Разум и Сердце

      Опаловая луна заглядывала в огромное круглое окно комнаты в общежитии Офелия, бросая холодный, мертвенно-бледный свет на идеальную границу, разделяющую два совершенно разных мира. На одной половине царил хроматический хаос: плюшевые единороги, неоновые гирлянды, постеры K-pop групп и пушистые пледы всех оттенков радуги. На другой — абсолютный, бескомпромиссный монохром, напоминающий о старых фотографиях викторианской эпохи.       Уэнсдей Аддамс спала. Внешне она напоминала мраморное надгробие: руки скрещены на груди в позе фараона, дыхание настолько тихое и поверхностное, что любой врач скорой помощи немедленно начал бы реанимационные мероприятия. Ни один мускул на ее бледном лице не дрожал.       Но внутри ее подсознания разворачивалась баталия, по уровню напряжения превосходящая битву при Ватерлоо.       Внутренний мир Уэнсдей представлял собой гигантскую готическую библиотеку. Бесконечные ряды стеллажей из черного дерева, заполненные пыльными фолиантами по криминалистике, ядам, средневековым пыткам и некромантии. В центре этого архитектурного великолепия, за массивным дубовым столом для аутопсии, сидел ее Разум.       Разум выглядел в точности как сама Уэнсдей, но был одет в строгий костюм-тройку, а на носу красовались тонкие серебряные очки. Разум методично перебирал картотеку воспоминаний за день, сортируя их по уровню полезности.       — Итак, — сухо произнес Разум, не поднимая глаз, — мы снова сталкиваемся с этой аномалией.       На другом конце стола, прямо на холодном металле, лежало Сердце. Это не был глупый симметричный символ с открытки на День святого Валентина. Это был анатомически безупречный, скользкий, пульсирующий мышечный орган. Но с ним явно было что-то не так. Обычно оно билось с ровным, медленным ритмом метронома — ровно шестьдесят ударов в минуту, как похоронный марш. Сейчас же оно трепетало, сбивалось с ритма, а по его темным, синеватым венам то и дело пробегали предательские искры неоново-розового и ослепительно-желтого света.       Тук-тук... тук-тук-тук... тук.              — Прекрати эту аритмию, — поморщился Разум, аккуратно поправляя очки. — Ты мешаешь мне анализировать структурные слабости нового директора Невермора. Твои сбои в ритме вызывают фантомную тахикардию в физическом теле. Это раздражает.       — Я не могу остановиться, — пульсировало Сердце. Его голос был глубоким, вибрирующим, полным какой-то пугающей, первобытной энергии. — Она здесь. Она рядом. Я чувствую ее запах. Волчья шерсть, ванильный шампунь и фруктовая жвачка. Это опьяняет. Разум брезгливо взял со стола скальпель.       — Окситоциновая интоксикация. Банальная химическая реакция, вызванная длительным нахождением в одном замкнутом пространстве. Мы должны это купировать. Энид Синклер — это ходячая оптическая иллюзия, вызывающая мигрень. Она громкая. Она вторгается в наше личное пространство. Она — наша полная противоположность.       — Именно поэтому она нам нужна, — упрямо возразило Сердце, пульсируя чуть ярче. Розовая искра осветила темные своды библиотеки. — Мы — тьма, она — свет. Мы — холодная сталь, она — обжигающий огонь. Ты слишком долго прятался в этих пыльных архивах. Ты забыл, что значит по-настоящему жить.       — Я предпочитаю наблюдать за тем, как живут другие, а затем препарировать их ошибки, — холодно парировал Разум. — Любовь, в том виде, в каком ты пытаешься ее мне навязать, — это патология. Это брешь в нашей броне. Вспомни наших родителей.       Разум щелкнул пальцами, и в воздухе повисла голограмма Гомеса и Мортиши Аддамс. Гомес страстно целовал руку жены, бормоча французские фразы, его глаза были полны щенячьей преданности.       — Посмотри на него, — с отвращением сказал Разум. — Наш отец — блестящий фехтовальщик, хитрый стратег, но стоит нашей матери моргнуть, и он превращается в пускающего слюни идиота. Любовь делает Аддамсов безумными. Она лишает их критического мышления. Если мы позволим этому... — Разум брезгливо указал на розовые вены Сердца, — ...этому вирусу захватить нас, мы потеряем свою эффективность. Мы станем уязвимыми. Энид станет нашей слабостью. Если кто-то захочет нас уничтожить, им не нужен будет яд мантикоры или нож в спину. Им достаточно будет навредить ей. Я не могу допустить такой тактической ошибки.       Сердце издало звук, похожий на тяжелый вздох, и внезапно увеличилось в размерах, сдвигая стопки бумаг на столе.       — Ты называешь ее слабостью? — возмутилось Сердце. — Ты, хваленый аналитический центр, называешь оборотня, который в одиночку разорвал Хайда ради нашей защиты, слабостью?       Голограмма родителей исчезла, сменившись другим воспоминанием. Темный лес. Кровь. Грязь. И огромная, свирепая волчица с розовыми кончиками волос, которая кидается на монстра, превосходящего ее по размерам. Звук рвущейся плоти, рычание, хруст костей.       — Посмотри на нее, — с благоговением произнесло Сердце. — В ней есть жестокость. В ней есть первобытная ярость, которую мы так ценим в дикой природе. Она только выглядит как зефир, но внутри нее спит хищник. И этот хищник выбрал нас своей стаей. Это не слабость. Это абсолютная, преданная сила.       Разум нахмурился, постукивая тупым концом скальпеля по столу. Этот аргумент был логичен. Уэнсдей всегда уважала хищников.       — Допустим, ее боевые качества удовлетворительны, — неохотно признал Разум. — Но как насчет ее повседневной невыносимости? Она заставляет нас слушать эту ужасную музыку. Она пытается вовлечь нас в социальные ритуалы — танцы, вечеринки, сплетни. Она постоянно пытается нарушить наше личное пространство. Это истощает наши ресурсы.       — Ты лжешь сам себе, — пропульсировало Сердце. — Ты сам ждешь ее возвращения, когда она уходит к Йоко. Ты считаешь минуты. Когда в комнате тихо, ты не можешь сосредоточиться на своей любимой некромантии. Тишина стала другой. Раньше тишина была нашим другом. Теперь тишина — это просто отсутствие Энид.       Разум резко встал из-за стола.       — Это привычка! Мозг человека адаптируется к фоновому шуму. Это то же самое, как привыкнуть к гулу холодильника!       — Тогда зачем мы обняли ее?       Этот вопрос повис в воздухе библиотеки, оглушительный в своей простоте. Разум замер.              — Вспомни это, — Сердце не собиралось отступать. Пространство библиотеки начало трансформироваться. Стеллажи раздвинулись, и они оказались в центре ночного двора Невермора.       Воспоминание обрушилось на них со всей силой сенсорной памяти. Уэнсдей стоит, израненная, с окровавленным плечом, уставшая до мозга костей. И к ней бежит Энид. Энид, чье лицо перепачкано кровью и грязью, в этой нелепой розовой куртке. Разум попытался закрыть глаза, но в мире подсознания это было невозможно.       Энид врезается в нее. Руки обвивают шею.       — Это был момент крайнего физического и эмоционального истощения, — начал быстро тараторить Разум, словно зачитывая медицинское заключение. — Уровень адреналина падал, кортизол зашкаливал, тело нуждалось в терморегуляции и подтверждении безопасности. Это был базовый животный инстинкт выживания...       — Замолчи, — мягко, но властно приказало Сердце. — Просто почувствуй это снова.       Разум замолчал. В голограмме воспоминания Уэнсдей сначала стояла не шевелясь, ее руки безвольно висели по швам. Но затем... затем что-то сломалось. Медленно, почти против воли, руки Уэнсдей поднялись и легли на спину Энид. Она уткнулась носом в плечо оборотня, вдыхая запах крови, леса и той самой дурацкой ванили. И в этот момент Уэнсдей закрыла глаза. Не от боли. От облегчения.       — В тот момент, — тихо сказало Сердце, — мы не думали о тактике. Мы не анализировали угрозы. Мы впервые за шестнадцать лет почувствовали себя... дома. Не в особняке Аддамсов, полном призраков и пыли. А здесь. В этих руках, которые могли бы разорвать нас на куски, но вместо этого бережно держали, словно мы из хрусталя.       — Это опасно, — прошептал Разум, и в его голосе впервые прозвучал не холодный расчет, а настоящий, неподдельный страх. — Если мы признаем это... если мы впустим ее... что произойдет, когда она уйдет? Люди уходят. Люди разочаровываются. Я — темный, колючий лабиринт, полный ловушек. Рано или поздно ей надоест царапать руки о наши шипы. И тогда...       — Тогда мы будем страдать, — прямо ответило Сердце. Оно пульсировало ровно и сильно, излучая тепло. — Мы будем истекать кровью, и это будет самая страшная боль, которую мы когда-либо испытывали. Страшнее, чем стрела Пилигрима. Страшнее, чем электрошок. Но разве страх боли когда-нибудь останавливал Уэнсдей Аддамс?       Разум посмотрел на Сердце.       — Мы любим мазохизм, — медленно произнес он. — Мы находим удовольствие в страданиях.       — Именно, — подтвердило Сердце. — Если любовь к Энид — это пытка, то разве не логично, что мы должны пройти через нее? Мы — Аддамсы. Мы наслаждаемся ядом. Почему бы не выпить этот?       Разум прошелся вдоль стола, заложив руки за спину. Его шестеренки вращались с бешеной скоростью, переоценивая данные, строя новые модели поведения.       — Она разрушит наш тщательно выстроенный имидж, — сказал Разум, но уже без прежней жесткости. Скорее, как констатацию факта. — Нам придется чаще прикасаться к ней. Она потребует вербальных подтверждений привязанности. Придется терпеть ее сентиментальные прозвища.       — Мы сможем смотреть на нее, когда она спит, — предложило Сердце свои плюсы. — Мы сможем изучать ее регенерацию. Мы сможем быть единственными, кому позволено гладить волка. Ты только представь: у нас будет свой собственный ручной монстр. Самый красивый монстр на свете.       Слово "монстр" всегда было для Уэнсдей комплиментом. Разум остановился.       — Это... интригующая перспектива, — задумчиво протянул Разум. — Обладание таким существом. Партнерство, основанное на контрасте. Симбиоз.       — Можешь называть это симбиозом, если твоему научному эго так легче, — усмехнулось Сердце, и розовые вены на нем начали переплетаться с черными, создавая красивый, почти витражный узор. — Но мы оба знаем, что это.       Разум подошел к Сердцу вплотную.       — Я не скажу ей слово на букву "Л". По крайней мере, не в этом десятилетии. Это слишком тривиально.              — Никто и не требует от тебя сонетов Шекспира. Просто перестань сопротивляться, когда она тянется к нам. Перестань строить ментальные стены, на поддержание которых уходит столько энергии.              — Хорошо, — Разум поправил очки. — Мы проведем эксперимент. Длительный, лонгитюдный эксперимент. Мы позволим этой... привязанности... развиваться. Мы будем документировать изменения. Но если она попытается заставить нас надеть розовый свитер, я инициирую протокол самоуничтожения.              — Договорились, — пропульсировало Сердце, успокаиваясь и возвращаясь к своему ритму, который теперь не казался похоронным маршем — это был ритм чего-то живого, готового к пробуждению.       В реальном мире, в комнате общежития Офелия, Уэнсдей Аддамс открыла глаза. За окном занимался бледный, серый рассвет — ее любимое время суток. В комнате было прохладно. Уэнсдей медленно повернула голову на подушке.       На другой половине комнаты, раскинув руки и ноги в позе морской звезды, спала Энид. Половина ее одеяла сползла на пол. Она тихонько сопела, а ее цветные волосы разметались по подушке, словно взрыв на фабрике красок. Это было неэстетично, хаотично и совершенно неправильно.       Уэнсдей бесшумно выскользнула из-под своего черного покрывала. Ее босые ноги ступили на холодный пол. Она пересекла невидимую границу, разделяющую комнату пополам, — границу, которую она сама когда-то провела с маниакальной точностью.       Подойдя к кровати Энид, Уэнсдей остановилась. Разум внутри нее молчал, только внимательно наблюдал за происходящим. Уэнсдей наклонилась, подняла с пола сползшее розовое одеяло и аккуратно накрыла им плечо оборотня.       Энид инстинктивно дернулась во сне, почувствовав движение, и пробормотала что-то невнятное:       — М-м... Уэнс... холодно...       Она вслепую потянулась рукой, и ее пальцы задели холодное запястье Уэнсдей. Обычно Аддамс отдернула бы руку, словно от ожога. Но сегодня она осталась на месте. Она позволила теплым пальцам Энид слабо сжать ее руку.       Уэнсдей смотрела на спокойное лицо соседки. Сердце в груди сделало один сильный, уверенный удар, отдавшийся теплом в кончиках пальцев.       — Спи, волчонок, — едва слышно прошептала Уэнсдей. Ее голос был лишен привычного яда, оставив лишь сухую, но странно нежную хрипотцу. — Я буду охранять твой сон. В конце концов, это исключительно вопрос безопасности нашей территории.       Она осторожно высвободила руку, но прежде чем вернуться на свою половину, на секунду задержала взгляд на Энид. Уголок губ Уэнсдей дрогнул, приподнимаясь в едва заметной микроскопической улыбке, которую никто в мире не смог бы зафиксировать. Эксперимент начался. И, к ужасу ее Разума и торжеству ее Сердца, Уэнсдей Аддамс планировала довести его до конца.