А в конце Акела промахнулся

      То, что мышата прозвали его Доком, Григорий Дмитриевич узнал не сразу. Он тогда пытался получить разрешение на юниорское тренерство, не в любительском клубе, а на профессиональном уровне, и вечно срывался с работы на аттестации, не снимая зачем-то нужного медицинского халата. Наверное, именно поэтому Док. Ну не из-за вправленной же мышиной лодыжки, право слово.       Дети звали его Доком, Док звал их мышатами. Потому что, когда их впервые собрали перед ним, они и правда походили на мышат: мелких, злобных и хрупких. Готовых вгрызться в руку по малейшему поводу и растаять от одного намёка на похвалу. Идеальные будущие спортсмены, как кивнул ему тогда директор. Диковатые, но каким-то пятым, шестым, седьмым чувством чующие дорогу. Но их надо было строить и муштровать.       И Док, тогда ещё недавно лишившийся жены и не отошедший от потерянной карьеры, решил муштровать.       Сначала они все были на одно лицо, мелкие и злые. Но потом, со временем, раскрылись, обросли характерами и личностями, сильными и слабыми сторонами. А один из мышат, рыжий мальчуган по фамилии Макин, так и вовсе начал напоминать Доку себя самого. Такой же порывистый и яркий.       Док думает, далеко пойдёт. Если не сломает собственные крылья.       Но время шло, мышата всё больше начали походить на мышей, вытягиваясь в длину и обрастая мышцами, тонули в гормонах, подростковом бунте и первых влюблённостях. Мышки готовились скоро покинуть родное гнездо. А Док просто был. И Макин, какого-то чёрта, тоже, не отлипая практически ни на секунду, какими бы словами его не гнали.       Следил за Доком глазами, жадно ловил каждое слово, упросил-таки взять его под личное координаторство (даже если после каждого заезда у Дока звенело в ушах, от его отвратительного пения), а потом топтался под окнами, как придурок.       Док тогда плотнее задёргивал шторы и думал, что по забавному стечению обстоятельств у Макина подружка живёт в том же доме, что и он. Додумался, получается.       Когда мальчишка появляется на его пороге, с затравленной решимостью в зрачках, с дурацкой сеткой апельсинов и грозовым предвестием, Док, хотя на тот момент скорее уставший и заболевший Григорий Дмитриевич, всё же впускает его в квартиру. Впускает, чтобы наконец-то услышать то, что уже подспудно знал, но очень надеялся, что это всего лишь пустые догадки. Мальчишка Макин в него влюблён. И с этим надо что-то делать. Определённо надо.       Когда нерадивый студент уходит, получив невнятное обещание из категории «только-свали-уже», Док первым делом достаёт из бара коньяк и делает глоток прямо из бутылки. Чтобы потом закусить притащенными Макиным же апельсинами, чёрт бы их подрал.

***

      Когда Макин выигрывает своё последнее юниорское, причём выигрывает так блистательно, что ему аплодируют ещё и ещё, а журналисты за спиной перешёптываются о восходящей звезде гоночного спорта, у Дока под ложечкой неприятно сосёт и покалывает. Условие выполнено. Дракон побеждён, золотая медалька у рыцаря на шее, а уставшая принцесса обещала дать свой ответ. Хотя бы какой-то.       Проблема в том, что ответа у этой принцессы нет никакого.       Поэтому Док просто ждёт. Когда закончится награждение, пройдёт пресс-конференция и даже небольшой банкет в круглосуточном Макдональдсе, куда съезжаются все его мышата и зачем-то тащат его, старую развалину, вместе с собой.       Когда в четвёртом часу основная часть мышек сваливает гулять в ожидании рассвета, а сам Док смотрит на небо, собираясь с силами перед отъездом домой, Макин подходит к нему. Док чувствует, что у него скоро остановится сердце. Не как у влюблённой школьницы, нет. Как у старого Жигуля, от которого нерадивый хозяин требует явно больше положенного.       — Вы сказали, что подумаете, Григорий Дмитриевич.       — Я и подумал, — вздыхает Док и, под ошарашенный взгляд Макина, закуривает. Между ними повисает пауза — крутани он ещё раз колёсико зажигалки, и всё взорвётся. — Я не буду тебя прогонять. Захочешь тренироваться под моим руководством и дальше — и слова тебе не скажу.       — А по поводу?.. — Макин отмахивается от последних однокашников, хлопающих его по плечам, и скрывающихся в рыжей ночной тишине.       — Я всё сказал, — качает головой Док. — Больше нечего.       — Разрешите мне одну глупость, Григорий Дмитриевич, — студентик, почти уже взрослая мышь, смотрит на него в упор, и на дне его зрачков такая же затравленная решимость, что и в прошлый раз. Док уверен, что пожалеет. — Пожалуйста.       — Только из-за твоей победы.       И тогда Макин в два шага сокращает расстояние между ними и — прижимается губами к его, старого-старого Жигуля, губам.       Первая мысль, возникающая у Дока — насколько же Макин на самом деле ниже его. Почти на голову. Смешно. Вторая — что от мальчишки явно тянет алкоголем. Третья — почти приоткрывающая губы, не успевает сформироваться. Мальчишка отстраняется.       — Спасибо вам, — только и кивает Макин, не победитель и не бравый Молния, как его зовут другие студенты, просто влюблённый почти ребёнок, стоящий на пороге чего-то большего. — Это лучшая награда.       И прицельным движением отправляет золотую медаль с собственной шеи в стоящую в десятке шагов урну.       Док чувствует, что от всей этой сцены его сердце сбоит. Слишком всё это. И как будто не про него.

***

      И всё-таки не Жигуль, нет, думает про себя Док, когда несколькими годами позже, Макин посреди ночи стучится к нему и налетает с поцелуями. Да, ржавое ведро с болтами. Да, ворчащий старик. Да, старый конь. Не Жигуль, нет. Тойота.       Макин — главный претендент на победу, которая откроет ему дорогу в международный спорт. Док — его бессменный координатор, и связь между ними всё крепче год от года. Практически семья.       Макин пьян и несдержан, но у Дока, у которого месяц за месяцем всё громче дребезжит в грудине от вида чужой рыжей макушки, что-то окончательно ломается, и он тянет на себя горячее молодое тело, вжимающее его в стену узкого коридора гостиничного номера.       Когда они добираются до кровати, у Макина лицо как у кота, дорвавшегося до сметаны — красное и довольное. Счастливое. Гораздо более настоящее, чем та выученная улыбка, которой он раз из раза одаривал журналистов на очередном своём награждении. Док хочет сохранить в памяти это его выражение, чтобы потом, когда их пути разойдутся, вспоминать его и знать, что именно он довёл юную звезду до такого состояния.       Но Макин не даёт ему закончить эту мысль:       — Если вы думаете, что после этого я от вас уйду, даже не надейтесь, — говорит он удивительно твёрдо. — Вы от меня не избавитесь. Кто же ещё разрешит мне петь во время заездов?       И целует. Снова. По-настоящему, медленно и со вкусом — где только научился?       Док думает, что ещё утрёт нос всем тем, кто твердил, что он ни на что не годен. Но мысли медленно утекают прочь, стоит юному горячему телу прижаться к нему чуть ближе. Как хорошо, что Акела, метящий в здравый смысл, так вовремя промахнулся.