Сломанный гобелен

      Я довольно быстро понял одну вещь. Человек способен привыкнуть почти ко всему. К смерти. К тому, что просыпается четырнадцатилетним подростком после того, как захлебнулся в ледяной воде. К тому, что каждое утро слышит голос матери, хотя собственными глазами видел её похороны. Даже к тому, что за стеной снова бренчит гитара Сириуса, а ведь когда-то я был уверен, что больше никогда этого не услышу.       К этому тоже привыкаешь.       Не сразу, конечно. Первые несколько дней я просыпался раньше рассвета и по привычке пытался вдохнуть глубже, словно проверял, не наполнены ли лёгкие водой. Потом долго лежал, глядя в потолок своей комнаты, и убеждал себя, что сырость, которую чувствую на коже, — всего лишь ночная прохлада старого дома, а не память тела, утонувшего в пещере.       Странно устроен разум. Он гораздо быстрее соглашается с невозможным, чем с очевидным.       Я умер и это возможно. Я снова жив, и уже это невозможно. Следовательно, можно больше ничему не удивляться.       Подобная логика нравилась мне своей простотой. Она избавляла от необходимости искать объяснения там, где их всё равно не существовало.       Я застегнул ворот мантии и задержал взгляд на зеркале. Из него смотрел подросток с черными, как смоль, волосами, серыми, с крапинками голубого, глазами и слишком спокойным лицом для человека моего возраста.       Зеркало нахмурилось.       — Молодой хозяин выглядит болезненно.       — Очень лестно.       — И старше своих лет.       — Это уже второе оскорбление за утро.       — Я лишь говорю то, что вижу.       — Тогда сделай одолжение и перестань смотреть.       — Все Блэки одинаково плохо воспринимают правду. — Зеркало презрительно фыркнуло.       — Нет, — машинально ответил я, поправляя манжету. — Мы просто не любим, когда её произносит мебель.       Зеркало обиженно замолчало, а я невольно усмехнулся.       Раньше подобная перепалка вывела бы меня из себя. Сейчас же казалась почти уютной. Дом был полон вещей, считавших своим долгом воспитывать хозяев. Портреты читали морали, часы осуждающе отбивали время, даже лестницы иногда скрипели с таким укором, будто именно ты был виноват в том, что наступил на них.       Смерть удивительным образом научила меня ценить подобные мелочи. Когда долго существуешь в абсолютной пустоте, начинаешь скучать даже по сварливым зеркалам.

***

      За завтраком всё оказалось до смешного предсказуемо. Мать, как и прежде сидела с прямой спиной, и читала свежий выпуск «Ежедневного пророка». Отец, как обычно, молча пил чай, смотря куда-то мимо серебряного подсвечника. Если бы не редкие движения руки, можно было решить, что он давно превратился в одну из статуй, украшавших особняк.       Я сел на своё место, пожелал всем доброго утра и принялся за завтрак. В прошлой жизни мне казалось, что семейные трапезы напоминают заседания Визенгамота. Теперь я понимал, что ошибался.       В Визенгамоте, по крайней мере, людям иногда позволяли спорить и высказываться. Здесь существовала только одна точка зрения, и принадлежала она моей матери.       — До начала учебного года осталось совсем немного, — произнесла Вальбурга, не отрывая взгляда от газеты. — Надеюсь, в этом семестре факультет Слизерин вновь покажет достойный результат.       Я кивнул, без особого энтузиазма. К счастье, она этого даже не заметила.       — Профессор Слизнорт всегда отзывался о тебе весьма лестно. Не вижу причин, по которым ты не смог бы стать старостой в следующем году.       Интересно. В прошлой жизни именно эта фраза заставила меня потом несколько месяцев работать до изнеможения, стараясь соответствовать чужим ожиданиям. Теперь же она пролетела мимо, словно кто-то произнёс прогноз погоды.       — Я приложу усилия, матушка.       Ложь. Красиво сказанная, спокойная ложь.       Я приложу ровно столько усилий, сколько потребуется, чтобы никто не начал задавать лишних вопросов. Большего мир от меня не получит.       Матушка удовлетворённо кивнула. Похоже, её вполне устраивал сам факт правильного ответа.       В этот момент дверь столовой распахнулась без всякого предупреждения.       — Прошу прощения, что заставил ждать, — лениво произнёс Сириус, входя в комнату так, будто оказывал дому огромную честь одним своим присутствием.       На нём была слегка помятая рубашка, волосы торчали в разные стороны, а под мышкой он нёс магловскую пластинку, даже не пытавшись её спрятать.       Мать медленно опустила газету. Я почти машинально начал считать.       Три.       Два.       Один.       — Что. Это. Такое? — О, а сегодня быстрее обычного.       Сириус посмотрел на пластинку, потом на мать, и о чудо, снова на пластинку.       — Если верить продавцу, лучший магловский рок этого года.       Я опустил взгляд в тарелку. Нет, я совершенно точно не собирался вмешиваться. В прошлой жизни подобные сцены казались мне трагедией. Теперь же выглядели почти театральной постановкой, которую актёры играли уже сотый раз подряд и всё никак не могли закончить.       Интересно, они хоть раз пробовали просто поговорить? Судя по выражению лица матери — нет. Если судить по ухмылке Сириуса — тоже нет.       Я молча продолжил завтрак. Пусть играют свои роли. Я свою уже однажды доиграл до самого конца. И второй раз выходить на ту же сцену не собирался.       Я доел завтрак раньше остальных и без лишнего шума поднялся из-за стола. Никто меня не остановил. Мать уже полностью переключилась на Сириуса, который с каким-то совершенно искренним удовольствием доводил её до белого каления, лениво отвечая на каждое замечание так, будто разговор происходил не за столом древнейшего чистокровного рода Британии, а где-нибудь на магловском рынке. Отец по-прежнему молчал. Иногда мне казалось, что за последние несколько лет он научился существовать отдельно от собственного тела. Оно сидело за столом, подносило чашку к губам, кивало в нужные моменты, а сам Орион Блэк уже давно находился где-то очень далеко отсюда. Возможно, именно так и выглядит человек, который слишком долго живёт между долгом и сожалением. Раньше я этого не замечал. Вернее, замечать не хотел. Подросткам вообще свойственно считать, что родители существовали исключительно для того, чтобы портить им жизнь. После смерти выяснилось, что взрослые зачастую понятия не имеют, что делают, просто умеют делать растерянный вид значительно убедительнее детей.       Я вышел в коридор, прикрыв за собой дверь столовой, и особняк почти сразу встретил меня привычной, шумной тишиной. Гриммо напоминал скорее живое существо, чем особняк. Оно было таким же старинным, скрипучем и ворчливым. Но все еще живым.       До отправления в Хогвартс оставалось всего несколько часов, и впервые за долгое время эта мысль не вызывала во мне ни волнения, ни радости. Когда-то возвращение в школу было почти праздником. Там можно было ненадолго забыть о бесконечных разговорах о крови, традициях, обязанностях рода и о том, что каждая ошибка Блэка неизбежно становится достоянием всей Британии. Потом Хогвартс сам превратился в поле боя. Сначала незаметно, исподволь, через разговоры в гостиных факультетов, затем были странные взгляды преподавателей и всё более явное разделение людей на «своих» и «чужих». Тогда мне казалось, что это произошло постепенно. Сейчас я понимал, что ошибался. Война всегда начинается задолго до первого убитого. Сначала люди перестают разговаривать друг с другом. Потом начинают бояться. А уже после достают палочки.       Я остановился у высокого окна, выходившего на площадь Гриммо. Август медленно клонился к концу. Лондон казался удивительно мирным. Маглы спешили по своим делам, не подозревая, что совсем рядом, за чарами, скрывавшими дом номер двенадцать, одна семья уже много лет сражалась сама с собой.       Забавно. В прошлой жизни я был уверен, что именно наша семья является центром всех моих проблем. Теперь же понимал, насколько ничтожным был этот конфликт по сравнению с тем, что ожидало весь магический мир. Люди вообще обладают удивительным талантом превращать собственные трагедии в центр вселенной, пока не сталкиваются с чем-то действительно страшным. После этого прежние обиды начинают выглядеть почти комично.       Я усмехнулся собственным мыслям. Если бы кто-нибудь год назад сказал мне, что однажды я буду смотреть на семейные скандалы с философским спокойствием старого преподавателя истории магии, я бы решил, что этот человек окончательно сошёл с ума. А сейчас... сейчас мне было просто жаль. Мать, отчаянно пытавшуюся удержать мир, который уже начал рушиться. Отца, слишком поздно понявшего, что молчание тоже бывает предательством. Сириуса, искренне считавшего, что побег способен решить всё. И себя самого, который ещё совсем недавно был уверен, будто достаточно просто хорошо исполнять отведённую тебе роль, и тогда жизнь обязательно вознаградит за старания.       Нет, не вознаградит. Жизнь вообще никому ничего не должна. Эту истину я понял на дне ледяного озера. И забывать больше не собирался.

***

             Откинувшись на спинку сиденья, я молча наблюдал, как за окном вагона проплывают поля. Пейзаж был до смешного знакомым, настолько знакомым, что казался декорацией, которую кто-то слишком долго не менял.       В купе было шумно. Несколько второкурсников с моего факультета спорили о том, кто станет новым капитаном сборной по квиддичу, кто-то уже успел разложить карты для взрывающегося покера, а кто-то обсуждал последние слухи о семье Краучей. Еще неделю назад я наверняка принял бы участие в разговоре, поддержал спор или хотя бы сделал вид, что слушаю. Теперь же я лишь лениво перелистывал книгу, не читая ни единой строчки.       Странная штука — знать будущее. Ты перестаешь видеть людей такими, какие они есть сейчас. Вместо этого постоянно смотришь чуть дальше.       Вот тот долговязый семикурсник, который сейчас так громко смеется. Через три года он окажется в Азкабане за убийство маггловской семьи. Девочка с Рейвенкло, которая никак не может запихнуть чемодан на полку, через несколько лет станет одной из лучших колдомедиков Британии и будет собирать по кускам людей после первой войны.       А мальчишка, старательно полирующий значок старосты... Я даже не помнил его имени. Зато прекрасно помнил его надгробие. Именно поэтому мне было так тяжело смотреть людям в глаза. Будущее оказалось отвратительной вещью. Оно не делало тебя мудрее. Оно просто лишало возможности относиться к происходящему легко.       Поезд качнуло на стрелке, книга захлопнулась сама собой, и я поймал собственное отражение в стекле.       Четырнадцать.       Лицо еще слишком юное. Ни следа усталости, которую я чувствовал внутри. Ни намека на человека, пережившего собственную смерть. Наверное, именно так и выглядит безумие.

***

      Когда поезд начал замедляться перед Хогсмидом, весь вагон ожил. Послышались хлопки чемоданов, крики, чьи-то попытки найти потерявшуюся жабу, недовольное шипение сов. Кто-то уже высунулся в окно, пытаясь первым увидеть огни станции.       Я же не торопился, Хогвартс никуда не денется в отличие от многих его учеников. Когда двери открылись, людской поток буквально вынес нас наружу. Холодный сентябрьский воздух пах дождем, озером и дымом от факелов.       Я сделал несколько шагов по платформе и неожиданно понял, что впервые смотрю на замок иначе. Скорее, как человек знающий, сколько крови впитают эти камни. Война, турнир и, о Мерлин, снова треклятая война, а, и еще крестражи. Все дороги почему-то неизменно вели сюда.       — Регулус!       Я машинально обернулся.       Рабастан Лестрейндж быстро догнал меня, привычно поправляя воротник мантии.       — Ты что, все каникулы просидел в библиотеке? Вид у тебя такой, будто тебя заставили читать маггловские учебники.       — Поверь, бывают вещи хуже. — Я невольно усмехнулся. — К примеру, жить.       Он расхохотался.       — Наконец-то. Хоть какая-то эмоция. А то я уже решил, что тебя подменили.       Если бы ты только знал. Мы неторопливо двинулись к каретам. Рабастан продолжал болтать о каких-то пустяках, а я слушал вполуха, машинально разглядывая толпу.       Именно тогда я заметил первую странность. Невысокий мужчина в темной дорожной мантии стоял далеко, почти у границы платформы, где обычно никто не задерживался. Лицо скрывал капюшон, но дело было даже не в нем. Он не смотрел на учеников, он смотрел на Хогвартс. И на одно короткое мгновение мне показалось, будто вокруг него дрогнул воздух. Словно защитные чары замка...узнали его. И тут же сделали вид, что ничего не произошло.       Мужчина развернулся и растворился среди прибывших родителей прежде, чем я успел рассмотреть его лучше.       — Ты чего застыл? — спросил Рабастан.       — Ничего. — Я еще несколько секунд смотрел в ту сторону.       Защита Хогвартса реагировала далеко не на каждого волшебника. Я видел подобное лишь однажды. Вернее... Увижу. На похоронах Дамблдора, когда защитные чары будут перестраивать весь замок. Почему сейчас произошло нечто похожее?

***

      Большой зал встретил привычным шумом. Потолок отражал тяжелое серое небо, свечи медленно плавали под сводами, а преподаватели занимали свои места за высоким столом. Я скользнул взглядом по каждому. И остановился на Дамболдорде. Он улыбался кому-то из первокурсников. Человек, которого вся Британия считает воплощением света. Я смотрел на него дольше, чем следовало, пытаясь понять.       Если Арктурус прав хотя бы наполовину, значит, этот человек уже сейчас что-то ищет. Он словно складывает мозаику, в которой недостает нескольких деталей. И одной из этих деталей вполне может оказаться род Блэков.       — На что уставился?       Я перевел взгляд и столкнулся глазами с Джеймсом Поттером. Он стоял всего в нескольких шагах, окруженный своей неизменной компанией. Сириус лениво о чем-то спорил с Люпином, а Питер доедал пирожок. Сам Поттер смотрел прямо на меня. В прошлой жизни я бы прошел мимо или отвернулся. Сейчас же просто молчал. Странное чувство. Передо мной стоял человек, которого я видел мертвым и который через несколько лет отдаст жизнь за собственного сына. Человек, которого я, вопреки всему, почему-то не мог заставить себя ненавидеть, хотя причины были.       — Блэк, ты чего такой задумчивый? Обычно слизеринцы хотя бы делают вид, что презирают нас. — Поттер прищурился       — Обычно гриффиндорцы тоже делают вид, что умеют думать.       Люпин тихо фыркнул. Даже Сириус повернулся в нашу сторону. Поттер тупо моргнул, а потом неожиданно рассмеялся.       — Ладно, это было неплохо. — Отсмеявшись, произнес он.       — Запиши в календарь, — пожал плечами я. — Второго раза может не случиться.       — Посмотрим. — Он еще несколько секунд смотрел на меня так, словно пытался решить какую-то задачу. Потом хлопнул Сириуса по плечу.       — Идем.       Компания направилась к гриффиндорскому столу. Но уже через пару шагов Поттер вдруг обернулся.       Странно, очень странно. В прошлой жизни этого разговора не было. Вообще ничего подобного не было. Я проводил их взглядом, пока не сел за слизеринский стол. Иногда история меняется совсем незаметно. И почему-то именно это пугало меня куда сильнее, чем любые пророчества.       Потому что теперь я окончательно перестал понимать, где заканчивается известное мне будущее и начинается новое. А значит, любая мелочь могла оказаться первой костяшкой домино, которая однажды обрушит весь мир. И почему-то именно в этот момент я заметил на преподавательском столе тонкую серебристую цепочку, исчезнувшую под рукавом Дамблдора.