Нотр-Дам

      «Бред, полночный бред терзает сердце мне опять»       Это как ходить по лезвию бритвы без молитвы. Без вины и сожалений. Это как ощущать покалывающиеся пузырьки шампанского прямо на языке. Как глотать крошку битых в прах зеркал. Из раза в раз в голове прокручивая, что это всего лишь бред. Несбыточная мечта. Галлюцинация, что преследует вот уже как несколько лет, а то и десять. Каждый раз одно и то же. Через взлет падение прямо на жестокий лед. А падать приходится, стиснув крепко-накрепко зубы и прокляв всех и вся. Приходится вставать, когда все думают, что ты сломался навсегда. И каждый раз бредом упиваться, что несут по телеэкранам лица. Иногда заслушиваешься хрипотцой чуть простуженного от холода арены журналюги, который сегодня тебя хвалит, а завтра уже берет слова обратно, будто это тысячу раз ненужные носки. Иногда злишься на молодую девочку, которая слишком много себе позволяет, проходясь по тебе как трактором прямо в эфире Первого канала. Иногда смеешься прямо в телевизор, когда все шутят над тобой хоть добро, хоть зло.       Все это гребаное «иногда» стоит в горле где-то костью.       Не выплюнешь. Не выхаркнешь. Такая уж эта ебучая страна, тут ты без репутации никому не нужен. Тут тебя любить не будут, будь ты хоть трижды, блять, герой. Трусова эту константу доказала. Трусова это так много раз показала, а ей не поверили, чуть покачав головой, будто разминая затекшую шею. Тогда это казалось недосягаемой мечтой. Тогда казалось как снег в июне и минус тридцать где-то в мае, когда впору в плавках в Неву нырять, крутя сальто с того старого брусчатого моста. А сейчас кажется собственным клеймом, что прямо на лбу горит татуировкой, что лазером не выведешь, а кислотой хер сожжёшь. Это как иголками прямо в сердце и спазмом где-то в позвоночнике, будто хрустнул-сломался каждый хрупкий позвонок. Облизав губы, сжать так сильно, чтоб выглядело максимально спокойно, а не как привет судного дня двадцать второго года, где он опять и снова, блять, второй.       Показавшись шуткой, реальность ожила, обнимая своими острыми когтями когда-то еще верующий в бога разум.        Показавшись белой ласковой кошкой, ненависть обвилась вокруг ребер, как змея. И кусает. Кусает. Кусает каждый раз, будто специально метя прямо в печень своим ядом, чтоб точно отравить. Раз и навсегда, без приговора и возможности оправдать еще до суда. Говоря чисто юридическим языком, правовая фикция и что там еще. Но вроде и так сойдет, потому что внутри все так же жарко. Все так же плавит. Все так же пузырьками прямо в пищевод. Все так же недосягаемой мечтой прямо в реальность, где о нем судачат в каждом блоге по фк.       Смеяться. Стебаться над собой с самым спокойным лицом на этой гребаной планете. Просто молча принимать то, чего не ждал на самом деле никогда. Глупость да и только. Горе от ума в ИТМО и музыкальность на катке, где крутится до седьмого пота каждый день.              Где каждая заслуга — чемпион.       Где каждый провал — ты ничто.        А сидя там, на Олимпиаде, с пятью четверными и даже не второй. Шестой из трех возможных звучит как приговор. Как злая шутка из треклятого романа про оскорбленных и униженных. С чистейшим прокатом и урезанным десятком, сидя в кресле первого по баллам, проигрывать тому, кто упал с какого-то там, то ли второго, то ли третьего четверного. И он второй. А он сам спокойный как удав. Потому что изначально понимал, что не будет медали на шее, которые на родине штампуют так и сяк. Олимпиец без медали. Трусова два ноль, только у той на шее хотя бы серебро болталось и слова «я ненавижу этот спорт». А у него лед внутри, как будто каждая клеточка замерзла уже при рождении, другими словами не описать. Другими словами ему не сказать. Он просто без медали и всего другого. Он не любит. Не ненавидит этот спорт. Он лишь живет от катка до катка, как будто ничего другого нет. Хотя, кажется, и это отобрали. Медали нет, и он домой уезжает абсолютом грации и прекрасного костюма в журнале «Вог», который в России превратился в полный шлак. Ему, как Медведевой, кричали «За Родину!». Он откатал за Родину. За самого себя. Только, видимо, и Родина, и он сам нихуя не стоят, потому что обесценилось как рубль после того злосчастного дефолта.

***

      «Свет озарил мою больную душу»       Он умел становиться недосягаемым. Умел быть в своей недосягаемости почти невидимым. Несуществующим. Еще чуть-чуть и неосязаемым, будто ветром последний дым. Казалось, что его никто не видит. Что он сам по себе и запах крови в воздухе только видится темными ночами. Только слышится где-то там. Во снах. Где-то там, где существует душа, о которой так модно печься в двадцать первом веке. Так же модно, как и победить на Олимпиаде в Милане. Где эта мода, кажется, стала всем поперек, как кость или перья комом в горле. Он умел быть абсолютом и ничем одновременно. Умел. Умел наблюдать исподтишка, будучи запертым в дышащей оболочке. Умел, потому что ничего другого просто не оставалось. Молчать и прятаться. Молчать и смотреть, пока глаза не закроются от усталости двух катков за день и бесчетного количества цифр, написанных его рукой в потрёпанной жизнью тетрадке.       Он наблюдал и смотрел.       Сначала просто на всех без разбору, потому что он же не Мураками и Дадзай, чтобы смотреть и слушать кого-то одного, чтобы потом написать очередную второсортную книжонку с претензией на великий роман. А потом... Что-то перевернулось внутри. Зачесалось в костях. Ребрах. Сухожилиях. Хрящах. Хотелось не просто смотреть. Хотелось смотреть и видеть что-то. Что-то, что требует внимания. Что-то, что никто, кроме него, не увидит. Будет только его секретом, который он запрет где-то возле сердца, а потом выкинет ключик в Неву с одного из тех самых разводных мостов. Выкинет и забудет, а потом перед сном будет разглядывать свои же воспоминания в голове, препарируя самого себя. Свой же мозг. По деталькам раскладывать чужие слабые места.       Научился видеть.       Научился различать тени.       Цвета и души. А еще прыжки. Он мог по прыжку угадать, что на уме у того, кто перед его носом крутанул удачный сальхов или убитый с талантом лутц. Он мог все. Правда все. Только жалел об одном. Что не умел этого раньше. На том самом юниорском. Не умел и так и не смог пролезть в чужую голову мелкой змейкой, как на старых телефонах. Не смог узнать, что там в кудрявой башке творится. Не понимал еще, что каждый прыжок рассказывает так много, что впору бы писать целую повесть.       А сейчас остается лишь голодной шавкой жить, скалясь будто бы от голода, который суставы выкручивает до громкого хруста чужой разбившейся мечты. Столько лет было потрачено впустую. Просто в никуда. Пока однажды на каком-то задрипанном чемпионате, где его самого уже не было, в записи он не увидел те злосчастные золотые кудри. Кудри, что развиваются от скорости, которую тот набирает почти перед каждым своим прыжком. Петя научился читать по прыжкам. И ягодные прыжки всегда были чем-то поражающим. Чем-то, что рассказывало ему всю историю без прикрас, тихо шепча на ушко на манер любовницы. У него каждый лутц как вызов всем и каждому, а еще желание опередить всех не просто так, а желательно на баллов двадцать где-нибудь в отрыве. Его прыжки мягкие, будто он по воздуху ходит, чуть крадясь на цыпочках, как Волочкова в молодости, с грацией и величавостью.       Петя умеет разделять его аксель на «плохое настроение и усрусь, но не покорюсь» и «у меня выросли крылья после ахуительного секса в перерыве между несколькими льдами в день». Каждый раз, когда видит, хочет закрыть глаза, потому что аксель малининский слишком много говорит. Даже кричит ему на ухо, завывая сиреной. А Петя любит тишину. Мрачность и спокойствие. Без них у Пети все не так, не этак. С громкостью у него война, потому что музыку он чувствует и так, всего на двух палках громкости колонки. Ему не надо криком и ором. Надо мягко, плавно и чуть с характером, чтоб не докопаться. Ему только так, и никак иначе. Каждая перемена равно война, потому что невидимка не значит мягкий словно глина. Не значит, что надо промолчать. Тишина иногда бывает кричит его тихим и вкрадчивым до мурашек голосом, в котором угрозу не распознает лишь дурак. В этом вся его натура: прятаться за спинами, масками, но оставаться и наблюдать как коршун за своей добычей.       И ровно в какой-то там час, отмеренный старыми часами, Малинин начинает появляться чаще. Из недоразумения на льду с упорством в глазах он набирает обороты. Вокруг него скандалы и непризовые места. Его прыжки в тиктоке. На ютубе. На экране телевизоров и вообще везде и всюду.       Петя сам не замечает, как становится чуть одержимым.       Просто в моменте он смотрит на нахального Малинина, который даёт интервью. Который улыбается и будто взглядом обещает поиметь каждого в любой из поз. А слюна сама просится в пищевод. Он сам не замечает, как Малинин из хрен знает какого по счету на том юниорском соревновании становится намбер ван рейнкед ису. Не замечает, как тот становится первым в мире, кто прыгает четверной аксель под дурацкую песню из того отвратительного сериала. Правда не замечает. Но теперь это у него скребется завистливой кошкой прямо в грудине. И он пропадает. В каждодневных «мне надо просто посмотреть». Сначала десять минут. Потом пятнадцать. Двадцать. Сначала в любое время суток. Просто пролистнуть. Подметить неясное ребро на лутце, усмехнуться и потешить свое самолюбие, мол, у меня лучше. А потом, как трясиной в болоте, каждый день утром и перед сном минут по тридцать-сорок с трясущимися руками открывать его новое видео с тренировки в инстаграме и смотреть так, будто все тело скручивается в агонии.       Сначала просто смотреть.       Просто подмечать ошибки.       Пусть и по полтора часа в день. А потом маниакально отслеживать каждый пост и интервью. Рассматривать его прыжки в замедлении на компе, постыдно скрывая то, что он сделал запись экрана. А потом вообще запаролив комп на сорок девять символов, чтобы никто и никогда. Никто и никогда не узнал, что у него там целая папка, состоящая из трехсот двадцати четырех видео тренировок. Около сотни интервью. Десяти его награждений. Четырехсот пятидесяти трех фото из официальных источников. И двухсот пятнадцати незаконно добытых фанатами фото. И примерно три или четыре аудиозаписи, где Илья говорит на русском, криво вырезанные из видео и подчищенные в специальной программе. Это много. Но недостаточно. В тиктоке на втором аккаунте у него есть избранное с эдитами про Малинина, но это на самый крайний случай. На случай самой сильной ломки, если мисье Малинин вдруг решит снова затусить на Бали и ничего не выкладывать в инстаграм. А у Пети уже рефлекс собаки Павлова на каждое уведомление о новой истории ягодного мальчика.       У Пети одна боль.        Он влюблен в парня, который живет на другом конце планеты.        У него одна боль.       Он влюблён в самого лучшего техничного фигуриста этого мира.       Он влюблен в чемпиона мира и победителя по жизни. Влюблён в русского, но такого чужого американца, который на английском пиздит как на самом что ни на есть родном, и Пете приходится не просто учить этот злополучный английский, ему приходится учить его так, чтобы быть на уровне носителя, не спя ночами и разбирая каждое просторечие в Илюшиной инсте или его интервью. Ему приходится брать дополнительный курс английского в какой-то онлайн-школе, чтобы лучше понимать и читать очередные малиновые кислые подъебы под каждым постом в оригинале без переводчика, чтобы было ощущение, что он с ним разговаривает напрямую и очень хорошо его понимает. А еще Петя не любит сладкое до сжавшегося в конвульсии желудка, просто ненавидит. А Илья очень любит, особенно эту дурацкую американскую шоколадку, которую всегда жует перед тренировкой, после нее. Перед важным стартом и после победы на нем. В раздевалке. В кике. Возле бортиков. Везде. А еще в инсте у себя светит то мороженое, то сладкую газировку. И Петя ведется. Ведется на эту навязчивую рекламу и поэтому каждый раз невзначай просит всех, кто едет куда-нибудь в ЮСЭЙ или Европу по делам, купить ему в местном супермаркете шоколадку Хершис, а еще лучше целую пачку плиток. Мама, когда попробовала кусок, долго плевалась и говорила, что Алёнка наша, конечно, лучше, а это так... Глазурь под видом шоколада. Есть невозможно эту дрянь. А Пете, нелюбителю сладкого, очень нравилось. Он эти шоколадки с собой таскал, будто думал, что увидит Малинина где-то в своей парадной и, сияя как начищенный пятак, сунет ему этот клятый Хершис в руки на позавтракать.       У Пети не понять, как жизнь пошла по орбите, которая крутится исключительно вокруг Малинина.        У Пети не понять, что вообще в этой жизни происходит, но, когда выпадает шанс, он одержимым маньяком борется, чтобы всем назло отобраться на Олимпиаду и там хотя бы одним воздухом с ягодным мальчиком подышать, пусть и в роли тени, что таится по углам. Ему на все плевать. И на Влада, который, наверное, из-за него свою мечту упустил раз и навсегда. И на то, что он второй после великого и ужасного Малинина прыгает этот злополучный четверной аксель. Он правда в этот момент не думает ни о чем. Он как робот двигается вперед, чтоб и себе. И еще кому-то там доказать, что он может. И как бонус на Илью вживую посмотреть. Прокатиться с ним по одному льду. И показать, что у него, без мирового ранга, никчемыша из России, риттбергер лучше, чем у него. А еще немного ревниво и обидчиво-завистливо сдвинуть Шайдорова чутка от золотого мальчика Америки, потому что их обнимашки достали в край.       Но все рушится ровно в тот момент, когда должно было идти по плану.        И...        Малинин становится восьмым, а Петя как насмешкой лишь шестым. И становится по-настоящему обидно. Не за себя, нет. Становится обидно за по-настоящему великого спортсмена, в котором живет капризный мальчишка, в которого так влюблен Петя. Становится уже не до доказываний. Не насмешек и блистаний своим хваленым риттбергером. Становится слишком обидно. Его пять четверных и отсуженные десять, а то и больше баллов — не чета малининскому проигрышу, которому золото Олимпиады принадлежало вот уже как года два, но только на словах.       Если бы Петя только мог, то он лично бы сбегал к Ягудину и выпросил эту медаль для Ильи, чтоб она у него на шее висела и придавала его глазам азарт, который, кажется, совсем потух после той истерики в кике, ударившей всех по головам. Петя слышал, и так резануло, что хоть до слез. А еще напомнило, как спорт ломает по-настоящему сильных.       По-настоящему великих.       Если бы Петя только мог, то он бы собрал целую группу поддержки из проигравших Олимпиаду и себя бы туда записал только карандашом, потому что он, наверное, даже этого не достоин. Медведева, Липницкая, Плющенко, Чен, Трусова. Он бы всех туда записал и к Илье пригнал даже пусть угрозами, потому что, видя как тот падает со всех своих прыжков, он понял, что бесповоротно влюблен в парня, который о нем просто-напросто не знает, а он льет горючие слезы, когда тот в очередной раз подтирает собой этот чертов лед. И Пете на самом деле больно, на самом деле невыносимо. Но опять глыба изо льда и роль бесчувственного русского на публике, пока мир скорбит перед телевизором по золотому мальчику, что так золото на шею и не надел. Он к нему не подходит. Не говорит громких слов и не тянется обнять, будто все понимает.       Потому что...       Потому что он, блять, не понимает, как Илья все еще живет и двигается после такого. Потому что Петя был никем, а тот олимпийская надежда Америки. Золотой мальчик. Чемпион. Петя вообще просто существует со своими чувствами слишком далеко от Малинина и пересматривает все те же моменты с конца проката. Его слезы. Его громкую, под стать Трусовой, истерику. Выражение его лица. И грызет губы, чтобы не заплакать вместе с ним во второй раз.       А потом...       Потом, когда он целенаправленно остается с Ильей один на один...       Он просто молчит и позволяет тому себя исподтишка разглядывать. Позволяет себе просто рядом быть. Заталкивает свои бесконечные «мне жаль» себе же в жопу и держит спину слишком прямой, что даже лопатки чуть тянет от тяжести. Режет, кусает, глотает, не ощущая вкуса. Вдыхает носом запах чужого парфюма и пытается понять, что за запах, может быть, даже сможет купить себе такой же флакон, чтобы до конца впасть в безумие и имитировать его близость рядышком с собой. У Пети полное помешательство, а у Ильи злость, уныние и боль. Все как у настоящих русских. Вот уж злая шутка. А еще Петя слишком много ему позволяет, но это так... Лишь малая часть. Он сердце готов из грудины вырвать и отдать, что уж там этот телефон и Влад на трубе со своей аурой секса и всего запретного, на что он ведется каждый раз и никак не может от него сбежать. И вот он признается Малинину в любви глаза в глаза и в трубку телефона, из которой звучит дыхание и треск тлеющей сигареты. А потом просто тишина. Он уезжает к себе домой. Больше они не говорят, пересекаются только на катке без взаимных кивков и прочего. Он не расстраивается, привык. Невидимка же.       Главное — духи купить и навсегда в памяти оставить того Малинина, который был с ним рядом на протяжении этого телефонного звонка.       А потом опять как снежный ком ему на голову среди почти межсезонья для Пети. Потому что у Пети первенство водокачки отгремело и он снова первый. Петр снова первый. И ебись оно все конем, потому что потому. Потому что Петя устает так сильно, что словами не описать. И каждый день только и ждет, что придет домой, упадет на кровать и уткнется в новые Илюшины истории. А когда понимает, что совсем, блять, сходит с ума, падает в чужую постель. Падает в постель Влада, где пытается заглушить ревность. Боль. Где его неумная слежка на чуть-чуть отступает. Он к Владу льнет всем телом. Он к Владу тянется всей душой. Чтоб на этот раз просто успокоиться. Просто позволить себе дальше жить. Эти ебаные Олимпийские игры оставили его у разбитого корыта. Только рану себе разбередил. И так гадко. До детского хныканья даже во сне. До детской истерики даже на тренировках. Потому что Петя впервые в жизни влюбился и так сильно полюбил свою несбыточную мечту. Грех в черных коньках с желтыми шнурками.       Петя упал в него слишком сильно и, не выдержав, разбился на мелкие буквы своего же красноречия.        И когда он с Владом, правда, немного отпускает. Становится даже чуть легко. Пусть и не насовсем. Петя знает, он для Влада тоже сродни одержимости, от которой избавиться не получается. Столько тел в кровати, а он возвращается все неизменно к одному. Петя для него самый первый. Петя для него единственный и настоящий, пусть и недосягаемый. И Влад это реально ненавидит и хочет из себя выкорчевать. Но даже тогда он перед Петей считай что на коленях, делая медленный минет под одобрительные стоны и сжавшиеся в волосах длинные пальцы. Он делает ему минет, а Петя отвлекается на дзынькнувший телефон под подушкой. В уведомлениях мелькает Илья Малинин в инстаграм. И башню как на резьбе срывает. Он знает, что так нельзя. Но зачем-то открывает. Читает. Илья Малинин ему зачем-то пишет, а Петя зачем-то отвечает, пока ему сосет другой.       И Петя его дразнит фотографией с Владом между ног. Петя над ним издевается специально, потому что заебался один вариться в этой каше, где вместо топора его сердце и лезвия коньков. Заебался. Пусть хотя бы Илья почувствует хоть чуть-чуть того, от чего Петя лезет на стену и в чужую постель. Петя мстит, а потом приправляет едким «я тебя тоже люблю», зная, что Малинин нихера его не любит. И не полюбит никогда. Малинин не его полета птица. Там четверной аксель в заоблачье Америки, а у Пети сносный лутц над катком серого Питера. У Пети вся жизнь как расписана неудачами вперемешку с его бараньим упрямством и насмешками судьбы. Один проигрыш, что обнуляет три победы до него. И все тут. А у Малинина чемпионат мира, где надо быть быстрее, выше и сильнее всех на голову. А то и на две. Пока Петя катает шоу. Пока Петя улыбается всем вокруг и фанатам, которые его с Малининым уже поженили в своих мечтах.       И Пете бы забыть.       Отбросить телефон.       Наконец-то кончить с Владом. А потом еще. Еще. И еще. Пока голова не станет пиздец пустой, как звенящий колокол отцовской церкви. И правда ведь получается. На целую ночь, что звучит насмешкой для него. На целую ночь. А потом с утра по новой перечитывать каждое сообщение и судорожно собственные губы жевать острыми, точенными об лед зубами, словно мясо с кровью. И у Пети не диссонанс, нет. У Пети даже не разрыв шаблонов. У него полное принятие, что это будет, блять, всегда. Вот так одержимо, до расцарапанных ногтями заусенцев. У Пети дохуя телеграм-каналов и блогов в твиттере перед Илюшиным чемпионатом мира, где он не должен упасть. Где он должен летать. Не так как Петя. Ревниво и назло. А просто так и потому, что ему дано.       Дано Богом, которому Петя молится по воскресеньям, потому что Илья поистине божеское дарование и сын его в коньках.

***

      Малинин выигрывает.       Не упав ни разу, но мешкая перед каждым ребром и зубцом. Каждый, выезжая, режет лед стружкой. Будто бы не он. Будто бы не его коньки. Будто вообще сегодня без своих красивых ног и желания побеждать. Но Петя смотрит на результаты и понимает, что даже так и с таким нехарактерным прокатом Илья все равно выше всех и его самого на двадцать три балла чистых. И закономерно в голове мелькают какие-то свои жалкие триста с чем-то на одном из первенств водокачки. Вот и все, дамы и господа, надежда на олимпийский пьедестал гаснет на глазах. Петр Гуменник остается лишь очередным залетным на Эвересте жизни каждого из фигуристов. А Малинин становится трехкратным чемпионом мира подряд, рекордсменом и просто навязчивыми словами в абзаце Петиных мыслей. Вот и все. Надо было влюбляться в Семененко. Надо было. Чтобы он уничтожал на питерских катках болью и токсичностью. А не своим существованием за тысячи километров в полете.       А как стонешь ты?       Отправлено       Прочитано       Сожалений, дерущих глотку, нет.       Что ему? Малинин от него настолько далеко, что пуля не долетит.       Ракеты не взорвут.       Ничего не возьмёт.       Даже чума к нему не притронется, потому что слишком далеко.       А у Пети сердце тоже там. В Фэрфаксе. В руках, которые не столь изящны, как у него. Но руки, знающие вес золотых медалей международного уровня. И руки, что это глупое сердце каждый раз сжимают все сильнее. Раздавил бы насовсем и дело с концом. Потому что невозможно. Невозможно столько лет быть шавкой, которая даже не выпрашивает внимание. А просто по крупицам слизывает то, что дают на камеры. Которая просто смотрит на одного и того же прохожего жалостливыми глазами в надежде, что наконец-то заберут. Присвоят. Только отчего-то забирает и присваивает не тот. И не те. Сообщение все так же висит непрочитанным в инсте, а у него в голове только смирение с тем, что к солнцу прикоснуться дозволено лишь однажды. И больше никогда. И пусть дурацкое сердце в чужих руках все больше болит и бьется. Это ничего не значит. Петя лишь проходной.

      Полагаю, что ты никогда не узнаешь.

      Отправлено

      Прочитано

      Дзинькнувшее уведомление и горечь собственного воя.       Взывание хрупкое и совсем неслышное. Потому что где-то глубоко внутри. Где-то там, где никто не слышит. Взвывание как у той самой собаки, которую бьют палками, не жалея бедное животное. А Петя думает: поделом. Заслужил. Все заслужил. Пусть он верит не в того Бога, которого проповедует отец. Не той верой. Не тем заповедям. Но его Бог решил, что Петя должен мучиться. Медленно погибать. Умирать. Увядать от холода бесконечных русских и жестоких катков. Пусть. Он готов смириться. Он готов стерпеть. А потом тихо умереть у собственного алтаря ягодного имени, лишь бы только покориться своему Богу, которого сам же и возвысил. Так любить нельзя. Ровно так же, как и ненавидеть. А Петя ненавидит. Любит точно так же. И мучеником готов прослыть. Кровь самолично себе пустить из аристократических вен верующего грешника, нарушив заповеди и заветы самого Христа, лишь бы только прекратить.       Поздравляю с победой       Отправлено       Прочитано       Почти молниеносно, будто телефон на той стороне вовсе не выключался. Будто там только сидели и ждали его сообщения. Хочется верить, что он тоже небезразличен. Что он ровно так же кому-то нужен как воздух. Как вода. Как мучительное желание кончить во время секса с любимым человеком. Только этими надеждами и мечтами он живёт, прекрасно зная, что он ничто в чужих ледяных глазах. Что он лишь соринка, случайно притронувшаясь к мягкой белоснежной коже, что не берёт загар дорогих островов и обжигающего солнца. Он соринка, которую увидели и тут же смахнули, чтобы не мешала. Не лезла в глаза и не забивала слизистые. Пусть. До поры до времени пусть. Пусть. Все пусть. Пусть и ад будет. И рай будет. И птицы будут петь. Но только не эта бесконечная темнота без улыбчивого солнца Америки, которого любят все и всюду.

Так кому ты принадлежишь? Моей замене? Императрице? Или тому, кто даже прыгнуть нормально не может?

Отправлено

Прочитано

      Хочется наклацать правильный порядок букв.       Хотелось бы, чтобы это было себе.       Но соврать не получается. Просто не получается. Ни перед отцовским Богом. Ни перед своим. Все уже давно понятно. Он себе никогда и не принадлежал. Он всегда был у кого-то за пазухой, как какая-то старая вещь, которая ничего не стоит. Как те русские медали, что перестали так много значить хренову тучу лет назад. Потому что бесполезные. Такие же, как и он сам. Такие же дурацкие и слишком тяжёлые, как он для четверного акселя. Только внутри чешется любопытство. И ревность. Почему Илья запомнил их. Слухи. Прозвища. Выступления. Чужих людей. А для Пети лишь соляные крупицы внимания. Мучные частицы. И так погано. Так по-дурацки невыносимо. Он бы все отдал, чтобы Илья его запомнил. Чтобы хотя бы помнил не как шестого, а того, кто когда-то его, блять, любил, не требуя ничего взамен.       Тебе       Отправлено       Прочитано. «Я состраданье за любовь готов принять»