Срываясь с края пропасти во тьму

Feels like I'm trapped in my head It's a special hell Where I made my own bed! Chained to my thoughts Over what I've lost And the words I've never said

Город внизу захлебывается в неоне, суетится, кишит жизнью, но для Тяня это лишь бессмысленная декорация, на которую невозможно смотреть без отвращения. Ему всегда было плевать на мир снаружи, а теперь — и подавно, потому что его собственный окончательно разрушился еще вчера, без предупреждения, оставив под ногами только обломки руин и звенящую в ушах тишину. Пепельница у ног задыхается от окурков, а в бутылке виски осталось ровно столько, чтобы реальность начала расплываться, но все еще продолжала прицельно бить по болевым. Тянь вытягивает последнюю сигарету из смятой пачки, и мелкая, унизительная дрожь в пальцах выдает его состояние с головой. Щелчок зажигалки высекает искру, на мгновение выхватывая из темноты его бледное лицо с глубокими тенями под глазами, и он затягивается с такой яростной, безысходной потребностью, словно хочет выжечь в легких дыру, через которую выйдет вся эта скопившаяся за ребрами гниль.        Горький дым дерет горло, обжигает слизистую, но эта боль — ничто по сравнению с тем, что происходит внутри. Это деструкция в чистом виде: тело ломит, как при лихорадке, по венам вместо крови течет густой, медленно застывающий цемент, и каждый глоток воздуха приходится с усилием проталкивать сквозь крошево битого стекла, забившего трахею. Его разрывает изнутри на молекулярном уровне, и это не просто боль в привычном понимании — это методичный процесс саморазрушения, который он сам привел в действие и теперь обречен наблюдать его до конца.        Вслед за телом капитулирует разум. Мысли больше не подчиняются — они напоминают бесформенную серую массу, которая с каждой секундой тяжелеет, обретая свинцовую плотность, и трансформируются в раскаленные цепи, что обрастают острыми шипами и плотно обвиваются вокруг его тела, опоясывая торс и конечности. И чем больше этих мыслей, тем сильнее становится их хватка, из которой все сложнее выбраться. Они выворачивают кости из суставов с характерным хрустом, рвут натянутые до предела сухожилия, превращаясь в кровавые лохмотья, и тянут, тянут, тянут, увлекая Тяня на самое дно пропасти, с края которой он давно должен был сорваться. И теперь, когда это наконец случилось, он тонет в этой вязкой, густой черноте, захлебываясь собственным бессилием, пока раз за разом проживает один и тот же момент, выжженный на изнанке его век клеймом. Момент, который он помнит до мельчайших деталей: как на полуслове запнулся знакомый хриплый голос, сорвавшись на короткий, ошеломленный выдох, как широко распахнулись солнечно-яростные глаза и как родное хмурое лицо застыло в откровенной растерянности, а затем исказилось от приступа боли, такой нестерпимой и острой, будто Тянь ударил его с размаха по ребрам, когда из его собственного поганого рта вырвалась та фраза, которую нельзя было произносить вслух ни при каких обстоятельствах. Но теперь уже поздно. Теперь эти слова разлагаются где-то глубоко под диафрагмой, гниют, отравляя организм трупным ядом, поднимаются к горлу едкой горечью, превращая каждый последующий вдох в пытку.        Тянь знает: он это заслужил. Заслужил быть заточенным в одиночной камере собственного разума, где он приговорен быть одновременно узником, надзирателем и палачом, который собственноручно приведет приговор в исполнение. Он сам выстроил этот персональный ад, где агония возведена в абсолют, а время зациклилось в бесконечную петлю, затянувшуюся на его шее удавкой вины. Ну что, каково это — остаться ни с чем? — внутренний голос звучит издевательски, сочась желчным сочувствием. И с каждым словом, что эхом рикошетит в гулкой пустоте черепной коробки, Тянь чувствует, как осыпается внутрь себя, не в силах этот голос заткнуть. Теперь ты вспоминаешь, как было — до того, как ты все просрал. Ты ведь был другим рядом с ним, помнишь? Умел быть живым. Умел смеяться — по-настоящему, без этой приросшей к лицу маски, которую носил не снимая. Дышал, не считая каждый вдох, как сейчас. Мог касаться его, чувствовать живое тепло — единственное, что имело смысл в твоей гребанной никчемной жизни. Металлический привкус крови заполняет рот — перекушенная губа отзывается тупой, пульсирующей болью, которую он почти не чувствует. Ты же почти поверил, что заслужил это. Почти усыпил в себе зверя. Но вовремя остановиться — это не про тебя. Ты помешанный на контроле, жадный уебок, которому всегда мало. Тебе обязательно нужно было довести до предела. Проверить, сколько выдержит. Сломается или нет. Он тебе доверял, отдавал себя целиком. А ты? Губы невольно растягиваются, обнажая короткий, насмешливо-ядовитый оскал, полный самопрезрения. Ты — это все еще ты, да, Хэ Тянь? Редкостный, породистый мудак, который ломает все, к чему прикасается. Другого от тебя ждать и не стоило, верно? Собственный пульс вбивается в перепонки тяжелыми, неритмичными толчками. Тянь до белых пятен вжимает подушечки пальцев в закрытые веки, пытаясь вытеснить этим давлением вскипающую за ребрами ярость, а в следующую секунду шлет этот голос нахуй коротким, рваным выдохом и жадно присасывается к горлышку бутылки. Крепкий алкоголь обжигает гортань, но ожидаемого облегчения не приносит: вместо того, чтобы обрубить связь с реальностью, он лишь туже затягивает узлы. Тошнота подкатывает к горлу волнами — то ли от виски натощак, то ли от невыносимого, зашкаливающего отвращения к самому себе. Зрение подводит, фокус плывет, и все, что он пытался забыть, перестает быть просто картинками в голове. Боль обретает вес и форму. Она оживает, начиная копошиться прямо под кожей, ползает по внутренностям склизкими, прожорливыми личинками, которые выедают его изнутри, сжирая все, что когда-то делало его живым. И теперь от него осталась только вывернутая наизнанку, выпотрошенная оболочка с рваной дырой вместо сердца. Тянь снова жмурится, через силу сглатывая подступивший к горлу рвотный позыв, но в темноте под веками всплывает именно то, что он так отчаянно и тщетно пытался утопить на дне бутылки. Кухня, насквозь пропитанная запахом жареного риса с овощами и острых специй. Шань стоит у плиты, и его затылок с коротко стриженными рыжими волосами кажется таким беззащитным в мягком солнечном свете, что у Тяня перехватывает дыхание от щемящего, почти невыносимого желания зарыться в него носом и провести так всю свою жизнь. С ним никогда такого не было — чтобы вот так. И он ловит себя на мысли, что однажды позволит себе это, но сейчас… Сейчас он подходит сзади, обхватывает Шаня руками за талию, притягивая к себе, и укладывает подбородок ему на плечо, замирая. От Шаня пахнет их общим шампунем и чем-то приятным, сладковато-пряным. От него пахнет домом — тем самым, которого у Тяня никогда не было и который он сейчас так отчаянно пытается запомнить, запереть внутри себя, спрятав в его личной сокровищнице в подреберье. Шань от неожиданности дергается, пихает его локтем под ребра — привычно и вполсилы — и шипит: — Отвали, придурок, обожжешься! Но Тянь не отпускает. Просто не может. Он перехватывает его взгляд и видит, что на донышке его радужек, так красиво отливающих на солнце янтарным золотом, нет и тени настоящей злости. В них только что-то яркое, теплое, неоспоримо живое. Среди того хаоса, в котором Тянь привык существовать, Шань был единственной точкой опоры. С ним не нужно было носить масок или притворяться тем, кем никогда быть не хотелось. Только рядом с ним мир вокруг переставал давить, наполнялся красками и запахами, а вечный, сводящий с ума шум в ушах наконец-то стихал. Шань был его тишиной в самом сердце шторма. Его неизменным якорем. Его личной путеводной звездой, за которой он готов следовать вечность. Тлеющий огонек сигареты добирается до фильтра, сжирает остатки бумаги и вгрызается в кожу пальцев резкой, отрезвляющей болью. Иллюзия момента, наполненного теплом и уютом, меркнет, исчезает бесследно, вышвыривая Тяня обратно в ледяную тишину студии, где его, оглушенного и выбитого из равновесия, встречает абсолютное одиночество. Без того, кто наполнял это место смыслом, оно в одночасье перестало быть домом, превратившись в безжизненную бетонную коробку, в которой он теперь задыхается. Бычок, вдавленный в край пепельницы, гаснет, осыпаясь пеплом на пол. Тело подчиняется неохотно, кажется чужим, налитым свинцом. Когда пальцы перехватывают горлышко бутылки и Тянь предпринимает попытку встать, мир покачивается, кренится набок, и его тут же ведет влево. Приходится тяжело навалиться плечом на стену, чтобы не рухнуть, и этот вынужденный разворот заставляет его посмотреть в сторону прихожей. Зацепиться плывущим взглядом за комод, где лежит то, что окончательно добивает его этой ночью. Там, на самом краю, лежит дубликат ключа от его квартиры. Тот самый, который он вложил в покрытую мозолями ладонь Шаня, когда предложил съехаться. Тогда этот жест казался единственно верным решением — началом новой жизни, ставшей на деле лишь обратным отсчетом, который Тянь запустил собственными руками. «Теперь это и твой дом», — сказал он тогда, самонадеянно и гордо, не зная, что вскоре эти стены станут его личной тюрьмой. Когда Шань ушел, оставив ключ на комоде, он вырвал вместе с сердцем Тяня последние куски смысла его жизни, поставив в их истории жирную окончательную точку. Желваки ходят ходуном, когда челюсти сжимаются до костного скрипа от бессильной ярости на самого себя. Тяню хочется вскрыть себе череп, освежевать свой мозг, вырезать эти чертовы кадры из недр памяти, но он — всего лишь жалкий заложник в плену собственного сознания. Воспоминания вспыхивают перед глазами ослепительными всполохами, принуждая проживать то самое мгновение с беспощадной, выжигающей сетчатку четкостью. Он обречен на это медленное саморазрушение, раз за разом возвращаясь к тому, что сам же и уничтожил. Его накрывает, но на этот раз это не просто воспоминание, а необъяснимо странное искажение реальности. Воздух в студии становится тяжелым и вязким, им невозможно дышать. Тянь замирает, боясь пошевелиться; в мертвой тишине ему начинают мерещиться отдаленные раскаты грома и отчетливый шорох воды по стеклу. Звук настолько правдоподобный, что по коже скопом пробегают мурашки, но когда Тянь резко оборачивается к окну, то не видит на остеклении ни единой капли. Он растерянно моргает и зажмуривает глаза до пульсирующих мазутных пятен, пытаясь сбросить наваждение, но оно не исчезает — наоборот, оно материализуется прямо у него за спиной, обрастая плотностью, запахами и звуками. В коридоре раздается щелчок замка, и спустя мгновение на пороге появляется Шань — промокший до нитки, злой и взъерошенный. Он ворчит на чертов ливень, из-за которого кроссовки теперь будут сохнуть вечность, и встряхивается всем телом, как собака, брызгая водой вокруг себя, смешно фыркая при этом. Тянь подходит к нему и перехватывает его покрасневшие от холода ладони, чтобы согреть их в своих, теплых. Затем стягивает с Шаня потяжелевшую от влаги куртку, игнорируя привычное ворчание о том, что он не инвалид и сам может справиться, но они оба знают, что это сопротивление лишь для вида. Тянь заботливо накидывает ему на голову мягкое махровое полотенце, подхваченное по пути с комода, и принимается бережно сушить рыжую макушку. От Шаня пахнет дождем и чем-то пронзительно родным — тем самым запахом, который Тянь узнает из миллионов других в этом гребаном мире. Тянь жадно дышит им, утыкаясь носом в мокрый висок, обнимает крепче и шепчет, что сейчас наберет горячую ванну, чтобы Малыш Мо согрелся. И в эту секунду сердце пропускает удар: Шань вдруг затихает. Он перестает бороться, перестает ворчать и просто — бесконечно доверчиво — приваливается лбом к его плечу, тихо бурча под нос о том, какой Тянь сентиментальный придурок и как его вообще можно терпеть. Тянь замирает, боясь дышать. Он сильнее стискивает его в своих объятиях, желая запомнить, впитать в себя каждую секунду этого мгновения… …но руки судорожно мажут по воздуху, хватая пустоту. Осязаемая близость теплого тела мгновенно сменяется могильным, пронизывающим холодом. Галлюцинация истончается, как дым под резким порывом ветра, забирая с собой и звук, и запах, и только плечо еще мгновение хранит фантомную тяжесть чужого лба. Но когда Тянь в отчаянии вновь пытается поймать присутствие Шаня, вернуть его обратно, все исчезает окончательно, и его ведет вперед — туда, где никого нет.        Потеряв равновесие, он валится на пол и резко выдыхает, со свистом выталкивая воздух из легких, будто его внезапно ударили под дых. Ошеломленно, дезориентировано моргает, замирая, и пытается нащупать расфокусированным взглядом хоть что-то настоящее, оставшееся вместе с ним в этих равнодушных стенах. Внутри него все еще пульсирует безумная, детская надежда, что это оцепенение вот-вот спадет, и он наконец проснется, а последние месяцы окажутся лишь затянувшимся, изнуряющим кошмаром. Он отчаянно верит в это: стоит распахнуть глаза, и эта поганая, выцветшая картинка реальности рассыплется в труху. И все станет как раньше. Вернется на свои места. Но он не просыпается. Он разрушается до самого основания, на атомы распадается, пока бесконечно прокручивает в голове то, что потерял и те слова, что сгнили у него на языке, так и не сорвавшись. «Останься» «Ты мне нужен» «Без тебя не станет и меня» «Я тебя люблю» Он мог произнести их тысячи раз, мог выбить их у себя на лбу, чтобы Шань видел их каждое чертово утро вместо его самодовольной ухмылки. Но вместо этого Тянь раз за разом выбирал молчание или шутил — мерзко, по-еблански, с той долей ядовитого сарказма, за которую сейчас хочется вспороть себе горло. Но вместо этого он давил слишком сильно, пресекая попытки к отступлению и не оставляя Шаню пространства даже для вдоха. Ломал то, чего нужно было касаться с трепетом, одними кончиками пальцев. То, что нужно было оберегать — в первую очередь от самого себя. И теперь эти образы, эти обрывки несбывшегося, преследуют его, как безмолвные призраки, бродящие по пустому пространству студии. И сейчас они стоят у кровати, наблюдают за ним из темных углов своими мертвыми остекленевшими глазами, и Тянь знает, что никогда, ни в одной из жизней не сможет их прогнать. Потому что эти тени — единственное, что у него осталось от человека, подарившего ему свет и тепло. От того, кто стал для него домом и смыслом всего. И именно это не дает им исчезнуть окончательно. Гнев вспыхивает внезапно, мгновенно выжигая ошметки самоконтроля. Тянь подносит горлышко к губам и одним глотком высасывает горькие остатки виски, а затем с размаха отшвыривает пустую бутылку в стену — звон разбитого стекла на секунду раскалывает тишину, оглушая, но не унимает сраный поток мыслей в голове. Этого мало, и следом в бетон впечатывается кулак. Один раз. Второй. Третий. С глухим костяным стуком, от которого содрогается все тело. Кожа лопается, костяшки превращаются в рваное кровавое месиво, оставляя на светлых стенах грязные, смазанные пятна алого. Острая вспышка боли прошивает руку до самого плеча, и это на короткий миг заглушает тот утробный вой, что рвется наружу звериным, захлебывающимся скулежом. Но это тоже — временно. Потому что в его жизни — точнее в том, во что она превратилась, — больше нет ничего постоянного. — Я не могу… — собственный голос вырывается из груди сдавленным хрипом, звуча совершенно незнакомо: вывернутым наизнанку и срывающимся в пропасть, как и он сам. — Я не могу это исправить. Я не могу, блядь!.. Тянь зарывается окровавленными пальцами в волосы, с силой оттягивая пряди, наивно надеясь, что этой болью можно заглушить невыносимые мысли, зацикленные на бесконечном повторе. Его трясет изнутри — крупно, бесконтрольно, так, что зубы выбивают дробь, а дыхание становится рваным и поверхностным. Легкие больше не подчиняются, и он буквально задыхается от воздуха, который твердеет за ребрами. Он задыхается, когда Шань в очередной раз бьет его локтем под ребра. Но на этот раз — не в шутку, не вполсилы, как тогда, на залитой солнцем кухне. Удар выходит жестким, несдержанным, выбивая душу и желание к сопротивлению на резком, удивленном выдохе. В глазах Шаня вспыхивает ярость, которую Тянь не видел годами — холодная, острая, режущая по живому, как лезвие ножа. В них все и сразу: накопленная обида, сдерживаемая на пределе злость и безграничная усталость от того, что его раз за разом используют, не оставляя выбора. Тянь слишком долго делал вид, что этого не существует. Слишком уверенно вел себя, так, будто его это не коснется; самонадеянно и слепо игнорировал это месяцами. Но вместо того чтобы остановиться, он просто скалился в ответ, упиваясь своим превосходством. Продолжал давить. Продолжал ломать. Продолжал с садистским любопытством испытывать чужое терпение на прочность своими мудацкими выходками — не потому что хотел разрушить окончательно, а потому, что был уверен: Шань выдержит. Всегда выдерживал. До этого момента. И вот эта выдержка ломается — с ошеломительно громким треском, от которого закладывает в ушах. Она осыпается прямо под ноги кусками, разлетаясь тысячами мелких осколков с неровными, бритвенно-острыми гранями, и Тянь в ту же секунду с оглушающей ясностью понимает, что готов упасть на них коленями, разодрав кожу до мяса, лишь бы собрать все обратно, склеить, вернуть. Пока еще не поздно, пока, блядь, не… Но в итоге он не делает ничего. Просто стоит и смотрит, потому что он — мудак и ублюдок по призванию. Он сидит у стены, упираясь локтями в колени, и смотрит на свои изуродованные кисти. Боли не чувствует — только тупое, парализующее оцепенение, будто тело больше не принадлежит ему. Где-то на задворках сознания всплывает бесполезная мысль. Простая до абсурда и оттого еще более невыносимая. Почему он не сказал это тогда? Почему не остановил? Почему не удержал? Почему не понял, как много потеряет, если не наступит своей внутренней эгоистичной мрази на глотку? Он медленно истекает кровью — но не из разбитых костяшек, а откуда-то из-под ребер, где когда-то пульсировало что-то живое и жизненно важное, всецело принадлежащее только одному человеку. И эта безобразная на вид, рваная рана, из которой кровавыми сгустками сочится черная гниль, отзывается в голове оглушительным, надрывным криком: Шань, мне больно, так пиздецки больно, и я не знаю, что с этим делать. Я задыхаюсь без тебя. Я без тебя умираю… Граница зрения мутнеет, очертания студии плывут и расслаиваются, оставляя Тяня один на один с этой невыносимой, пульсирующей кашей вместо мыслей. Петля затягивается, и он не может это исправить. Не может отпустить. Нихрена не может это остановить, яростно отторгая каждое мгновение этой новой, уродливой реальности, в которой они теперь по отдельности. И чтобы окончательно не сойти с ума, он лишь упрямо продолжает прятаться во вчерашнем дне, в воспоминаниях, которые все еще хранят чужое тепло, улыбки и смех, и до последнего пытается убедить себя, что пробуждение все-таки возможно. Каждая секунда без тебя ощущается как медленное погребение заживо. И теперь, в этой абсолютной тишине, Тянь отчетливо слышит этот звук: как влажная земля, падая с мглистого неба, тяжелыми комьями глухо разбивается о крышку его гроба. Но ты не можешь меня спасти. Кто вообще в этом гребаном мире способен меня спасти, если не ты? Тянь закрывает расчерченное влажными дорожками лицо окровавленными ладонями, размазывая дрожащими пальцами липкие, уже начинающие подсыхать багровые разводы по коже. — Тогда просто похорони меня, не оставляй гнить на поверхности… — беззвучно, одними губами умоляет он, не поднимая головы. Но в этой застывшей тишине его некому больше услышать. Некому ответить. Он остался один — навсегда запертый в клетке собственного разума. И единственное, что ему остается — снова и снова возвращаться туда, в то самое «сегодня», когда он еще не успел все разрушить.