The Principle of Residual Memory (Принцип остаточной памяти)

Сентябрь, вторник, дождь

Это утро не было каким-то особенным. Как обычно, она проснулась за пару минут до того, как зазвенел будильник. Забавно, но это всегда ощущалось как игра наперегонки. Наперегонки даже не с будильником, не с самим временем, а с самой собой и своим внутренним голосом. В комнате всё ещё было темно. В воздухе висела та особая предрассветная пустота — тягучая, немая, вязкая, — когда все тонет в серой мути, когда даже свет не решается просочиться внутрь, когда очертания предметов расплываются, и кажется, будто стены поменялись местами с окнами. Тишина стояла такая плотная, что её можно было потрогать руками. И в этой темноте даже собственное дыхание казалось чужим. Гермиона лежала на спине, упорно разглядывая потолок, и ждала, когда память — или хотя бы то, что от неё осталось — подскажет, какой сегодня день. Нервно хмуря брови девушка вела с собой монолог: — Может, это понедельник? Хм, нет, определенно. По понедельникам я хожу в магловский супермаркет, потому что в выходные там всегда очереди. А я вчера была там и не ждала. Молодец, Грейнджер, десять очков гриффиндору за то, что мы вычислили, какой же всё таки вчера был день. Вчера был понедельник. В голове это прозвучало просто как факт, как данность, которую нужно принять, смириться с ней, ведь противиться этому – всё равно что отрицать, что вода — мокрая, небо — голубое, а солнце — ослепительно яркое. Проще говоря — бесполезно и глупо. Значит сегодня вторник. Факт наступившего нового дня никак ее не огорчил, так же как и не обрадовал. Уже давно Гермиона испытывала полное отсутствие эмоций, словно жила в вакууме. А что с этим делать, она, как обычно, подумает потом. Не сегодня, возможно, завтра, а может быть и чуть позже. Это не главное сейчас, правда ведь? Будильник все-таки напомнил о себе чересчур противным звуком, с которым ведьма так и не смогла смириться спустя долгое время. Она обещала себе купить новый с более приятной мелодией. Обещала ведь, да? Гермиона протянула руку, нажала на кнопку, и звук тут же оборвался. Ведьма тяжело вдохнула и выдохнула, не оставив в груди кислорода. Вот оно. Обнуление. Девушка села на кровати, свесила ноги, не касаясь пола, и посмотрела на окно. Шторы, как обычно, были задёрнуты неплотно — она никогда не задёргивала их до конца, потому что боялась полной темноты. Стоп. Или не боялась? Очередное разочарование — она так и не смогла вспомнить, почему продолжала соблюдать этот ритуал. И это «почему» было одно из тех, которые хоть и плавали на поверхности её сознания, но вместе с этим были недосягаемыми. Казалось, что они кричат: можно только смотреть, но не прикасаться. И каждый раз это нервировало ее. Гермиона встала с постели. Ноги коснулись старого персидского ковра, купленного на какой-то распродаже два, а может, три года назад. И на это воспоминание сразу же приходился вопрос «зачем?». Зачем ей вообще понадобился ковёр? Гермиона не любила ковры, так как они собирают в себе много пыли, и их сложно чистить даже магией. Да, она понимала, что люди покупают их, когда хотят сделать свой дом уютнее и теплее. Её же дом так и остался холодным, несмотря на этот причудливый предмет интерьера. А точно ли всё дело было в нём? Кухня встретила её недопитым кофе на столе. Девушка остановилась на пороге, окидывая взглядом пространство. Пустая, но грязная раковина (она вчера мыла тарелки? или позавчера? или не мыла?). Чистая, но немного пыльная плита, потому что она не готовила неделю, если не дольше. Холодильник хоть и гудит тихо, но действует на нервы. Ведь очередной вопрос про то, купила ли она продукты или нет, а если и купила, то для чего, начинает снова и снова крутить заторможенные шестерёнки в её голове. Там точно есть молоко, которое Гермиона купила, потому что помнила, что молоко обязательно нужно, но забыла, зачем, и, возможно, пара просроченных йогуртов с прошлой недели, потому что ведьма вечно про них забывала. Она определённо и совершенно точно не любила свою кухню. Очередной факт. Нет, не то чтобы Гермиона помнила время, когда любила какую-то другую кухню. Просто эта — совсем белая, холодная и стерильная, без единой лишней детали, словно выставочный образец — каждый раз вызывала в ней ощущение, что она зашла не в свой дом. Каждый раз, заходя на кухню, в сердце глухо отзывалось ощущение, что её настоящая кухня находится в другом месте, с другими стенами, светом и запахом. С запахом имбирного печенья и мокрой шерсти. Но она не знала, откуда брались эти запахи в её голове. Они как привидения из прошлой жизни — приходили из ниоткуда и уходили в никуда, прежде чем девушка могла что-то осознать, оставляя после себя только смутную, ноющую тоску — как от воспоминания о сне, который ты никак не можешь вспомнить, но точно знаешь, что сон был прекрасным. Гермиона налила вчерашний кофе из турки, которую, возможно даже, купила вместе с ковром. Кофе был холодным, кислым и горьким одновременно, с металлическим привкусом, который появляется, когда напиток слишком долго стоит на плите. Гермиона сделала ровно три глотка. Ни больше, ни меньше. Язык неприятно связало. Она поморщилась, но продолжила пить. В конце концов, у кофе была одна конкретная функция — он нужен был для того, чтобы проснуться. Грейнджер прислонилась к столешнице, держа кружку обеими руками, и попыталась восстановить расписание. Или очередное воспоминание? В голове уже к этому моменту была путаница. Вторник. Сегодня точно вторник В восемь утра — аврор Стоун. Стоун. Она прикрыла глаза, вытаскивая из памяти его лицо. Квадратная челюсть. Шрам над левой бровью — рваный, похожий на след когтя или же на... Слова крутились на языке, но ведьма так и не смогла подобрать нужное. Брови густые, тёмные, почти сросшиеся на переносице. Глаза? Она не помнила цвет его глаз. Кажется, карие. Или серые. — Серые глаза бывают у людей, которые слишком много видели, — неожиданно для себя вслух сказала Гермиона. У Стоуна были как раз такие глаза — уставшие, пустые, хотя он был ещё не стар. Что он забыл? Ведьма так и не вспомнила. Это однозначно было в её записях. Гермиона обязательно просмотрит их перед встречей. Как всегда. Без удовольствия сделав ещё глоток холодного кофе, она перешла к следующему пункту, в своей голове. В десять — отчёт для Уизли. Не для Рона, нет, это был другой Уизли. Точно. Персиваль Уизли — высокий, рыжий, с вечно недовольным лицом человека, который считает, что мир должен работать как его органайзер. Цифры. Он требовал цифры. Цифры она помнила, потому что только цифры не требовали эмоций. 237 обращений по поводу магических травм за последний квартал. 142 успешных восстановления. 34 частичных. 61 — без изменений. 52 процента эффективности — выше среднего по отделу. Цифры не требовали ни нежности, ни правды, ни ответа на вопрос, почему она плачет по ночам. Цифры не спрашивали, помнит ли она, как пахнет дождь в Лондоне в ноябре. Они вообще не имели никакого смысла и значения. Им было все равно. Гермиона медленно открыла глаза и посмотрела на пустую стену кухни. В двенадцать — обед с Мэри. Мэри. Гермиона наморщила лоб, пытаясь вспомнить лицо коллеги, с которой обедала каждую неделю уже три года. Волосы — светлые, короткие, вечно торчат в разные стороны. Глаза — голубые, навыкате, с морщинками в уголках от частого смеха. Она всегда смеётся громко — так, что люди оборачиваются. Гермиона помнила это. Она помнила, что Мэри громко смеётся, иногда даже чересчур, но это все равно было как-то мило. Она точно помнила, что у Мэри светлые волосы. Грейнджер не помнила только — пьёт ли Мэри кофе с молоком или без. Гермиона очень старалась не рассыпаться. Но сознание не позволяло сохранить даже мелкие детали в памяти. Ведьма правда старалась, делала раньше пометки — маленькие заметки на полях своего внутреннего календаря. «Мэри — кофе без молока, две ложки сахара, смеётся громко, у неё есть собака по кличке… по кличке… кличка начинается на «Б»? Или на «П»?». Но они терялись. Как и всё остальное в её памяти. Гермиона поставила кружку на стол и посмотрела на часы над плитой. 5:43. Она так и не вспомнила, почему так рано заводит каждый раз будильник. И тем не менее, у неё было ещё два часа до выхода. Два часа, которые нужно было чем-то заполнить, чтобы не оставаться наедине с оглушающей тишиной. Грейнджер решила принять душ. Это было хорошим решением, потому что кофе разбудил ее лишь наполовину. В ванной было слишком холодно. Не из-за погоды — из-за того, что она никогда не включала отопление в этой комнате. Потому что «зачем»? Она заходила сюда лишь по прямой необходимости, мылась и выходила. И чем меньше времени она проводила в ванной, тем меньше успевала заметить, что здесь всё чужое. Мыло и гель для душа с неподходящими ей запахами. У полотенец был не тот цвет. Гермиона любила теплые оттенки и цвета в интерьере. Хоть что-то она знала наверняка. Хуже всего было то, что в зеркале было чужое отражение. Не её. Она знала, что выглядит иначе. Ведь правда иначе? Быстро освободившись от пижамы, совсем не глядя на себя, Гермиона с замиранием встала под душ, включив воду на максимум. Горячий поток обрушился на нее мелким, но сильным дождем. Ударил в плечи, и на секунду ей показалось, что она может расслабиться. Что тепло проберётся сквозь кожу, мышцы, кости, доберётся до того места в груди, где поселился холод три года назад, и растопит его. Не растопил. Ни разу за четыре чёртовых года. Она стояла под струёй и смотрела на свои руки. Длинные пальцы — красивые. Коротко стриженные ногти — без лака, потому что она забыла, какой цвет ей идёт. Левый безымянный — какой-то голый. На нем было кольцо? Прошло так много времени, что она почти не помнила кольца, но вот ощущение, что оно там было — оставалось. Гермиона носила это кольцо пять лет назад. Не обручальное — она не была замужем. Или была? Нет, она носила его… зачем? Она не помнила. Тонкое серебряное колечко с маленьким камнем. Кажется, бирюза. Или аквамарин. Ведьма помнила, как оно блестело на свету. Она помнила, как сняла его — сидя на полу своей спальни, в три часа ночи, глядя на свои пустые руки. Почему она его сняла? Где оно сейчас? В какой коробке, в каком ящике, в какой забытой вселенной лежит это кольцо, которое когда-то что-то значило? Гермиона не знала. Вся ее жизнь последние почти четыре года была похожа на испорченную кинопленку. Чёрный кадр. Потом белый. Потом снова изображение, но уже другое — с другими людьми, с другим лицом в зеркале. Как будто кто-то взял ножницы и вырезал кусок её жизни, а края аккуратно подшил, чтобы не торчали нитки. Гермиона выключила воду. В тишине, оставшейся после шума воды, было слышно, как капает из крана. Кап.

Кап.

Кап.

Монотонно, как метроном. Как отсчёт времени, которого у неё не было. Девушка вытерлась полотенцем — синим, махровым, купленным в той же распродаже, что и ковёр. Скорее всего. Она почувствовала, как ткань жадно впитывает воду, как ворс щекочет кожу. Запах — нейтральный, как от самого обычного и дешёвого стирального порошка, без душистых добавок. Гермиона не любила впрочем никакие добавки. Или любила? Она не помнила. Грейнджер надела халат — старый, длинный, тёмно-серый, который висел на двери ванной столько лет, что уже никто не помнил, когда его купили. Завязала пояс. Посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она знала, но не узнавала. Тридцать шесть лет. Возраст, в котором её мать покупала новые шторы и обсуждала с подругами школьные успехи дочери. Возраст, в котором её отец начинал седеть и говорил, что жизнь только начинается. Возраст, к которому у нее должно было быть всё. Но была лишь пустота и неопределенность завтрашнего дня. Гермиона смотрела на свои морщинки — едва заметные линии у внешних уголков глаз, которые появились в прошлом году или раньше. Она не помнила, когда они появились. Не помнила, смеялась ли она когда-нибудь так много, чтобы морщинки стали глубже. Волосы — влажные, тёмные, вьющиеся. Она закрутила их в пучок на затылке, закрепив палочкой. Не потому, что так было красиво. Просто так было удобно. Удобно не думать о волосах. Удобно не видеть их в зеркале. В шкафчике лежала тушь — единственная косметика, к которой она ещё прикасалась. Один лёгкий слой сделал ресницы темнее и выразительнее, но не скрыл синеву под глазами. Губы ведьма не любила красить. Они так и остались бледными, без помады. Она вообще не любила ощущение чего-то постороннего на своих губах. Брови, густые, как и волосы, не требовали коррекции. Лицо чистое, но уставшее, с темными кругами под глазами, которые тушь не скрывала. Так же как и с губами, девушка не любила ощущение покрытия любого крема на своей коже. Она смотрела на себя в зеркале и видела женщину, которая умела чинить чужие воспоминания. Гермиона Грейнджер была ценным специалистом. Ведьма легко могла войти в голову человека, потерявшего в памяти лицо жены, и найти дорожки, заросшие травой. Могла вернуть цвет глаз, звук голоса, заставить вспомнить запах любимой женщины. Могла сделать так, чтобы мужчина средних лет с квадратной челюстью снова узнавал собственную дочь. Но она не могла вспомнить, что ела на ужин вчера. Салат? Наверное, салат. Ведьма часто ела салаты — быстро, просто, без готовки, без запахов, которые остаются на кухне. Или бутерброд? В холодильнике был хлеб. И сыр. Гермиона любила сыр? Не помнила. Кажется, это было печенье. Да, печенье. Грейнджер купила его по дороге из Министерства. Имбирное. Тёплое, хрустящее с краёв и мягкое в середине. Она съела три штуки, стоя у окна, но не заметила вкуса. Почему Гермиона купила имбирное печенье? Она не помнила, чтобы любила имбирное печенье. Может быть, когда-то любила. Может быть, кто-то сказал ей, что она его любит. Может быть, это было чьё-то любимое печенье, а её — нет, но она покупала его, потому что привыкла. Она снова и снова не знала. Гермиона вообще многого не знала о себе. Грейнджер знала, что работает в Отделе тайн. Что у неё есть доступ к закрытым архивам. Что она подписывала документ о блокировке собственной памяти — этот факт всплыл в её сознании несколько месяцев назад, как труп из болота, и она до сих пор не решалась его рассмотреть. Зачем ведьма это сделала? Что она пыталась забыть? На эти вопросы, как и на все остальные, у нее не находилось ответов. Но Гермиона прекрасно понимала, что теперь ее память, не стройный ряд застеклённых книжных шкафов, а чья-то небрежная тетрадь, где самые важные строки старательно выдраны, а на полях остались лишь сбивчивые каракули. Ты листаешь её, надеясь восстановить ход мыслей, но видишь только обрывки: чей-то смех без лица, страх без причины, имя, которое больше ничего не говорит сердцу. Это не потеря — это ампутация. Ты помнишь, что у тебя была рука, но чувствуешь лишь фантомную боль от прикосновения к тому, чего больше нет. Самое страшное, что Гермиона даже не знает, сколько пустующих страниц она перелистывает каждый день. И это незнание — единственная правда, которую она способна обнять. Она знала, что у неё был роман с Роном Уизли, и что он закончился. Когда? Как? Почему? Ведьма помнила только ощущение — тягучее, глухое, как погружение на глубину, когда тебя кто-то тащит вниз, а ты бьёшься, но не можешь вырваться. Вода смыкается над головой, свет тускнеет, уступая место тьме, а чужая рука держит крепко, и нет сил сопротивляться. Она даже не помнила, хотела ли всплыть. Только эта давящая тяжесть в груди — и больше ничего. Это ощущение незаметно появилось за несколько месяцев до расставания и исчезло также через несколько месяцев после. Будто Гермиона освободилась от мертвой хватки обстоятельств и выдохнула, сама не зная, что задерживала дыхание на поверхности воды. Она живёт одна уже достаточно давно. Гермиона это знала. Но почему у нее не осталось друзей? Она не могла сказать. Ей было катастрофически плохо и больно от накатывающего одиночества просто потому, что нет близких людей, которым она могла бы позвонить в три часа ночи и сказать: «Мне грустно», «Мне страшно». А ведь Гермиона уже три года никому не говорила «я люблю тебя» — и не потому, что не хотела, а потому, что было некому. Гарри, Джинни — она помнила их имена, их лица, но не помнила, когда перестала писать и почему перестала отвечать. Словно все нити оборвались сами, без ссоры, без причины, без прощания. Она знала, что они есть — где-то там, в её прошлом, — но дорога к ним исчезла, как будто карта была небрежно стёрта и восстановлению не подлежит. Грейнджер знала всё это. И не знала ничего. Абсолютно, казалось, ни-че-го. — Ты справишься, детка — сказала она своему отражению. Отражение не ответило. Оно вообще никогда не отвечало.

Гермиона отвернулась от зеркала, выключила свет в ванной и пошла одеваться в спальню. Шкаф был открыт — она никогда его не закрывала. Внутри, на вешалках, висели мантии. Тёмно-синяя. Чёрная. Серая. Ещё одна тёмно-синяя. Грейнджер выбрала ту, что слева — строгую, с серебряными пуговицами, которые она перешила сама, когда одна оторвалась на заседании по оборотням. Рубашка — белая, простая, без кружев и рюшей. Брюки — чёрные, со стрелками. Обувь Гермиона всегда выбирала на низком ходу — ботинки на удобной подошве, потому что в Министерстве приходилось много ходить. Она одевалась быстро, не глядя в зеркало. ведьме не нужно было в него смотреть — Гермиона знала, что увидит обезличенную женщину в униформе. Женщину, которая сливается с серыми стенами Министерства. Женщину, отсутствие которой никто даже не заметит, если она не появится на работе завтра. Застегнув пуговицы ведьма поправила воротник. Сунула в карман палочку — привычный вес в правой руке, единственное, что никогда не вызывало сомнений. Гермиона вышла в коридор, взяла с крючка плащ — синий, в мелкую клетку, хотя он был слишком лёгким для сентября — и остановилась у двери. Квартира за её спиной молчала, но не той тишиной, которая бывает, когда дома никого нет. А той, которая бывает, когда дом никогда не был чьим-то настоящим домом. Пустые стены. Пустые полки. Пустые розетки, которыми никто даже никогда не пользовался, чтобы поставить на зарядку магловский телефон — потому что у неё не даже было этого чертового магловского телефона. Последний она случайно разбила о пол Министерства, когда положила его поверх кипы рабочих бумаг и пергаментов. Она даже не огорчилась — все равно некому звонить. Ей на самом деле не нужен был очередной телефон. Пусть даже у всех они были. Даже у Мэри, которая родилась в чистокровной семье и до двадцати лет думала, что микроволновка — это портативный камин. Гермиона вышла в подъезд, закрыла дверь на автомате запирающим заклинанием и начала спускаться по лестнице — лифт в её доме сломался два года назад, но никто так за это время не решился вызвать мастера. Даже она сама. Потому что по лестнице было дольше. А дольше — это больше времени, чтобы не думать. Спуск по лестнице всегда вводил ее в легкой транс, где нет мест мыслям. Ведьма вышла на улицу. Лондон встретил её дождём. Это был не тот дождь, который заставляет людей бежать под крыши, прятаться в кафе, ругаться на погоду. Это был мелкий, нудный, серый дождь — такой, который идёт часами, днями, неделями, и ты перестаёшь его замечать, пока одежда не промокнет насквозь, и вода не начнёт стекать прямо тебе за шиворот. Гермиона не взяла зонт. Она не помнила, где он. Или помнила, но не хотела возвращаться. Или не помнила, зачем нужен зонт, если дождь всё равно найдёт тебя. Грейнджер подняла воротник плаща и пошла к выходу из двора. Впереди был вторник. Восемь утра — аврор Стоун. Десять — отчёт для Уизли. Двенадцать — обед с Мэри. Два часа после полудня — заседание по оборотням. В четыре после полудня — ничего. Ни-че-го. Ничего, которое она боялась больше всего. Гермиона шла по мокрому тротуару, слушая, как вода хлюпает под подошвами, и думала о том, что сегодня она обязательно заглянет в тот закрытый документ. Сегодня. Не завтра. Не на следующей неделе. Сегодня. Она обещала себе это уже тридцать семь раз. Сегодня — тридцать восьмой.

Дорога до Министерства заняла двадцать минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы промокнуть до нитки, но не успеть замёрзнуть. Гермиона знала этот маршрут наизусть: поворот налево у пекарни, прямо через сквер, направо у старого паба, ещё раз налево и — красная телефонная будка, за которой скрывался вход в магический мир. Она вошла в будку, набрала номер, почувствовала, как пол уходит из-под ног, и через секунду оказалась в атриуме Министерства. Здесь было светло, сухо и пахло полированным деревом и магией — тем специфическим запахом, который невозможно описать, но который узнаёшь с закрытыми глазами. Ведьма сдала плащ в гардероб (пуговицы были мокрыми, и она поморщилась, расстёгивая их одну за другой), поправила пучок и направилась к лифтам. В лифте было тесно. Гермиона встала в угол, прижав к груди сумку с документами, и уставилась в стену, чтобы не встречаться взглядами с коллегами. Она не боялась людей — девушка боялась, что кто-то заговорит с ней, а она не вспомнит, как его зовут. Или с кем он работает. Или почему он смотрит на неё с таким сочувствием. Лифт остановился на девятом уровне. Гермиона вышла первой и пошла по коридору к своему кабинету. Стены здесь были серыми — не тёмно-серыми, как на нижних уровнях, а светлыми, почти белыми, с серебристыми прожилками магических защитных заклинаний. Пол был каменным, холодным, и шаги отдавались гулким эхом, который она научилась не замечать. Грейнджер открыла дверь кабинета, попутно включая свет. Кабинет был маленьким — письменный стол, два стула для посетителей, шкаф с отчётами, подоконник с засохшим растением, которое она забыла полить. На стене — диплом об окончании Хогвартса, сертификат о повышении квалификации в области ментальной магии и колдография, где она стояла с какими-то людьми. Грейнджер не помнила, кто эти люди. На колдографии их лица улыбались, махали руками, обнимали её за плечи. Она стояла в центре, смеющаяся, с бокалом в руке, и выглядела счастливой — по-настоящему, беззаботно, так, как она себя не помнила никогда.

Гермиона отвернулась от колдографии, села за стол и открыла папку с делом Стоуна. Аврор пришёл ровно в восемь. Он не постучал — просто вошёл, сел на стул у стены и положил руки на колени. Прямая спина, квадратная челюсть, шрам над левой бровью — всё, как в её записях. Глаза — серые, уставшие, с красными прожилками, как у человека, который не спал несколько ночей подряд. Гермиона отложила перо. — Мистер Стоун, доброе утро. Вы готовы? — Я готов уже три года, — сказал он. — Вопрос в том, готовы ли вы. Вопрос остался без ответа. Ведьма слышала этот вопрос раньше — от других пациентов, от коллег, от самой себя. «Готовы ли вы вспомнить то, что забыли?» — спрашивали они. «Готовы ли вы столкнуться с тем, что спрятали?» — спрашивала она себя. Она всегда отвечала «да». И всегда лгала. — Расскажите мне о вашей жене, — сказала Гермиона, плавно переходя к делу. — Не о том, как она выглядит. О том, что вы чувствуете, когда думаете о ней. Стоун закрыл глаза. — Я чувствую… тепло, — сказал он медленно. — Как будто внутри зажигается маленький огонь. Не горячий, не обжигающий — просто тёплый. Как от кружки чая в холодный день. — А что вы чувствуете, когда пытаетесь вспомнить её лицо? Тишина. — Холод, — сказал наконец аврор. — Как будто кто-то задул огонь. Гермиона кивнула, выдвинула ящик стола и достала кристалл памяти — прозрачный, пустой, размером с кулак. Он лежал на её ладони, прохладный и гладкий, и она смотрела на него так, как смотрит на инструмент, который использовала тысячу раз. — Я войду в вашу память, — сказала она мягко. — Не заберу ничего, не нарушу ни одной границы. Я просто… посвечу фонариком в тёмной комнате. Вы увидите то, что увижу я. И вместе мы найдём к ней дорожку. — А если не найдём? — Найдём. Я не позволю вам с ней разлучиться. Пусть даже в воспоминаниях... За мою практику не было ни одного неудачного случая. Она не говорила это, чтобы успокоить его. Это была чистая правда. Гермиона не теряла ни одного пациента. Самый сложный случай занял восемь сеансов, но в конце концов дорожка нашлась. Всегда находилась. Кроме одного случая. Её собственного. — Пожалуйста, постарайтесь сосредоточиться, — сказала ведьма. — И подумайте о самом старом запахе, который вы помните. Он старался, но было видно, как всё в нем напряглось. Мужчина выпрямил спину и рывком вобрал в свои легкие воздух до упора. И в момент, когда Стоун так же резко выгнал весь кислород обратно в пространство, Гермиона увидела, как расслабилось его лицо. Она поднесла кристалл к его виску, прошептала заклинание и нырнула в его воспоминания. Память Стоуна была похожа на старый дом — тёмный, пыльный, с комнатами, в которые никто не заходил годами. Гермиона шла по коридорам, освещая путь своей магией, и чувствовала, как под ногами скрипят половицы. Первая комната — он в аврорском общежитии. Двадцать лет. На стенах плакаты с квиддичными командами, на столе — недопитое зелье удачи. Он сидит на кровати, сжимая в руках палочку, и смотрит на дверь. Ждёт. Боится. Этот страх она узнаёт сразу — страх перед первым заданием, перед тем, что сделает ошибку, перед тем, что не вернётся. Вторая комната — погоня. Узкий переулок, дождь (она чувствует капли на лице, хотя это не её лицо, не её дождь), темная фигура впереди. Адреналин такой сильный, что сердце Стоуна бьётся в ухо Гермионе. Он почти догнал, почти схватил, но в последний момент — трансгрессия, хлопок, пустота. Он не поймал того. Никого тогда не поймал. Этот провал остался с ним на всю жизнь и сидел гнойной занозой в его разуме. Гермиона закрыла эту дверь и опечатала, чтобы воспоминание больше не бередило Стоуна. Третья комната — свадьба. Ведьма остановилась на пороге. Здесь пахло озоном, дождём и цветами — тяжёлыми, сладкими, похожими на лилии. Белый зонт, под которым стояли двое. Он — молодой, счастливый, без шрама на брови. Она — такая хрупкая, в платье, с влажными от дождя волосами, смеющаяся. Лицо невесты было размыто. Гермиона шагнула в комнату, протянула руку к размытому пятну, но оно отодвинулось, как отодвигается туман, когда ты пытаешься схватить его. — Не торопитесь, — сказала она вслух. Стоун, где-то далеко, вздохнул. Грейнджер пошла дальше. Четвёртая комната — роддом. Белые стены, запах антисептика, тонкий писк новорождённого. Стоун держит на руках крошечный свёрток — красное лицо, сжатые кулачки, глаза, которые смотрят в никуда. Он плачет. Она — та, чьё лицо размыто, — лежит на кровати, усталая, бледная, но улыбается. — Она похожа на тебя, — говорит размытое лицо. — Она похожа на тебя, — отвечает Стоун. Гермиона почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Она видела эту сцену сотни раз — в чужих воспоминаниях, в чужих жизнях, в чужих радостях. Но каждый раз она замирала на секунду, позволяя себе почувствовать то, что чувствовал пациент. Девушка не знала, почему она это делала. Может быть, потому что это была единственная возможность почувствовать что-то вообще. Грейнджер пошла дальше. Пятая комната — кухня. Вечер. Стоун стоит у плиты, режет лук. Из-за его спины подходит женщина — та, что с размытым лицом. Она кладёт руки ему на плечи, смотрит на то, что он делает, и улыбается. Гермиона подошла ближе. — Что вы видите? — спросила она тихо. — Она смотрит на меня, — ответил Стоун, и было слышно, как дрожал его голос. — Всегда смотрит так, будто я делаю что-то удивительное. А я просто стою и режу лук. — А теперь посмотрите на её лицо. Смотрите, не отрываясь, мистер Стоун. Она направила свет прямо на размытое пятно, и оно начало обретать очертания. Сначала подбородок — округлый, с маленькой ямочкой. Потом губы — тонкие, но тёплые, улыбающиеся. Потом нос — с лёгкой горбинкой, которую Гермиона заметила только сейчас. А потом — глаза. Карие. Тёплые. С золотыми крапинками, похожими на осенние листья. В них было столько любви — не кричащей, не требующей, а спокойной, глубокой, как озеро, — что Грейнджер на секунду забыла, как дышать. — Элизабет, — выдохнул Стоун. Было заметно, как все его тело вмиг расслабилось. — Я здесь, — сказала Гермиона, хотя она была не Элизабет. Она была только проводником. Фонариком в тёмной комнате. — Я вижу её. Я вижу её лицо. — Его голос сорвался и стал похож на голос человека, который после долгой дороги, наконец-то вернулся домой. Туда, где его никогда не переставали ждать. Туда, где он обрел покой и счастье быть любимым. — У неё родинка над губой. Слева. Как я мог забыть про родинку? — Вы не забыли, просто спрятали. А теперь вы нашли. Ведьма вышла из его памяти медленно, осторожно, как выходят из комнаты спящего младенца, боясь потревожить чуткий сон, проверяя каждую половицу на скрипучесть. Кристалл в её руке пульсировал серебристым светом, храня в себе отпечаток только что увиденного лица. Когда она открыла глаза, Стоун уже плакал. Беззвучно, не стесняясь, с той взрослой, тяжёлой грустью человека, который только что понял, что не сошёл с ума. Что лицо, которое он так долго искал, всё это время было здесь — просто скрытое за плотным туманом, который никто не мог разогнать. — Я помню, — прошептал он, сглатывая подступающий в горле ком. — Я помню, как она пахнет. Лавандой. Всегда лавандой. Я ненавидел этот запах. А теперь… теперь я готов купить все лавандовые поля Англии, Франции, всего мира, только бы почувствовать его снова. Гермиона смотрела на кристалл, в котором всё ещё плавало лицо Элизабет Стоун, и думала о том, что она никогда не видела лицо человека, который любил бы её так, как эта женщина любила своего мужа, режущего лук. — Мне надо будет прийти ещё раз? — спросил Стоун, вытирая глаза. — Если захотите, — мягко улыбнувшись, сказала Гермиона. — Но теперь дорожка освещена. Вы можете ходить по ней сами. Просто… не бойтесь смотреть на старые колдографии. Не бойтесь вспоминать. Ваша память не враг вам. Она просто в какой-то момент очень устала. — А вы? — внезапно аврор задал вопрос и посмотрел на неё с поражающей проницательностью во взгляде, будто это не она его целитель памяти, а он. — Вы боитесь смотреть на свои старые колдографии? Ведьма снова не ответила на очередной вопрос. Но вспомнила, что дома у неё даже альбома нет. Ни одной личной колдографии, к которой хотелось бы возвращаться. И близких, с кем бы она могла запечатлевать радостные моменты своей жизни, тоже не было. Подавив ком в горле от горестных осознаний, Гермиона помогла ему встать, проводила до двери и тепло пожала руку на прощание. Стоун ушёл, а девушка осталась стоять в приёмной, озадаченная очередными вопросами в своем сознании, которые были адресованы самой себе. Гермиона покосилась взглядом на стул, где пару минут назад сидел аврор. «Я помню, как она смотрит на меня, когда я готовлю ужин, — звучало у неё в голове. — Всегда смотрит так, будто я делаю что-то удивительное». Гермиона закрыла глаза руками. Она попыталась вспомнить, смотрел ли кто-нибудь так на неё. Пустота. Не боль. Не тоска. Просто — пустота. Как комната, из которой вынесли всю мебель, оставив только пыльные следы на полу. Она знала, что мебель была. Она помнила, что в этой комнате что-то стояло, что-то жило, что-то дышало. Но что именно — не помнила. Грейнджер знала: Стоун больше не придёт. Гермиона задумчиво окинула взглядом кабинет — и всё, что осталось без ответа, все вопросы, которые так и не прозвучали вслух, все несказанное между строк — она оставила здесь, в этом кабинете, где воздух всё ещё хранил чье-то чужое присутствие. Грустно улыбнулась, развернулась и пошла на обед с Мэри. «Дырявый котёл» был почти пуст в это время — несколько посетителей за дальними столиками, бармен, протирающий стаканы, и Мэри, которая уже сидела у окна и махала ей рукой. — Ты выглядишь просто ужасно, — сказала Мэри, когда Гермиона села напротив. — Как будто неделю не спала. — Я спала, — автоматически ответила Гермиона, взяв меню, которое она знала наизусть. — Просто много работы. — Стоун? — Да. Его жена. Он вспомнил её лицо. — Ох, как это драматично, — Мэри закатила глаза, но без злости. У неё была привычка называть драматичным всё, что требовало эмоций. — Так ты закажешь суп или будешь просто смотреть на меню? — Суп. — Какой? Гермиона замерла. Она не помнила, какой суп она обычно заказывает. Томатный? Грибной? Куриный? — Томатный, — она ткнула в меню пальцем наугад. — Ага, — Мэри кивнула, не поднимая взгляд от своего ежедневника. — В целом, как обычно. Ведьме показалось, что Мэри вовсе не обратила внимания на то, какой суп она в итоге заказала и просто кивнула, чтобы Гермиона не начала излишне беспокоиться. Мэри ошиблась. Обычно она заказывала не томатный. Но Грейнджер не стала развивать разговор о супах. Она просто закрыла меню и отодвинула его на край стола. — Как твой эксперимент с анимагами? — спросила Гермиона, чтобы просто сменить тему. Мэри тут же оживилась. — О, это гениально! Ты не представляешь. Мы нашли способ частичной трансформации — представляешь, можно превратить только руку, или только уши, или… — Усы, — резко оборвала её Гермиона, будто бы вспомнив вчерашний разговор. — Да! У одного лаборанта выросли усы. Как у кота. Настоящие, с вибриссами. Ты представляешь? Ты представляешь? — Мэри, ты уже рассказывала мне это. Вчера. — Вчера? Точно, прости — Мэри нахмурилась. — Я не помню. Гермиона хотела сказать «вот и я не помню», но промолчала. Вместо этого она сделала глоток воды и посмотрела в окно. Дождь не прекращался. Капли стекали по стеклу, искажая очертания прохожих, машин, фонарей. Всё было размытым, как лицо Элизабет Стоун до того, как она направила на него свет. — Нет, все-таки, ты сегодня какая-то отстранённая, — сказала Мэри, буравя её взглядом. — Ты точно не спала. — Спала, — соврала Гермиона. — Просто я задумалась. — О чём? Она хотела сказать «о том, почему я не помню, с кем целовалась в последний раз», но вместо этого сказала: — О работе. О своей работе. — Фу, скучно, — Мэри откусила хлеб. — Если ты сейчас начнёшь говорить о законах для оборотней, то я встану и уйду. — Не начну. — Это хорошо. Потому что я уже сыта твоими оборотнями по горло. Ты о них говоришь так, будто они — самое важное в твоей жизни. Гермиона замерла. Мэри права: она говорила об оборотнях так, будто они — самое важное. Но ведьма не помнила почему. Где-то на краю сознания маячила причина — тёплая, живая, но неуловимая, как солнечный зайчик. Она отмахивалась от неё, как отмахиваются от мухи, которая спустя время возвращалась. Почему она начала заниматься оборотнями? Кто ей подсказал? Кто сказал: «Грейнджер, это важно», — и она поверила? Она не знала. Принесли суп. Гермиона посмотрела в тарелку — красный, с базиликом и каплей сметаны, — и попробовала вспомнить, заказывала ли она его когда-нибудь раньше. Не вспомнила. Она взяла ложку и начала есть. Заседание по оборотням началось в четырнадцать ноль-ноль, как и было запланировано. Конференц-зал на седьмом уровне был забит до отказа — юристы, чиновники, представители магических сообществ. В воздухе пахло чернилами, пергаментом и чужим мнением. Гермиона выступала четвёртой в очереди. Она сидела в первом ряду, перебирая в уме аргументы. Цифры. Факты. Прецеденты. Всё то, что она помнила наизусть, потому что это было не про неё. Это было про них — про оборотней, которых она никогда не видела, но почему-то хотела защитить. Когда настала её очередь, Грейнджер встала, вышла к трибуне и начала говорить. Она говорила чётко, холодно, аргументированно, как учили на курсах повышения квалификации. Не эмоции — только факты. 237 обращений по поводу магических травм. 142 успешных восстановления. 52 процента эффективности. Поправки к закону 27-Б, которые снизят уровень дискриминации на рынке труда. Ведьма не смотрела в пергамент. Она помнила каждую цифру, каждую запятую, каждую сноску. Её мозг работал как машина — чётко, быстро, безотказно. Но где-то в глубине, там, где жили чувства, о которых девушка забыла, звучал тихий голос: «Ты делаешь это для него. Ты делаешь это для него. Ты делаешь это для него». Для кого? Ответ не пришёл. Только знакомое проваливание внутрь — тихое, бесформенное. Закончив выступление, она села на место и закрыла глаза. В ушах шумело — то ли от напряжения, то ли от голосов коллег, которые накинулись друг на друга с критикой и контрпредложениями. «Ты делаешь это для него». Кто такой «он»? Гермиона перебирала в памяти мужчин, которых знала. Рон — нет. Рон был равнодушен к оборотням. Персиваль — нет, он вообще был равнодушен ко всему, кроме цифр. Гарри — возможно, Гарри поддерживал её, но у Гарри была своя жизнь, свои дети, свои проблемы. Не Гарри. Кто-то другой. Кто-то, кто заставил её поверить, что оборотни — это важно. Кто-то, кто сам был изгоем. Кто-то, кто знал, что такое быть неправильным. «Ты делаешь это для него». Гермиона открыла глаза, посмотрела на пустой стул председателя (он заболел, и заседание вели его заместители) и вдруг поняла, что хочет домой. В тот самый, свой «чужой», пустой и холодный дом, где её никто не ждёт. Потому что хотя бы там она знала, чего ожидать. Заседание закончилось без четверти четыре — на пятнадцать минут раньше обычного. Гермиона собрала бумаги, кивнула коллегам и вышла в коридор. Она не пошла в свой кабинет. Она пошла в архив. Архив Отдела тайн находился на самом нижнем уровне, куда вела одна лестница и один лифт, который не работал по вторникам. Грейнджер знала эту лестницу — каждую её ступеньку, каждый поворот, каждую трещину в стене. Она поднималась и спускалась по ней сотни раз, но сегодня каждый шаг давался ей так, будто она шла на казнь. Тридцать семь ступеней — первый пролёт. Двадцать один — второй. Сорок три — третий. На третьем она остановилась, чтобы перевести дыхание, и спросила себя: что она надеется найти? Ответа не было. Только странное, тянущее чувство в груди — не страх, не надежда, а что-то среднее. Что-то, что заставляло её идти дальше, несмотря на голос разума, который говорил: «Остановись. Не открывай эту дверь. Ты не готова». Ведьма не послушала разум. Архив встретил её тишиной, тяжёлой и вековой, пахнущей пылью, пергаментом и магией — той древней магией, которая чувствуется кожей, даже если не произносить заклинаний. Стеллажи уходили вверх, теряясь в темноте, а между ними висели серебристые нити сигнальных чар, которые предупреждали о несанкционированном доступе. У Гермионы был доступ. Она сама устанавливала эти чары три года назад. Ведьма помнила, как произносила заклинания, как плела серебристые нити, как проверяла каждую связку. Помнила каждое движение — но не помнила, зачем. Стеллаж номер семнадцать, полка три, ячейка «Г». Гермиона подошла, положила ладонь на замок. Замок щёлкнул — узнал её магический след. Внутри, в отделении с синим свечением, лежал конверт. Обычный, магловский, купленный в канцелярском магазине. На конверте было написано:

«Драко.

Вскрыть, если я не вспомню через четыре года. Или если я попрошу. Или если тебе покажется, что я смотрю на тебя пустыми глазами. Или никогда. Решай сам. Ты всегда умел решать лучше меня».

Гермиона смотрела на конверт. В её голове было пусто — ни вспышки, ни озарения, ни «я всё вспомнила!». Ничего. Только имя — Драко. И странное, сосущее чувство в животе, которое не было страхом. Она провела пальцами по конверту. Бумага была шершавой и чуть рыхлой. Не смотря на магию вокруг в сейфе отчего-то было сыро. Девушка почувствовала тяжесть конверта и ту самую влажность, что хранила бумага, будто когда-то она впитала ее слезы и держала в себе, не желая делиться своей грустью и болью ни с кем. Нет, она не открыла конверт. Она не знала, почему. Может быть, потому что боялась того, что внутри. Может быть, потому что не была готова. Может быть, потому что, если откроет, придётся что-то менять, а она не знала, что именно нужно будет менять. Гермиона нервно и поспешно положила конверт обратно в ячейку, закрыла замок и вышла из архива не оглядываясь, будто боялась не сдержаться и вскрыть-таки этот чертов конверт. На верхней ступеньке лестницы она села прямо на каменный пол, обхватила колени руками и просидела так десять минут, глядя сквозь стену. К слову, стена была серой, холодной, с пятнами сырости в углах. Но она этого не замечала —девушка мыслями была намного дальше, глубже погружаясь в чертоги своего сознания, убаюкивающе раскачиваясь и поглаживая пальцами свои предплечья. — Драко... — сказала она вслух. Имя прозвучало глухо, как камень, упавший в глубокий колодец. Она ждала, что после этого имени что-то произойдёт — что откроется дверь, что включится свет, что она наконец поймёт, вспомнит. Ничего не произошло. С тяжелым вздохом ведьма встала, отряхнула мантию и пошла домой. Вечером, в пустой квартире, ведьма сварила новый кофе — густой, горький, крепкий, тягучий. Такой, от которого не уснуть до рассвета. Села на подоконник, прижавшись спиной к холодному проему, и стала смотреть на дождь, который бил по стеклу свою музыку морзе. Дождь не кончался. Наоборот — еще больше усилился. Капли стекали по стеклу, сливаясь в мутные ручьи, и Гермионе казалось, что она смотрит на себя — такую же мутную, размытую, составленную из обрывков того, что когда-то было целым. Она вспомнила лицо Элизабет Стоун, всплывшее из забвения. Карие глаза, родинка над губой, улыбка. Грейнджер попыталась вспомнить лицо Драко Малфоя — того, кому был адресован конверт, который она спрятала так глубоко, что даже сама не могла до него добраться. Пустота. Ничего. Только странное ощущение, что кто-то смотрит на неё. Не сейчас, не из этого окна, а когда-то давно, из прошлого. Смотрит так, как Элизабет смотрела на Стоуна — будто она делает что-то удивительное. Просто делая то, что всегда делала. Гермиона закрыла глаза и прислонилась лбом к стеклу. Холод пробрался сквозь кожу, мышцы, кости, добравшись до того места в груди, где три года назад поселилась пустота. Пустота не дрогнула. Но где-то глубоко, за семью замками и блокировкой, которую она сама на себя наложила, что-то шевельнулось. Что-то живое, что помнило тепло, которого в её квартире не было. Оно не проснулось — но оно было там. Ждало. Огни Лондона расплывались вдали мутными жёлтыми пятнами — красиво, далеко, не её. Внутри было тихо и пусто, но мысли, как назло, не замолкали. Ведьма снова и снова возвращалась к одному и тому же. Почему она поставила блок на свою память? Гермиона помнила тот день — себя, палочку в руке, твёрдое решение. Она хотела забыть. Сама. Добровольно. Но сейчас, спустя годы, ведьма не могла вспомнить, что именно было настолько невыносимым, чтобы стереть себя по кускам. Что заставило её пойти на это — женщину, которая всегда цеплялась за каждую деталь, которая гордилась своей памятью больше, чем любым другим своим даром? И ещё одно. Письмо. То самое, которое она отправила, но не ему, а почему-то в архив четыре года назад. Грейнджер не помнила его содержания, только свою подпись в углу — ровную, аккуратную, без колебаний, — и адресата на конверте. Драко Малфой. Почему он? Они не были друзьями. Они не были даже близки. В её памяти Драко остался тем самым мальчиком из Хогвартса — колким, надменным, с вечной усмешкой на губах. И вдруг — письмо. Её письмо. Ему. Она отправила его в Отдел тайн всего за несколько часов до того, как стёрла себе память. В этом был какой-то смысл, какая-то связь, но девушка не могла ухватиться за неё, как ни старалась. Гермиона провела ладонью по холодному стеклу, желая стереть туман и снаружи, и внутри, в своих воспоминаниях. Но туман упорно не рассеивался. Только вопросы, те же, что и всегда, сгущались темными грозовыми тучами, омрачая еще сильнее ее и так уязвимое состояние. Она слезла с подоконника, и стала ходить по комнате. Эта ситуация вырвала почву из под ног, превратившись в болотную топь, которая умела только забирать. И в данный момент Гермиона тонула, не в силах справиться со своими эмоциями, которые лавиной на нее обрушились в хранилище часами ранее. Мысли путались, сбивались в кучу, словно стайка первокурсников в свой первый день в Хогвартсе. Хогвартс... Как много всего случилось в Хогвартсе. Но воспоминания до сих пор были с ней, в ее памяти. Но не последние четыре года, где её разум буквально фрагментировался непредсказуемым образом. Впервые девушка захотела забыть день, но не весь, потому что встреча со Стоуном зажгла в ней искру надежды, что все будет хорошо, и что есть шанс найти дорожку ей к ней самой же. Только последние несколько часов её жизни она настойчиво хотела аннулировать. Ей было тревожно, страшно, очень непонятно и еще более одиноко, чем обычно. Гермиона так привыкла жить на автомате, где все расписано и предсказуемо, что появление новых обстоятельств ее пугало настолько, что хотелось кардинальных мер. Ведьма ведь уже и не искала эти ответы, даже не надеялась. Потому что куда бы не шла её дорожка — она постоянно заводила её в тупики и лабиринты, которые уводили её еще дальше от решения своего ребуса. Поэтому Гермиона просто коллекционировала вопросы. И у неё это получалось лучше всего. За окном всё еще шёл дождь. Но уже не такой сильный — монотонный, серый, бесконечный. Гермиона смотрела, как капли соединялись друг с другом на окне, и думала о том, что когда-нибудь, может быть, она вспомнит, пусть так же, по капле, но вспомнит. Или не вспомнит... И самое страшное, если она вспомнит, но не поймёт, почему это было важно. Она не знала. Сейчас она вообще много чего не знала. Но сегодня, сидя у окна в пустой квартире, слушая дождь и чувствуя, как кофе остывает в кружке, Грейнджер вдруг поняла одну вещь: Пустота внутри неё — это не отсутствие воспоминаний. Это место, где они когда-то были. И если место осталось — значит, и воспоминания могут вернуться. Гермиона уже не знала, хочет ли этого. Но хотя бы теперь у неё был вопрос, на который стоило искать ответ.

***

«Память — это не то, что вы помните. Это то, что вы не можете забыть, даже когда пытаетесь.»

— Из неотправленного письма, найденного в архиве Отдела тайн.

Автор неизвестен. Датировано приблизительно четырьмя годами ранее.