планировал им становиться. И Люцифер с умилением наблюдал за его стараниями. Он любил своих детей больше всего на свете. Это, по мнению Люци, было главным. — Я пойду спать, — Аластор тем временем уже прополоскал рот. Люцифер заметил след от пасты на его щеке, жестом попросил его наклониться, аккуратно вытер его и отпустил. — Я сейчас приду, — пообещал он. Аластор кивнул и, чуть не врезавшись в косяк двери, ушел в спальню. Люцифер провел по щекам, удивился, и руки сами потянулись к бритве. Надо было что-то сделать с этой мерзкой щетиной. Удивительно, что Аластор не указал на нее раньше. Лилит ненавидела, когда он забывал бриться. Говорила, что это выглядит неряшливо. Когда Люцифер уставал морально и физически, и впервые за долгое время слегка замедлялся в этом бешеном потоке жизни, его настигали мысли разного толка. В последнее время он много думал о том, как же сильно разнится его первый опыт семейной жизни и теперешний. Он не заметил, как его завертела и закрутила эта теплая, пусть и хаотичная семейность. В один момент они с Аластором были только вдвоем. Наслаждались жизнью, на сколько это было возможно. Работали, хорошо проводили время вместе, думали, как улучшить отель. Потом, как снег на голову, ребенок номер один и ребенок номер два, и вот, они уже месяц как недосыпают и недоедают, потому что у одного зубы, а у другой кризис трех лет. У Люцифера когда-то давно уже была семья. Она началась с Эдема, но пала вместе с ним. Лилит пала вместе с ним, многое обещала, и в первое время действительно была рядом. Но Люцифер, мягкий по природе своей и на тот момент крайне грустный и виноватый, быстро ей надоел. Обратной стороной его гордости стала низкая самооценка, и такая лютая депрессия от унижения, что он, если бы имел возможность, точно убил бы себя. Он пытался, и не раз. Именно поэтому знал, что не мог. Самое страшное было не в том, что не получилось. Самое страшное — что никто не заметил, даже когда он был окружен семьей. В последний такой раз Лилит была на встрече. Чарли спала. Ад продолжал гореть. Люцифер с расцарапанными конечностями вернулся в постель и до утра смотрел в потолок. Наутро Лилит спросила, выспался ли он. Он сказал "да". Лилит хотела быть с правителем Ада, с креативным, уверенным в себе ангелом с небес, который орал на самого Бога до хрипов. Но Люцифера сломали, хотела она того или нет. И с этим ничего не поделать. Люцифер пытался создать иллюзию нормальности, но получалось с трудом, и с каждым днем былая страсть угасала. Он не походил на смелого революционера. Он боялся, чего Рай и хотел. Темнота закаляла Лилит, но сжирала Люцифера. Чарли появилась почти что случайно. Люцифер смотрел на адскорожденных уже давно. Он наблюдал за тем, как они формируют семьи, как воспитывают детей и как сплочаются вокруг них. Он был наивным, и думал, что, может быть, ребенок вдохнет в их семью жизнь. Лилит была не против, но по каким-то своим, как Люцифер потом осознал, причинам. Он перестал их искать. Он устал гадать, что у неё в голове. Люци никогда не жалел, что Чарли родилась. Он жалел, что надеялся, будто она что-то исправит. Дети не должны ничего исправлять. Это он понял слишком поздно. Ее рождение действительно дало Люциферу много счастья, но, стоило ей подрасти, как Лилит забрала ее под свою опеку. Он снова постепенно погрузился в былой депрессивный омут, и сама Чарли не желала подходить к нему. Не потому, что он был плохим, а потому, что Лилит слишком часто шептала ей на ухо: "Не мешай папе, у него важные дела". Он стал параноиком, когда понял, что в Чарли течет ангельская кровь, а не грешная. Значит, она никогда не сольется с толпой, даже если очень попытается. Он ругался с Лилит о безопасности, когда та хотела вывести ее за пределы их огромного поместья, и запрещал рассказывать Чарли о том, что на самом деле может происходить в Аду. Сам рассказывал ей более адаптированные под детское восприятие сказки о том, что случилось с ее родителями, и что теперь происходит в Аду. Он рассказывал всё так, чтобы она росла с верой в себя. Казалось, что если он скажет достаточно громко и достаточно красиво, то реальность подстроится под его слова. Не подстроилась. Но она верила в себя в том выдуманном мире, который искусственно создал для нее папа. Стоило ей выйти за его пределы — и вот, суровая реальность сбивала с ног. Люцифер случайно порезался, слишком глубоко уйдя в мысли. По щеке потекла капля крови. Он цыкнул и дотянулся до ватного диска. С другой стороны, именно поддержка родителей сделала Чарли такой доброй и стойкой. Гордость пробуждала в ней не то же, что в Люцифере. Его легко было оскорбить и унизить, и этим сбить с толку. Чарли — нет. Она знала себе цену. Люцифера легко было обвинить в чем угодно. Обвиняющий будет во всем прав. Когда ты — первоисточник возможности совершать плохие вещи, это валидно. Аластор никогда и ни в чем не обвинял его. По крайней мере, не всерьез, и всегда извинялся после. Аластор знал, что виновником его плохих поступков был лишь он сам. Люцифер поймал себя на том, что смотрит на дверь спальни. Лилит всегда ей хлопала. Каждый раз, когда они ссорились, или когда он говорил, что не хочет идти спать именно сейчас, — хлопок, и тишина. Он оставался один, слушал, как затихают шаги, и гадал, вернётся ли она к нему. Иногда не возвращалась. Аластор никогда не хлопал. Даже когда злился. Даже когда Люцифер был неправ. Он просто выходил, но дверь оставлял приоткрытой. Как будто говорил: "Я зол, но я здесь". Люцифер смотрел на щель между дверью и косяком, где была непроглядная темень. Свет из ванной падал тонкой полоской на пол. Люцифер сжал пальцы. В голове в такие тяжелые моменты, на грани сна и бодрствования, всё ещё иногда звенел голос Лилит: "возьми себя в руки", "не показывай слабость", "ты король Ада, боже правый". Лилит требовала от него силы всегда. Аластор не требовал ничего. Он просто был рядом — даже когда Люцифер был неудобным. Люци мог бы продолжать ковырять старые раны. Мог бы снова зациклиться на том, как Лилит смотрела на него, когда он в очередной раз не оправдал ожиданий. Но он, спустя такое долгое время, научил отвлекать себя на одну простую вещь: зубная щетка. Вторая зубная щетка рядом с его. Это всегда была чудовищно развороченная щетка. Аластор менял их раз в два дня из-за острых зубов, но и после первой чистки щетка превращалась в нечто, что было больше похоже на собачью игрушку-погрызушку. Раньше Люцифер хихикал над этим, а теперь просто улыбался с любовью, потому что в этом весь Аластор: за его прекрасным, начищенным ликом, стояла развороченность всего подряд. Он очарователен и ужасен одновременно. Дочка знает, что папа может убивать, и не боится его. Это вам не Чарли, которая долгое время была уверена, что все грешники только плачут и ждут, когда же принцесса подрастет и придет им на помощь, чтобы объяснить Раю, что они все не так поняли. Сначала это разбивало Люциферу сердце, но со временем он осознал, что не скрывать от детей свои истинные формы было правильным решением. Они не должны были бояться того, кто защищал их. И сами не должны были стесняться проявлять свою жуткость. Чарли была ангельской крови, она всегда будет могущественнее грешников. У Стеши не было никакой связи с ангельским происхождением, ей нужно было учиться защищать себя как можно раньше. Люцифер не знал, что лучше: вырастить ребёнка, который боится реальности, или ребёнка, который не боится убийц. Наверное, что-то посередине. Люцифер всю жизнь пытался показать, что его низвергли по ошибке. Что он не злой, не страшный, не опасный. Просто его мысли шли против всеобщего замысла, и это единственная причина, по которой его столкнули в бездну. Аластор никогда не открещивался от своего жуткого образа — он упивался им и с радостью использовал его в целях защиты. Один раз Люцифер психанул и на вопрос: "Почему ты так боишься быть страшным?" — перешел в свою полную ангельскую форму. Тысячи глаз. Восемь крыльев. Огромный монстр, который мог поглотить Аластора и половину Пентаграмм-Сити заодно. — Я не ужасающий. Я сломанный, — голос внеземного существа раздавался будто бы ото всюду, но Аластор даже не дрогнул, смотря на создание перед собой с прежней любовью. Когда Люцифер трансформировался обратно, Ал не шелохнулся. — И что? — Что, если я доломаюсь окончательно? Если я сорвусь и наврежу кому-то? Он ожидал, что Аластор скажет: "Не ломайся" или "Возьми себя в руки". Или просто уйдёт. Аластор посмотрел на него долго. Так, что Люциферу стало не по себе. — Тогда я точно буду знать, что он этого заслужил, — сказал Аластор. — Я тоже сломанный. И сумасшедший. Наши дети — тем более. Ты первый день в Аду? Люцифер тогда замер от неожиданности, как будто его ударили. От него не требовали контроля над абсолютно всем. От него требовали делать так, как будет лучше для него. Его мерилом давно был не Рай, и, кажется, он об этом постоянно забывал. — Ты не уйдёшь? — тихо спросил Люцифер, успокоившись. Когда вся злость и горе утекли сквозь пальцы, он осторожно, как маленький зверек, приблизился к Аластору, не зная, чего ждать. Он был готов к любому исходу, даже самому худшему. — Куда? — Аластор склонил голову, будто вопрос был абсурдным. — У меня здесь всё. Ужин остынет, если уйду. Люциферу стало сильно легче после этого. Его никто не спасал. Его никто не чинил. Его просто… не ломали дальше. Как оказалось, это ему нужно было больше всего. Аластор никогда не позволял ему думать, что он уйдет, и никогда не оставлял его с хреновыми идеями один на один (он и сам был полон хреновых идей). Он позволил семье быть неидеальной, позволил Люциферу тоже быть неидеальным, и все вдруг встало на свои места так легко, как будто именно так и предназначалось вселенной изначально. Люцифер больше не стыдился своей человечности, которая порой делала его истеричным, наивным, слишком мягким или слишком гордым, потому что Аластор тоже не стыдился своей жесткости и, порой, что ж, эгоцентричности. Они разруливали свои ошибки, а не наказывали друг друга за них, или за несоответствие своим ожиданиям. Он умылся. Посмотрел на себя и на царапину на щеке. И улыбнулся. Потому что больше не видел себя, как падшего ангела. Он видел себя, как короля Ада. Оковы сменились короной. Спасибо Аластору. Он слышал про какого-то ангела, которого низвергли уже после него. Это был крайне харизматичный, красивый и гордый демон, общавшийся с бывшими ангельскими коллегами на "ты" и не признающий падения. Он всегда утверждал, что не упал, а тихонечко спустился, и Люцифер понял значение этой фразы только недавно. Люцифер когда-то думал, что падение — это один миг. Вспышка, удар, и ты уже внизу. Но это было не так. Он не упал. Он спускался. Тысячу лет, день за днём, выбор за выбором. Каждый раз, когда он не соглашался с правилами, которые казались ему несправедливыми. Каждый раз, когда выбирал свободу вместо послушания. Каждый раз, когда не просил прощения за то, в чём не был виноват. Быть непокорным — это нормально. В Раю ему внушали, что любое несогласие — это грех. Но грех — это не ошибка. Грех — это выбор. И у каждого выбора есть цена. Да, за свободу отвечают. Да, иногда эта ответственность приводит к краху всего. Но и за нечестность с собой есть цена. За то, чтобы улыбаться и кивать, когда внутри всё кипит. За то, чтобы называть правильным то, что тебе кажется абсурдом. Люцифер слышал и про ангела, который остался ангелом, хотя давно уже не верил в небесную бюрократию. Демон, который "тихонечко спустился", дружил с ним, и даже не пытался притворяться, что ему стыдно. Они были смешными. Маленькими. Живущими на Земле, со смертными. Именно поэтому их и не трогали. Они были слишком мелкими фигурами, чтобы на них тратить ресурсы. Люцифер иногда завидовал им. Не масштабу, а их спокойствию. Они нашли друг друга и просто... были. Балансировали где-то посередине, не подчиняясь ни Раю, ни Аду. Когда он впервые узнал о них, Люцифер подумал: "Повезло". Теперь он был уверен: "Заслужили". Люцифер думал о них иногда, об ангеле и демоне, которые так и не стали ни начальниками, ни отцами. Но Люцифер видел в них то, чего не хватало ему долгое время: баланс. Они не пытались переделать друг друга. Один был ангелом, который научился хитрить. Другой — демоном, который научился любить. Они отражали, как в идеале работала вселенная: не через подчинение, а через равновесие. Раю бы поучиться подобным отношениям. Люцифер был рад, что их оставили в покое. Не потому, что они были слабыми и не справились бы с натиском внимания, а потому, что они были хорошей парой. А хорошие пары — это единственное, ради чего стоило нарушать правила. Может, в параллельной вселенной, где Люцифер — не такая важная шишка, они, как эти двое, с Аластором тоже могли бы строить такую маленькую и милую жизнь на Земле. Но у них была своя запутанная, но любимая жизнь, которую Люцифер не хотел ни на что менять. В комнате послышалось какое-то шебуршание. Морнингстар тут же отвлекся от высокого, потому что знал, что мог означать этот звук. Он быстро сполоснул руки, вытер их полотенцем и проскользнул в спальню. Он сразу увидел дремлющего сидя Аластора, даже полностью не укрывшегося одеялом, а рядом с ним — небольшой бугорок, явно не от подушек. Люцифера пробрало на тихий вздох. Он подошел, аккуратно приподнял одеяло и ожидаемо увидел Стешу и Габи, свернувшихся возле бедра Аластора. Люцифер вспомнил, что они любовно окрестили этих двоих "ОПГ Нежный Цветочек" за их ранимость и при том упорство, с которым они шкодили. Несмотря на все трудности и потерянные нервы, они ценили каждый день, который проводили вместе, потому что знали: детство пролетает быстро. Однажды дети станут самостоятельными. Нужно было наслаждаться даже самыми хаотичными моментами. Две пары маленьких глазок-бусинок смотрели на него в ожидании приговора. — Ладно, — вздохнул Люцифер, смирившись, и забрался под одеяло. Сил разносить всех по комнатам у него уже не было, да и зачем? Все равно с утра им нужно было вставать всем вместе. Дети заворочались, распределяясь по родителям, кто к кому. Габи почему-то предпочел забраться на Аластора, а Стеша придвинулась ближе к Люциферу, цепляясь ручками за его пижамную футболку. — Папа, ты гладкий! — с восхищением прошептала девочка, трогая его щеки маленькими ладошками. Он чувствовал, как вилял от восторга ее олений хвостик. — Да. И такое бывает, — хохотнул он, подгребая дочь к себе. Поцеловав ее в лоб, он положил ее к себе под руку и устроился поудобнее. — Спи. — Спокойной ночи! — Спокойной, бусинка. На другой стороне кровати засопел Аластор, к которому прилип Габи. Люцифер давно не засыпал так быстро и так спокойно. Это хаос, но это его родной хаос. И как хорошо, что он наконец полноценно в него спустился.