Я всегда знал, что где-то есть ты

      Странно потерять дружбу, которую вы вместе строили почти десять лет за пару неоговорённостей?       Странно. Аркаша тоже так считает, но сделать первый шаг к примерению боится, да и сам расстроен из-за долгого маринова молчания.       И это всё ещё и случилось так странно быстро: одна запись для видео, сказанные невпопад слова, засевшая в груди обида — и вот они уже неделю не переписываются. Потом всё же пишут, но переписки сухие, ни о чём, сообщений меньше, снимают, но шутки поверхностные, удовольствия от прохождения игры вместе — ноль, и запись отправляется в папку, так и оставаясь не смонтированной. Молчание. И теперь уже вопросы от знакомых, друзей: что же там у них случилось. В ответ оба пожимают плечами и отвечают коротким «ничего», ведь и правда — ничего.       Аркашу поглощает работа, шум от разговоров с людьми, вечная спешка куда-то, зачем-то, бессмысленная лента, редкие перекусы, перманентная усталость и тревожные мысли, перебегающие из одной части головы в другую.       И никак не узнать, как там дела у Марина.       Аркаша догадывается только по постам в инстаграме, новым видео, которые пересматривает по нескольку раз в надежде найти оставленное для него послание — и, вроде, у него всё очень даже и неплохо. В какой-то степени хорошо.       Как бы ни хотелось признавать, это Аркашу немного расстраивает. Сильно. Ему-то херово: нелегко отпустить восвояси родного человека, прежде всего друга, с которым они провели такое количество времени вместе. А Марину, видимо, легко, хотя он же ведь не такой.       Число за числом, месяц за месяцем, а их переписка всё такая же пустая. Тишина настолько долгая, что начинать разговор становится неловким.

***

      Аркаша только в самолёте понимает, что в одиночку летит в другую страну на мероприятие, в списке присутствующих лиц которого Марин Мокану, известный как Мармок.       Он молит Вселенную, чтобы у них не получилось пересечься и не пришлось разговаривать или неловко здороваться, притворяться перед давно начавшими подозревать неладное поклонниками, что у них всё замечательно, но, сам того не осознавая, внутренне надеется, что эта встреча непременно произойдёт.       Он листает предложенные рекламки, играет в бессмысленные игры на телефоне, даже за книжку садится, чтобы не дать себе возможности подумать и представить, как это будет.       Кто увидит кого первым? Марин предложит отойти поговорить или так и оставит тишину между ними? Они вообще скажут друг другу хоть слово? Будет возможность сбежать, остаться наедине и вернуться к прежним отношениям?       Смешно: десять лет вместе, столько всего прошли, а теперь он думает о таком.       Надо было тогда же, как только появились эти дурацкие недомолвки, написать нормально, поговорить по-человечески, вместо этих дебильных привычных «ладно» и «потом», но тогда ведь честно-честно казалось, что можно обговорить всё позже, когда остынут, когда будет подходящий момент.       В аэропорту всё слишком шумно и ярко, чтобы думать. Люди, объявления, чемоданы, запахи, рекламы, спешка. Удалось бы подумать на выходе, только таксист приезжает быстрее нужного — и Аркаша не успевает даже сигареты выкурить.       В номере быстро сходить в душ и плюхнуться на двуспальную кровать, свернуться в клубочек, лишь бы уснуть побыстрее, не начать волноваться.       В итоге он мучается мыслями до поздней ночи, поэтому встаёт невыспавшимся, предварительно заёбанным.       На очередном то ли Комик-Коне, то ли ИгроМире ему особенно неуютно и одиноко на этот раз.       Вокруг непривычно шумно, организаторы таскают его туда-обратно, фанаты цепляются за любую возможность привлечь внимание, а на переферии ещё и маячат общие с Марином знакомые, подпитывая напряжение, поселившееся в груди неприятным комом. Аркаша улыбается, подкалывает, шутит, как обычно, держится, стараясь не показывать взволнованность. Вопросов не появляется, а, значит, у него даже получается.       Ровно до момента, пока взгляд случайно не цепляется за него. Марин стоит в стороне, разговаривает с интервьюером, кивает, смеётся. Выглядит нормально. В любом случае, лучше, чем Аркаша ожидал, и от этого внутри тянет, и не потому, что самому плохо — Марину тоже должно быть, а потому, что, выходит, и без него тоже вполне себе можно.       Аркаша отворачивается сразу, обжёгшись. Сердце стучит быстрее, чем должно. Организаторы что-то объясняют — всё пролетает мимо ушей, — мальчик подбегает с телефоном, просит сфотографироваться — и Аркаша не смеет отказать: чуть опускается, кладёт ладонь на плечо, улыбается, хотя губы едва ли не дрожат.       И моментально чувствует на себе взгляд.       Игнорировать. Просто игнорировать.       Мальчик убегает куда-то в сторону, Аркаша встаёт и отчётливо оставляет без внимания возможность посмотреть в ответ. Ну не может он сейчас, банально не в состоянии.       Как же это выматывает.

***

      Оставшийся день проходит в молчании между ними. Никакого взаимодействия, только ощущение чужого взгляда на затылке и бесконечные фотосессии по отдельности.       К вечеру Аркаша уже не выдерживает. Организаторы, видя его замученное состояние, отпускают на перекур.       Снаружи, вдалеке от шума и чуть ли не в зоне персонала, прохладно. Впереди — длинная ночь, позади — нервные дни, бесконечные, тяжёлые. Аркаша облокачивается о холодную бетонную стену, вдыхает дым ашки и скатывается вниз, садится прямо на дорогу.       Взгляд скользит по окружающей обстановке: вдалеке виднеются невысохшие улочки от зарядившего с утра дождя, тени от высоких фонарей, дальний свет от машин. Тихо, безлюдно — всё, что сейчас надо.       От перенапряжения взгляд замыливается — и он протирает пальцами глаза.       И, казалось, время сжигать мосты, оставлять всё в прошлом, только слышатся знакомые шаги.       Марин останавливается в метре от него, молчит. Аркаша смотрит вбок, явно не собирается начинать разговор.       Вдруг слышится шелест одежды и уставший вздох.       По коже мурашки от ощутимого чужого тепла, передающегося сквозь ткань соприкасающихся бёдер. Тишина странно быстро натягивается в тонкую, готовую лопнуть струну. Аркаша в панике пытается придумать хоть одну фразу, которая прозвучит не неловко, а естественно, будто между ними всё в полном порядке и не нужно искать никаких ответов, но Марин его опережает: — Я скучал.       Тихо-тихо, слабо и с отчётливой уязвимостью. Он тоже боится всё потерять, хочет вернуть — и от этого на мгновение становится легче. — Ты о чём? — спрашивает шёпотом, так и не повернувшись к нему.       Марин молчит долго, настолько, что становится не по себе. Только Аркаша хочет повторить вопрос, боясь, что его не услышали, на автомате переводит взгляд на него, как Марин начинает: — Знаешь… среди всего этого шума и какой-то… какого-то опустошения я всегда знал, что где-то есть ты. И скучал, — голос внезапно сипнет на последнем слове. Аркаша сглатывает. — Глупо.       Глупо ведь только потому, что поздно, что можно было раньше, что они сами всё это себе устроили.       Аркаша хмыкает, соглашается. — Ну да. Глупо.       Марин смотрит с заметной болью и виной. Аркаша ловит этот взгляд, надеясь, что собственный не настолько же открытый и уязвимый, и протягивает руки, разрешая холоду проморозить его до костей. Марин благодарно кивает и падает в объятия, сжимая чужую футболку особенно сильно.       И, может, ещё не время сжигать мосты?