Первый

Первый поцелуй. За кипой драк, а сейчас – бумаг, Черный невольно забыл человека, с которым впервые поцеловался. Вообще, он бы об этом и дальше не заикался, если бы Курильщик ему накануне ночью не рассказал о том, что никогда не целовался и вообще он всегда был далек от романтики. Девственник – чистой воды. Оно и неудивительно. В общем, тогда Черный вспомнил, что вообще-то, у него первый поцелуй был, и первые отношения были, и даже первый… Ладно, эту взаимную дрочку едва ли можно взять за полноценный половой акт. Отношения у Черного, в целом, как ни крути, не складывались, будь он трижды хорошо сложен: быдло — оно везде быдло. А он ведь именно что и был тогда быдловатым козлом со своей точкой зрения, которая на самом деле просто нулевой кругозор. Он даже не пытался клеить девушек, считал это уделом человека зависимого, как те, кого он презирал. Впрочем, под конец Выпуска все свалилось и смешалось, и привычные порядки были разорваны: Дом хотели снести под корень. Приказ был, договора все получены. Этого места, столь ненавистного Черным, больше не будет. И Черный впервые не был рад подобному. Он стал вожаком, он получил под свою ответственность с десяток людей. Он… Получил власть и теперь знал, что не будет пользоваться ею так, как пользовался Спортсмен. Он поумнел. И он ищет решения. Не воет, забираясь в бутылку спиртного, словно кораблик. Ищет. Решает. И тогда он встречает ее. Крысу. Откровенную бандитку, которая перенесла бы Наружность в Дом целиком, если бы это не означало убить всех его обитателей. Которая темными ночами грузила на себя мешки и сумки, перекидывала их через забор или делала подкопы. Так она вносила в Дом Наружность по частичкам, отдавая лишь ее блага за некоторую сумму, передавая обитателям Дома: сигаретки, журналы, пазлы, постеры, ткань для рукоделия, плееры, кружки, карты, лекарственные травы для Кофейника, какие-то даже коллекционные вещи, книги, бисер, продукты питания, благовония, алкоголь, настолки и еще много всего. То, чем их должна была обеспечивать администрация, обеспечивала Крыса. И Черный уж не знает, какую она там роль занимает в глазах этих идиотов и облака какого вкуса она воображает, но он знал: если ему кто и поможет, так это она. Все случилось быстро. Черный этого не планировал. Крыса – она где угодно Крыса. Короткие волосы, под ногтями – лезвия, на шее – осколки. Проросшая монобровь. Черный, честно говоря, плевал на внешность девушек, сами по себе они его не интересовали, а если и были среди них люди, от Дома отдаленные, то те в свою очередь были до того закрытые, что уже подходить к ним считается за домогательство. Черного волновал не сам факт опасности Крысы, а степень этого. Насколько далеко она может зайти. Человек, который при всей своей привязанности к Дому – а она чувствовалась, по крайней мере Крыса вела себя так, и это было Черному понятно — так часто сбегает в Наружность способен на все. Он это понимал. Он сам по-настоящему не мог уйти от этого места дальше первого ларька с алкоголем. Но на Выпуске этой слабости придет конец. Некогда распускать сопли и ныкаться по углам, прячась от реальности. Их надо забрать. Они по сути своей, бедняги, что не могут без своей сказки, без этого волшебства, ведь живут они в таком месте, что никому не пожелаешь. Как они будут дальше жить? Как, когда их сказки размокнут в кофейной гуще на дне стакана? Как они смогут превозмочь все это? Все они? Все? Хотя… Не все. Черному плевать. Точнее нет. Его интересуют его люди. Те, кто услышат, заинтересуются, захотят – присоединятся. Осталось только сообразить, к чему, собственно, присоединяться. И Крыса была той, кто услышал его бредни вслух в первый раз. — Так значит, хочешь их забрать, — Черный кивнул. — И увезти куда подальше отсюда? — Да. Деньгами можешь не пугать. Найду, с кем поторговаться. — Понятно. Ну, по-хорошему тебе нужно достать какую-нибудь скотовозку, а к ней – водительские права. — Поддельные. — А как же еще? — хмыкнула она. — Ну, получается, все верно, — не зная, что сказать, ляпнул он, неловко потирая запястье. Крыса воткнула нож в землю между ними. Черный нахмурился. — Не смотри на меня так, — Крыса не смотрела на него, но при этом всегда знала, как на нее смотрит он и вообще окружающие. Честно говоря, он уже не был уверен в своей авантюре. Конечно, Крыса не была той, кто услышав подобное, будет смеяться, тыкать пальцем и валяться по земле дворнягой. Но она просто могла не принять заказ из-за его сложности или банальной смехотворности оного. На начавшего было возмущаться Черного, она уточнила: — Заказ принят, — она водила по мягкой траве, убирая из нее веточки в сторону. — Деньги? — Деньги, — она повернулась боком, сказала с какой-то особенной интонацией это слово. Они сидели в густой траве, напротив того самого ларька, где по кодовому слову помимо сладостей продавали алкоголь. Черный, конечно, сомневался в безопасности данного места, но Дом – отрава похуже змей и клещей, так что перетерпит. Ветер шелестел над ними. Где-то слышалась кукушка, а по проселочной дороге иногда проезжали на мотоциклах из-за чего поднималась пыль и летела прямо на них. — Кха, кха, а. Все не могут ее до конца асфальтировать, сукины дети. — Кха, кхе, м, да. — Так что по, — Черный похлопал по своей ладони и для показательности еще потер подушечки указательного и большого пальцев. — Денег не надо. Надо взаимные услуги, — Крыса встала. Ну началось. Черный уже представлял, как будет ходить и позориться по всему Дому, танцуя под дудку Крысы. Он встал тоже. Неохотно. Но необходимо. — Во-первых, подогнать во двор транспорт ты мне… — Крыса не стала говорить слово “поможешь”. Черный не стал говорить невысказанное. — Это и так ясно, я думал. У меня же есть, ну, примерное представление как это должно будет делаться. Крыса одобрительно хмыкнула. Потом подошла вплотную. Черный отошел. Она подошла. Прижала к дереву. Поджала губы. И Черный как-то невольно скатился по стволу вниз. На одном уровне с ней. — Валяй уже. Что тебе за услу… Черный не успел. Крыса, расцарапав ему кожу от шеи до плеча и заодно порвав шлейку майки, вцепилась в его губы. Крыса кусалась так же, как ее звали. Крыса целовалась так же, как ее звали. Крыса любила так же, как ее звали. То есть не любила. Черный не пытался заграбастать ее в руки, обниматься, обжиматься с ней: знал, у нее на одежде точно найдется вещь, о которую можно в мясо переработать руку. Не пытался отвечать. Она покупатель. Пускай берет то, что ей нужно, и исполняет заказ. — Да ты гляжу, только стены Дома целовал, когда свет отключали. — Вот только не говори мне, что помимо своей откровенной контрабанды ты сосалась с пар… — С девушкой. Мой первый поцелуй был с девушкой. И последующие тоже. — Стой, ты… — Не задавай вопросов. Сейчас бычары прикатят. Мы от них без своих доков, — Крыса смотрит на Черного, который с минуту вспоминает, где он последний раз видел свои документы. — Идем дальше, там продолжим. Собственно, все, что было дальше, Черный вспоминает царапинами на спине, на груди, на внутренней стороне (прости, господи) бедер. Жгуче. Ярко. Много. Крыса ему не нравилась. Он не нравился Крысе, разве что как когтеточка. Черный не получил особого опыта обращения с гениталиями девушек, а если и получил, то этот опыт едва ли ему пригодился. Та же баба, с которой он какое-то время жил после общины, и вроде как хотел заводить с ней семью, была настолько привержена божьим заповедям, что с ней и целоваться до свадьбы нельзя было. В общем, когда Черный получил свой лотерейный билет – а именно адрес проживания Курильщика — он вылетел из обоих этих кошмаров своей жизни как пробка. С Курильщиком хотелось. Не сразу, когда прошло время и Черный ему в любви поклялся, все такое. И когда Курильщик неловко сказал, что думал, будто они последние два года встречаются, Черному вдарило в голову. Сильно, без забвения и фанатизма, но вдарило. С Курильщиком хотелось. Он не был праведником, но не был и извращенно жесток. И какие-то свои порывы злости, на которые и он имел право, прятались в картинах неровными мазками и слишком буквальным посылом, настолько, что люди искали под этим посылом другой или обратный. С Курильщиком хотелось. И нежности, и понимания, чего они хотят друг от друга, организованности. Эрик был прекрасен в безмятежности своего покоя. Во внутреннем стержне, что проворачиваясь, расплескивал лужи краски. К нему тянуло. И Черный сделает все, чтобы этот покой если не сохранять, то подпитывать. Хотя бы частично. Хотя бы на миллионную долю. Целуются они в постели. У себя в квартире, полной уюта и тепла, любви, что вместо ветра воет романтические серенады. Обговорив все и накрывшись пледом, Курильщик впервые целуется. Целуется с Черным, с честной неуверенностью и с чувством… — Как же я тебя люблю. — И я тебя.