Виноры, мажоры и другие непредвиденные обстоятельства...

— Доброе утро… Сынуля! Вин с титаническим усилием открыл глаза. В голове ещё не полностью утихла клубная музыка, остукивая глухими басами где-то глубоко в подсознании. Ночка выдалась весьма забойной — море вискаря, танцпол, стриптизёрши, и прочие радости vip-тусовки — всё, как полагается нормальному пацану с платиновой картой в кармане. Последнее, что мутно всплывает в памяти, он склеил очередную соску с третьим размером и по отработанному сценарию потащил к себе в роскошную квартиру. По факту парню на баб абсолютно насрать… Он к ним ничего не чувствует. Это всего лишь понты перед ребятами, и ничего незначащий однотипный секс. Для очередной галочки: «Типа, у меня всё в ажуре! А как у вас там, пацаны?». Но девчонка, с которой он куролесил до самого утра, куда-то внезапно исчезла, оставив после себя только запах дорогих духов. А вместо неё возле кровати в спальне находились родители. И судя по их каменным лицам, предки явно пришли не пригласить на ланч. — Ну, как… хорошо оторвался? — голос отца мгновенно оброс строгостью и недовольством. — Головка ни бо-бо? Холодный взгляд синих глаз мужчины не предвещал ничего хорошего. Его вздувающиеся желваки сулили весьма нелицеприятный разговор. А точнее, полнейший и беспрекословный разбор полётов. Кажется, вся авиация стоит и курит в сторонке. — Мам, пап, вы же должны были приехать в конце недели… — в глазах Вианора непонимание и растерянность. Рука зарылась в растрёпанных блондинистых до плеч волосах на затылке. — Привет, родной, — мама нежно улыбнулась, но сохраняла непоколебимую холодность. Последний раз она так на него смотрела, когда узнала о курении в восьмом классе. — Нам пришлось приехать, как видишь. — Да, нам пришлось! — отец повысил голос, покачиваясь с пяток на носки, и обратно. — Бросить все важные и срочные дела в Лондоне, и примчаться! Потому, что ты совсем от рук отбился! Сессию последнюю с горем пополам сдал, гулянки, клубы, пьяные вечеринки, жалобы от соседей… — Па, ты чего… — Ничего! Заткнись, и слушай меня внимательно! — у отца побагровело лицо. — Значит так, дорогой наш во всех смыслах сын, я забираю ключи от машины и квартиры. Даю тебе время убрать всё дерьмо, что ты здесь развёл. А завтра утром мы тебя отвезём к бабушке Степаниде и к деду Григорию в деревню. — Пап, ты рофлишь? — воскликнул Вианор, потирая красные после вечеринки глаза. Похмелье, как ветром сдуло. Он даже непроизвольно икнул. — Ты мне брось, вот эти свои мерзкие молодёжные словечки, — грозя пальцем в воздухе, выжимая лютое недовольство сквозь сомкнутые зубы. — С друзьями своими так будешь разговаривать, оболтус-переросток! Бабушка с дедушкой уже предупреждены, так что поживёшь у них с месяцок-другой, глядишь, и поумнеешь. — Чё за беспредел?! — Вин испуганно таращится на своих родителей, чувствуя над собой зависшую чёрную тучку, в которой молнией вырисовывается слово «пиздец». Он даже хотел соскочить с кровати, но в последнюю секунду передумал, так как под тонкой шёлковой простынёй был абсолютно без ничего. — Вы что, решили меня под домашний арест посадить, а потом ещё и в тюрьму отправить? — Думай, как тебе угодно! — спокойно парировал отец, но от его жёсткого взгляда воздух в комнате начинал искрить. — Мне уже вот тут (прикладывает ребро ладони к своему горлу) все твои ночные приключения. Хватит. Ты мальчик большой, тебе двадцать годиков отроду — пора немного поумнеть. И ещё, я у тебя изъял пластиковую карту. — То есть, вы меня и денег лишаете?! — У Вина наступает фаза паники, поскольку лишение платинового пропуска в красивую жизнь сравнимо с кастрацией, причём без анестезии. — Я же должен на что-то жить. — А в деревне она тебе не понадобится, — отцовская ирония рассыпалась по каждому углу комнаты. — Там нет банкоматов. Не поверишь, там люди живут на десять тысяч в месяц. А бывает, и того меньше… — Ну, десятка кусков баксов, это ещё вроде нормас, — парень пожимает плечами, почти себя успокоив. — Рублей, идиот! — с надрывом перешибает отец. — На десять тысяч рублей. И связи там тоже нет. Поэтому, и айфон тебе там тоже не понадобится. — И чё я там буду делать? — Вин резко принимает сидячее положение, натягивая покрывало до груди. — Работать, сынулечка, работать… — поочерёдно шевелит перед своим лицом раскрытыми пальцами. Отцовский втык забил последний гвоздь в крышку гроба роскошной житухи молодого избалованного в конец мажорика. — Травку косить, навоз убирать, с дедом курятник строить. В общем, примерить на себя робу простого сельчанина и познать все прелести сельской жизни. Ручками работать. А не только тем местом, каким ты привык работать со своими распутными девками. Я б на твоём месте проверился у венеролога… И Вообще, распустили мы тебя с матерью. Жалели. Холили. Лелеяли. И комнату проветри! Дышать нечем от перегара и запаха сигарет. Хоть топор вешай. — Ё-маё, это кринж какой-то… — Вианор обречённо потирает опухшее лицо, не веря в реальность происходящего. Всё это похоже на какой-то сущий кошмар, ведь в понимании белорукого, привыкшего к роскоши мажора — деревня — это нечто отстойное — сравнимое с необитаемым островом, где люди до сих пор ходят в лаптях и странно разговаривают. — Давайте, только не в деревню! — Прости дорогой, но так надо, — добавила мама, мягко улыбнувшись. Но в этой улыбке не было ни капельки сочувствия, а лишь злорадствовал перманентный сарказм. — Тебе же на пользу. — Твою же мать! — воскликнул Вин, в сердцах хлопнув ладонями по постели, когда за родителями закрылась дверь. Он откинул покрывало, спустил ноги с кровати и с прищуром осмотрел свои бардачные прокуренные насквозь апартаменты: на полу куча пустых бутылок из-под пива и разбросанные вещи, которые, по видимому, летели по сторонам в порыве опьянённой страсти… На тумбе поникла металлическая пепельница, обросшая вдавленными бычками с тонким фильтром, а возле кровати валялся использованный презерватив. — Ну, если презик есть, значит, секс точно был. Хотя, я этого не помню, — Вин двумя пальцами поднимает резинку до уровня своего лица на вытянутой руке, глядя на содержимое. — И нах мне к венерологу… Вот, неоспоримое доказательство того, что я предохраняюсь. Парень закидывает изделие под кровать и хрипло рычит в сторону двери: — Оставьте хотя бы наличку!

***

Вианору Громову — двадцать. Вин, как и все его златожопые друзья старается быть в тренде последних событий элитного окружения города. Модные клубы, брендовые шмотки, красивые девочки и новенький Лексус, подаренный отцом на восемнадцатилетие, стали главной движущей силой молодого мажора. Будучи студентом элитного университета города, где он в последнее время стал появляться всё реже и реже, Вин старается быть на олимпе своего VIP-положения: ни один топовый движ не проходит без его участия. «Молодо-зелено — погулять велено» — мысленно прокручивал парень, в очередной раз отправляясь на очередную тусу. А учёба… А что, учёба? Хай с ней! Никуда она не денется, подождёт. Вианор пойдёт по старому обкатанному пути — кинет пару сотен баксов училке, и эта нищебродка за такое бабло поставит ему зачёт. Нахера тратить время на какие-то там дебильные пары, когда его ждёт танцпол, хороший алкоголь и красивые девчонки, которые готовы прыгнуть на член при виде дорогой тачилы. Мажором быть зачётно. Все пути-дороги открыты пред тобой по всем направлениям, когда в кармане похрустывают купюры. Ты можешь быть трижды уродом, четырежды хромым, или обладать отвратительной внешностью — бабки решают всё. Благо природа отменно постаралась… Вианору подарила великолепную, практически ангельскую внешность с чистой бархатистой кожей, правильными формами тела и длинными белокурыми до плеч волосами. Вот только мозги походу вставить забыла. «Красиво жить не запретишь», как думал сам Вин, раскидываясь баблишком направо и налево. Родители никогда ему ничего не запрещали, стараясь оплачивать все его капризы с самого детства. О многом они даже и не догадывались. А в итоге потеряли над ним контроль. Вот, оно и выросло, не пойми что…

***

Несколько дней спустя

350 километров от города. Деревня Липовка.

Двадцатипятилетний Мирослав Сотников солдатской походкой шёл по улице, сжимая в руках заветную папку с «ценными» бумагами. Он слегка устал. Хотя, нет… Он вымотался в дрыск. Пребывание в городе его напрягает до невыносимости и желания забуриться в лес на всю оставшуюся жизнь. Не любил он эту суету: машины, толпы народа, вонь от плавящегося асфальта и угара нескончаемо снующего транспорта. Будучи сельским жителем до мозга костей, Мир вообще не рвался на вольные хлеба мегаполиса. А в деревне хорошо: тихо, спокойно, уютно… А главное, дышится легко. А какие здесь рассветы над рекой… А закаты. А пение птиц с первыми лучами солнца, и запах свежескошенной травы, прилетающий откуда-то издали с игривыми порывами ветра. Мирослав ни за что не променяет всё ЭТО на суетливые будни городского чистилища. После смерти бабушки Миру пришлось заниматься документами на дом, чтобы оформить его на себя. А так как в деревне нет своего нотариуса пришлось не единожды помотаться в город. И в последний раз даже оставался на несколько дней, чтобы разрешить возникшие вопросы с наследством. Проще ещё два года отслужить в армейке, чем пройти все эти девять кругов бюрократического ада, перебегая из кабинета в кабинет бестолковых чиновников. Но всё уже наконец-то разрешилось — документы на руках. Осталось в бревенчатых хоромах покойной бабули навести порядок: подлатать крышу, поправить забор и сделать небольшой ремонт… Капитальный. И первое, с чего стоит начать — выкинуть к чертям весь ненужный хлам, который накопился за десятки лет. Бабуля ещё та «берегиня», ничего не никогда выбрасывала. — Пущай ляжить, авось тебе пригодится» — приговаривала она, укладывая очередную безделушку в кладовку. — Жись, она ведь такая, внуча… Никогда не знаешь, чаво понадобиться апосля. И Мирослав лишь разводил руками, стараясь соглашаться с мнением старшего поколения. Бабушка ему заменила и отца, и мать, вырастив с самых пелёнок. О своих родителях он знает мало, да и бабуля особо не желала о них говорить, лишь ворчливо отмахиваясь от подобных вопросов. «Не надо тебе про них знать, тюремщики они» — фырчала старушка и уходила к себе в спальню, лишь бы не продолжать этот бессмысленный диалог. О смерти любимой бабулечки Мир узнал, будучи на последнем месяце службы в армейке. — Не дождалась, родная! — плакал он тогда горькими, читая строки, написанные соседкой бабкой Степанидой. Даже на похороны не получилось приехать. Благо, в деревне живут добрые и отзывчивые люди — помогли упокоить горемычную и достойно справить поминки. А после дембеля, первое, что Мир сделал, посетил могилку бабы Глаши. Посидел за столиком в одиночестве, выпил, и пообещал, что он никогда не оставит родное гнёздышко. Сохранит дом, и останется жить в Липовке.

***

Выйдя из автобуса, Мирослав был настолько глубоко погружён в свои мысли, что даже не сразу сообразил — «чё за дичь происходит на территории его поместья». Некогда ухоженный дворик был похож на ледниковое побоище после татаро-монгольского нашествия. Повсюду валялись какие-то вёдра и ветки. Небольшой заборчик сломан, а в огороде, почуяв свободу, паслись счастливые куры. Гусиная стая шествовала по двору словно заправские солдаты, оповещая всю улицу галдящей перекличкой. Птичью живность старалась собрать в кучу баба Стеша. В коровнике пронзительно подавала голос корова Зорька. А дед Гришка еле удерживал за порванную цепь Буяна — большую собаку, охранявшую дом. — Что здесь происходит? — Мирослав замедлил шаг, с настороженностью и сущим интересом на лице ступая на свою территорию. — Ох, Мирошка, слава богу ты вернулся! — со вздохом прохрипел дед Гриша, перехватывая собачью цепь неугомонного пса. — Помоги снять с дерева вонт то горе луковое! Мирослав вначале думал, что Буяшка загнал туда какого-то заблудившегося котёнка. Но чем ближе он подходил к ветвистому дереву, тем больше росло его удивление. Где-то на середине ствола, вцепившись в крону ветвистого ореха, и стараясь удержаться на одной из веток, стоял молоденький парнишка. Белая футболка и голубые джинсовые бриджи обтягивали стройный худощавый стан. Светловолосый, смазливый, с тёмно-синими перепуганными до усёру глазами, он смотрел сверху вниз, боясь пошевелиться. — Ну, и как ты туда взгромоздился? — Мирослав уставил на незнакомца большие зелёные очи с длинными густыми ресницами. — Как умудрился влететь? Ты эквилибрист, что ли? — Что? Не… Я… Я не помню… — крепче обнимая ветки, чтобы ненароком не свалиться и не подставить зад вырывающемуся из дедовских рук огромному волкодаву. — Слезай, давай! — Мирослав машет рукой. — Не боись. — Неа, и не подумаю, пока дед это чудовище в клетку не посадит! — Слезай уже! — крикнул дед Гришка, оттягивая лающего пса обратно к будке. — Я Буяна уже привязал, крепко держится! — Господи, бедный ребёнок! — запричитала подошедшая баба Стеша, хлопая себя по юбке. — Испужался наверное. — Ага, как же, бедный! — не жалея матерных слов, возмутился Григорий. — Какого чёрта полез к собаке! Предупреждал же, что наш пёс чужаков не любит! — Это ты, дед, виноват! — воскликнула баба Стеша, замахав руками. — Вырастил из Буяна смесь бульдога с носорогом и радуешься таперича! — Ану цыц, хорош меня пилить, баба! — пригрозил старик командным тоном, заставив даже Буяна заткнуться и спрятаться в своих досчатых апартаментах. — Надо подумать, как Винора теперь с дерева снять. — Я Ви-А-Нор, а не Винор! — обиженно, и в некотором роде раздраженно послышалось с ореха. — Можно просто Вин. — Тьфу ты, бесовская порода! — плюнул дед Гришка себе под ноги. — Нет, чтобы тебя назвать Ванькой каким, или Федькой, на худой конец… А то какой-то Вианооор! — с толикой отвращения протянул он, разводя руками. — Ладно, пойдём Мирошка, в сарае лестница есть, будем сымать внучка непутёвого. — Угу, зато имя Мирошка — прям верх креатива! Обхохочешься! — колко подытожил сидящий на ветке Вианор. Совсем скоро возле ореха стояла деревянная, местами обветшавшая лесенка. Дед со своей больной спиной не рискнул карабкаться. Пришлось эту миссию делегировать Мирославу. — Руку давай, — командным голосом отрапортовал Мир, когда оказался совсем рядом возле парнишки, протягивая ему раскрытую ладонь. — Нет! — воскликнул тот и сильнее прижался к дереву. — Я высоты боюсь. — Тогда какого хрена ты туда забрался? — фыркнул Мироха, поднимаясь ещё на одну ступеньку выше. Лестница подозрительно скрипнула под ногами. — Да мне псина чуть задницу не порвала! — повысил голос мажорик, пытаясь балансировать на ветке. — А нефиг к собаке приставать, это тебе не тёлка, — Мир неосознанно стебанулся над городским чудиком. — Чего?! — Ничего. Давай руку, сейчас же, иначе дотянусь и сброшу с ореха! Полетишь скоростным лифтом! Вин нерешительно протянул ладонь. Мгновение и он зажат между лестницей и сильным мужским телом. Крепкие руки незнакомого парня твёрдо держат в своих объятьях. Горячее дыхание в шею и какой-то приятный запах, смешанный с силой и потом, немного обескуражили, но давали некое приятное чувство защищённости. — Штаны сухие? Не обделался? — оказавшись на земле, Мирослав отряхнул чёрные джинсы, улыбнулся, и подобрал папку с документами, сунув её подмышку. — Как видишь, — скорчил недовольное лицо Вин, поднимая с земли валяющийся рюкзак с вещами. — Какого хрена я вообще делаю в этой дыре! — Это не дыра, как тебя там… Винар… — Ви-а-нор! — по слогам отчеканил Громов, вешая скарб на плечо. — Можно уже и запомнить. — Запомню, только для начала забор мне поможешь починить. Сегодня. Часиков в шесть. Так, сразу и запомню. — Не борзей. Делать мне нехер, — возмутился городской, скривив губы в осуждении. — С какого перепуга? — А с такого, что по твоей вине здесь беспорядок образовался. А мы люди не гордые, от любой помощи не откажемся. — Ты вообще знаешь, кто Я? — включая понторез на максимум, мажор выпячивает грудь. — Знаю, — Сотников подошёл к Вианору практически вплотную и зыркнул на него таким жёстким взглядом, что у залётного пересохло во рту. Пришлось на пару шагов отступить назад. — Ты холёный припиздыш — пиявка, живущая за счёт денег богатых родителей. Клещ, которому папочка подарил машину, а потом отобрал её за пьянство и пропуски в универе. Ай-яй-яй, какая жалость… (с жёстким сарказмом). Так что, к шести жду тебя возле своего дома. Забор ждёт. Мирослав бодро направился в сторону своих ворот, а Громов сплюснул губы в злостном порыве, отвесив ему в спину отменный фак. — В задницу себе засунь! — не оборачиваясь, констатировал Мир. — Интеллигенция.

***

Если и существовал Ад на земле, то это Липовка. Вианор до треска в башке ненавидел всё, что с ним сейчас происходило. Отец, конечно, тот ещё сатрап, но как у него вообще возникла столь отвратная мысль отправить его в эту отстойную дыру к деду с бабкой, которых он видел один раз в своей жизни. И то, в раннем детстве, когда приезжал на летних каникулах на пару дней. Ни мобилы, ни интернета, ни денег — только сумка с вещами и ненависть ко всему окружающему. А ещё здесь ужасно воняет навозом со всех сторон. А пацаны, наверное, щас в городе уже тусят где-нибудь под хиты заезжего Ди-джея из Сан-Тропе, зажигая на всю катушку. Блядство чистой воды! — Вот, это твоя комната… — баба Стеша отодвинула старенькие занавески, знакомя белокурого внука с его апартаментами на ближайший месяц проживания мучения. — А мы с дедом в горнице обосновались. Мешать тебе не будем. — Это не апартаменты, это сарай. У меня сортир в городе и тот больше, — брезгливо дует щёки Вин, с омерзением в глазах рассматривая полумрачную спаленку, обставленную по простому — по деревенски: побеленные известью стены, старенькие деревянные окна завешаны шёлковыми цветастыми занавесками. В самом углу стояла панцирная кровать, заправленная кучей подушек и узорчатым ковром на стене. А у противоположной стены расположился большой трёхстворчатый шифоньер с немного покосившимися дверьми. — Жесть! Как вы тут живёте? — А много ли нам старикам надо для жизни. Нам мож и осталось век дожить недолго, поэтому хоромы ни к чему, — заохала старушка, поглаживая фартук. — Обособляйся, а я пойду что-нибудь сварю на ужин. Вианора просто разрывало от негодования. Он не то, чтобы месяц, он здесь и дня не продержится. Спать придётся на старой скрипучей железяке, туалет на улице, ржавый умывальник там же. Даже телевизора нет. Уродство в чистом виде! Как вообще тут люди могут жить в таких нечеловеческих условиях… Это ужасно! Мажор поспешил покинуть сарай, именуемый домом. Его раздражала каждая мелочь, каждый запах, эти скрипучие полы и эта ублюдская деревня, в которой он застрял на неопределённое время. Мажорик вышел на улицу, попутно стукнувшись лбом о низкий проём двери и практически сразу столкнулся с Мирославом у самых ворот. — О, а я вижу ты готов к труду и обороне. Молоток! Щас водички хлебну, и за дело! К слову, Сотников уже заранее осведомлён стариками о том, что к ним привезут избалованного дитятю из города, который из инструментов умеет держать, разве что, только собственный член. — Надо бы присмотреть за ним, Мирошенька… Непослушный он, а мы старые, немощные, не справимся, — жаловалась тогда баба Стеша, когда получила телеграмму из города. — А ты ему яйца закрути, да пожёще! Ты же служивый, тебя он побоится! — подначивал дед Григорий, давая молоденькому соседу полный карт-бланш. Пройдя два года службы в армии, Мир знает о всех прелестях перевоспитания подобных персонажей. Поэтому без тени сомнения согласился помочь старикам сбросить дурь непутёвого внучка до базовых настроек — погрузить в работу с головой… Да так, чтобы и думать о своих тусовках не успевал. — Пошли, городской… (хлопая парня по плечу). Будем новые ямки под столбики копать. Дед, Гриш, у тебя ещё лопата найдётся? — обращаясь к пожилому хозяину. — Вон, в сарайке возьми, — откуда-то из глубин подворья откликнулся старик. — Копать? — растопырил ежовые иглы мажор, засовывая белёные ручки в карманы шорт. — Ха, я те чё, крот? — Надо будет, будешь кротом. А захочу, будешь котом. Знаешь, как у нас в армейке прапор говорил? — Мир склонился к уху блондина и иронично пробубнил своим командным басом: — Хочешь жрать, умей копать! А не то начнут ебать! Сечёшь, красавчик, о чём я? — Отстой! — закатывая глаза под лоб, Вианор поплёлся за грозным соседом в сторону его дома. Попал, так попал.

***

Мажорик явно недооценил ситуацию. Думал, приедет на недельку-другую, потусит немного на природе, и батька всё простит — вернёт всё честно-наспонсированное. «А хер на весь махер», как говорится… У Вианора даже и в мыслях не возникло, что придётся столкнуться с абьюзом отбитого на всю голову соседа-качка. Было одно единственное желание — звездануть быдлатому деревенщине чем-нибудь тяжёлым прямо в лобешник, но связываться с такими бугаями себе дороже. В городе насмотрелся. Мир физически отлично подготовлен и его башкой можно забивать гвозди. Придётся потерпеть. Кряхтя и пыжась, Вин пытался вдавить лопату в тугую землю, нарезая вокруг неё странноватые пируэты. А эта железная мразь залезала только на треть. Сука! Зато сосед уже докапывал третью ямку, лишь периодически вытирая пот с лица краешком приподнятой полосатой майки. — Эй, мажор, хули ты танцуешь вокруг лопаты — это тебе не шест в стриптиз клубе! — подтрунивает Мир, видя, как несчастный мается с рабочим инструментом. — А тут не армия, если чё! — огрызается Вин, втыкая орудие рядом. — И я тебе в рабы не нанимался. Тебе надо, ты и копай. Блондин настроился ретироваться, только чтобы не видеть это сельское чмо. Но узрев ярый взгляд Мирослава, возражения отвалились сами собой. Хотя Сотников готов был рассмеяться на всю улицу, наблюдая за ссыкливостью залётного паренька. Значит, перевоспитать будет несложно. Зато дед Гришка периодически выходил за ворота, почёсывал бороду и с усмешкой про себя приговаривал: — Ну, Мирошка… Ну, молодец! Заставил-таки робить непутёвого. Работа была завершена практически к закату. Новый, крепкий забор красовался на всю улицу, радуя хозяйский глаз. Только Громову совсем не до радостей: грязный, мокрый, и до немоготы уставший, он сползает по штакетнику и оседает на траву, обхватив слипшиеся локоны густых волос земельно-чёрными руками с образовавшимися мозолями: — Это каторга! Лучше сдохнуть, чем так мучаться! — Ты чё расселся. Чай не на пикнике… — солдатик уже поставил инструменты обратно в сарай, посмотрев на горемыку с чувством выполненного долга. — Пошли отведу тебя в одно место… — Куда? — Вин испуганно поднимает глаза на соседа. — Если ещё что-то копать, то сразу убей. У меня нет сил. — Эх, ты, слабак! — кольнул беззлобной иронией Мир, с некой жалостью оценив мальчишку зелёным сочувствующим взглядом. — Отмываться, говорю, пошли. Я тебе покажу наш элитный душ. Конечно, Вианор и не ждал, что увидит душевую кабину с гидромассажем, телевизором и сенсорной панелью, но то, что предстало пред его глазами повергло парня в полный шокец. В огороде стоял досчатый «сортир», но только с чёрной огромной бочкой на крыше. — Это что ещё за космический корабль из прошлого века? — у Вина подступает неконтролируемый кашель от сего ужаса. — Это больше похоже на дверь в преисподнюю, чем на душ. — Я ж говорю, это наша сельская джакузя. Но чур, я первый, — Мирослав отодвигает мажора в сторону и заходит внутрь, противно скрипнув деревянной дверью со щелями. — Потом ты ополоснёшься. — Я не стану в этом свинарнике мыться, — ворчит, усаживаясь неподалёку на чурбан. — Не хватало мне заразу какую-нибудь подхватить. — Твои проблемы, — насмешливо доносится из душа. — Не хочешь мыться, спи грязный. Но будешь спать в сарае. Со свиньями. — Эй? — после минутного молчания Вин насмелился завести разговор, лишь изредка поглядывая на дверь душевой, сквозь узкие щели которой мелькала обнажённая фигура трудяги. — Мирослав, кажется… да? А почему ты живёшь в этой дыре? Чё б тебе в город не перебраться? — Тебе этого не понять, мажор, — сосед перекрывает воду. — Есть вещи, которые не купишь за деньги. — Да брось… За деньги можно купить всё! Мож договоримся? — О чём? — Давай, ты от меня отвалишь, и будешь заниматься своими делами. Представь, что меня нет. А я тебе заплачу. Сколько скажешь. Назови сумму. — Заплатишь, говоришь? — Мир выныривает из душа, одетый в прежние вещи. — Интересное предложение, надо подумать. — А чё тут думать, — Вин подскакивает с места, включив режим распальцовки. — Косарь баксов и мы расходимся. Если мало, могу накинуть ещё косарь. Для такой дыры, это более, чем достаточно. — Ух, какой ты щедрый, однако, мажорка… На баксы перешёл, — Сотников лыбится, ковыряясь в ухе мизинцем руки. Вода попала. — А где ты их возьмёшь-то? Насколько мне известно, ты банкрот. Папочка всё отобрал, да? — Слышь, ты кто такой?! — Вианора немного закоротило и он откровенно начал наезжать на парня, чем допустил непростительную ошибку. — Ты чё о себе возомнил? Вернусь в город, а потом снова заеду сюда. Но только уже не один, а с пацанами. И вашу сраную деревню сравняют с землёй. И тебя закопают. Терпение Сотникова лопнуло. Он хватает блондина за грудки и отрывает его от земли на несколько сантиметров, спокойно прошипев ему в лицо: — А ты рискни, патлатый! Дохуя вас таких было. Как видишь, деревня живёт и радуется. А ещё раз откроешь свой наманикюренный рот в подобном тоне, я тебя в нужнике утоплю. Тебе ясно? Ясно, спрашиваю?! — грубо, громко, тряхнув его в воздухе словно детскую погремушку. — Я-ясно! — сдавленно просипел перепуганный Вин, пытаясь вырваться из чужих ручищ. — А теперь бегом мыть жопу и спать! Завтра дел дофига, — пальцы разжались. Посвящение в сельские жители пройдено почти успешно. Пока горожанин пытался ополоснуться в местной «элитной джакузе», Мир стоял неподалёку, выслушивая летящие из деревянной кабинки маты с частотой автоматной очереди. Помыться-то, помылся… Но его трёхэтажные красочные признания в «любви» деревне Липовке, скорее всего, слышала вся улица.

***

Первую ночь Вианор практически не сомкнул глаз. Болело всё, что в принципе могло болеть. Ещё эти жуткие мозоли от лопаты зудели, как будто он дрочил несколько дней подряд без передышки. Всё, чего сейчас хотелось — бежать! Бежать на все четыре стороны, не оглядываясь… Главное, подальше от этого мухосранска, но больше всего от упоротого неадеквата соседа. С ним лучше вообще не связываться. Он псих конченый. Ему походу в армии из гранатомёта попали в голову. Вин еле-еле продрал глаза и понял — на дворе белый день. В воздухе стояла увесистая дымка свежеиспечённых оладьев. А из кухни доносились голоса в созвучии лязганья посуды. Парень спустил ноги с кровати, и готов был расплакаться… Он так надеялся, что пребывание в захолустье ничто иное, как кошмарный и совершенно невозможный сон. Но немного отойдя от дрёмы, понял — он по прежнему в ссылке без права на амнистию и помилование. Не хватало колючей проволоки и ребят с автоматами. С сонным видом он вышел на кухню, обратив на себя внимание всех присутствующих. И сон улетучился к херам, когда наткнулся на взгляд сидящего за столом Мирослава. — Долго спишь, мажор! — наворачивая борщ, Сотников кидает порицательный взгляд во взлохмаченного блондина. — Я уже кучу работы переделал, пока ты дрых. — Я рад за тебя! — хриплым недовольным тоном пробубнил Вианор, усаживаясь за стол напротив «доброжелательного» соседа, которого он меньше всего хотел сегодня видеть в радиусе километра. — И тебе недоброе утро. — Ой, внуча проснулся, — обрадовалась баба Стеша, ставя тарелку с парящим супом на стол. Молодой Наследник семьи Громовых, то и дело поглядывал на высокого и плечистого соседа с некой опаской, ведь хрен знает, чё от такого громилы неадекватного можно ожидать в следующий момент. Сидит ещё в своей полосатой майке… как матрос из-под матраса — всклокоченный весь. Ёршик от унитаза в квартире, и тот поприличнее выглядит. И потом от него несёт — аж бесит до судорог. Было очевидно, что он был в хороших отношениях с его дедом и бабкой. И это выбешивало ещё больше, ровно, как и странная красная жижа в тарелке, именуемая борщом с отвратительным запахом кислой тошнотворной капусты. — Я давеча забыл у тебя спросить, как съездил в город? — спросил дед Гришка, когда все наконец-то собрались за столом. — Уже все документы сделал на дом? — Да, но нужно будет сделать кое-какие правки, — коротко ответил Мирослав, громко зачерпывая ложкой свежий, горячий борщец. — Плохо, что ты теперь совсем один… — вздохнул пожилой мужчина. — Жалко твою бабку Глафиру… Надо бы помянуть. — Глашу жалко, — всунула свой нос баба Стеша, помахав ложкой, — только чего это ты, старый, такое говоришь! Разве он один? А мы? Мироша нам всегда был, как родной, а теперь их у нас двое. Вдвойне подмога будет. — Ага, это уж точно! — крякнул дед Гришка и покосился в сторону Вина. — Подмога-то подмога, как говна от носорога. — А я сюда и не стремился, — запротестовал мажор. — И во внуки тоже не напрашивался. — Цыц, бесноватый! — дед бахнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Я тебе не отец, чикаться не буду! Поговори мне ещё… Ешь, давай, молча! Парнишка сузил глаза и посмотрел сначала на деда, а потом на Мирослава остервенелым вепрем. Тот спокойно поглощал еду из своей тарелки, даже не дрогнув ни одной мышцей на лице. — Чем будешь сегодня заниматься, Мироша? Подикась на рыбалку собрался? — дед перебросил свой взгляд на молодого соседа. — Пока не планировал. А что? — Мирослав легонько улыбнулся, наворачивая третий кусок свежей ароматной каральки из русской печи. Он сразу смикитил: дед Гришка опять что-то мутит. У старика, это как по учебнику — если ему что-то нужно, он никогда не скажет прямо. Начнёт со сто пятого километра: будет ходить вокруг да около, пока сам не догадаешься. — Просто я спину потянул, а тут такая оказия… — и демонстративно кряхтит, выпячивая грудь. — Дед Гриш, что надо-то? Говори, коли начал. — У меня там небольшая горка прошлогодних чурбанов поднакопилась, надо бы переколоть на дровишки. — Ну, раз надо, помогу. Какой вопрос. — Ох, спасибо, Мирошенька! — лицо деда Гришки растянулось в довольной улыбке. — А наш внучок бестолковый тебе поможет. — Я?! — Вин захлопал своими длинными ресницами и уставился на деда, беспрерывно ковыряясь ложкой в тарелке. — Извини, Винор… У нас казино нету, и дискотек тоже… — подхватил воспитательную беседу Мир. — Так что, мы тут работаем, а не яйцами трясём. — Сколько можно повторять, Я… Ви-А-Нор! — зубы мажорика стиснулись в остервенении. — И суп ваш дерьмо редкостное! Блондин небрежно откинул ложку и вылетел из-за стола, скрывшись за дверью. — Ничё, ничё, — старик в спокойной форме покачал рукой. — Денёк-другой повыкобенивается, а потом всё жрать будет. А то, ишь ты, привыкли в своих городах в рестарантах жрать непойми што. Избаловали его совсем мать с отцом. Ох, избаловали! — Ничё, обратно переизбалуем! — по-армейски отрезал Мир, запивая борщ молоком.

***

После сытного обеда дед Гришка повёл Мирослава к рабочему месту, а Вианор ждал на улице. Он стоял наподалёку от собачьей будки и жаловался Буяну на «тупую затею своих предков, которые отправили его в ссылку на исправительные работы». Пёс слушал недолго. А когда мохнатого это основательно притомило он широко облизнулся, обоссал край своего жилища, матерно проскулил и завалился обратно в свои досчатые хоромы. — Пошли работать, белоснежка! — Мирослав прошагал мимо, попутно хватая орудие труда — колун. — Щас дровишек с тобой порубаем. Возражать или что-то говорить в свою защиту было бесполезно. Участь Вианора предрешена. Ещё в городе. Отцом. И от этого зависела его дальнейшая судьба, а также, хата, машина и пластиковая карта с внушительным счётом. Ради все этого можно и потерпеть. И, о, да! Как и ожидалось! Какая ирония! Небольшая кучка оказалась настоящей горой. Это были части огромных, некогда могучих стволов деревьев, и вся эта масса теперь подлежала переработке в дрова для растопки дома и бани. Дед Гришка быстренько ретировался, сославшись на неотложную работу в сарае. Хитрющий старикан… Всегда так делает. Парни остались одни. — Ну, что? Колуном орудовать умеешь? — Мирослав усмехнулся, стягивая с себя майку. — Колуном?! — Вин так удивился, словно услышал это слово впервые. Он с изумлением смотрел на мощный, оголённый торс соседа и не мог оторвать удивлённый взгляд. Кубики пресса, чётко очерченная грудь, плавные линии, подчёркивающие стройность тела — всё это вызывало двоякие ощущения: от страха, до восхищения. Сильные, мощные руки, на которых играли мышцы, придавали образу особую выразительность и фактуру. Не то, чтобы мажора привлекло тело соседа, просто до сегодняшнего дня он и подумать не мог, что в таком захолустье могут жить столь литые, и чего греха таить, весьма красивые парни. В понимании Вианора — пацаны из села — это забитые неказистые дрищи. А тут… Как говориться, есть чему позавидовать, ибо сам мажорик столь могучей фигурой похвастаться не мог. — Ладно, не парься. А то вижу завис совсем, — усмехнулся Мирослав, замахиваясь колуном, который со свистом летит вниз и разрубает толстую чурку. — Будешь носить готовые дрова к сараю. Справишься поди? Близко не подходи, а то неровен час… Очередной мощный удар орудия по дереву привёл Громика в чувства. «Зверюга, блять!» — промелькнуло в голове у парня, глядя на то, как его сосед ловко орудует колуном. Такого явно на понт не возьмёшь и вряд ли чем напугаешь. Работа кипела, гора поленьев росла с такой скоростью, что Вин едва успевал её разгрести. Он только и делал, что подхватывал готовые дровишки и тащил их под сарай. Пот лился рекой до самых трусов, но мажор держался молодцом. Надо было всеми силами показать свою работоспособность, ведь на кону стояло слишком многое — привычная красивая жизнь. Но как бы Вианор ни старался, к концу дня был вымотан до предела, словно его пропустили через мясорубку. Последнюю партию поленьев ему даже Мирослав помог донести, ибо у того язык лежал на плече. — Устал? — с доброй усмешкой спросил Мир, заметив, как парень обессиленно опускается на скамейку. — Нисколько! — бодро ответил Вин, хотя всё его существо кричало о помощи и вырисовывало слезами огромные буквы «SOS». Он мученически выпрямился, стараясь изобразить на лице лукавую улыбку. Но, если честно, хотелось завыть от этого сельского кошмара. — Ничего, скоро привыкнешь! «Не собираюсь я ни к чему привыкать, и вообще не собираюсь оставаться в этой дыре навечно!» — хотел было выпалить Вин в ответ своему наглому простачку-соседу, но слова застряли в горле словно вбитый в доску гвоздь, когда тот посмотрел на него исподлобья: — Тебе ещё здесь понравится, вот увидишь. Уезжать не захочешь. — Да скорей бы… — буркнул в сторону мажор. Мирослав подошёл к огромной бочке, наполненной водой для полива огорода дедом Гришкой. Склонился и окунул туда голову до самых плеч, резко выпрямившись. Вода веером разлетелась по сторонам. Будто делал это демонстративно, выставляя напоказ свою крутость и груду мышц. В какой-то момент Сотников уловил на себе взгляд Вианора… Тот прицельно на него пялился, прикусывая уголок нижней губы. — Ну, как, ребятки, тут дела? Внезапно раздавшийся голос появившегося деда Гришки заставил вздрогнуть и прервал странное переглядывание. Вин опустил голову и больше не смотрел на Мирослава, но ощущал, как тот теперь обстреливает его своими зелёными пуговками. В уши хлынула кровь, превратив их в алые горячие поджаренные ломтики помидоров: «Вот, зачем он щас на меня так пристально зыркает?» — мысленно прострочил городской, готовый зарыть себя в землю. — «Что у него в башке?». — Работа сделана, дед! — по солдатски отрапортовал Мир, напоследок смахнув с себя потёки воды. Остаток дня вся честная компания наводила порядки за оградой, подгребая сухую траву. Вианору досталась самая ответственная работа — собирать кучки в мешки и на пару с соседом грузить в телегу. Листвы наелся досыта, как и мошкары. Но в этот раз Вин старался больше не проявлять по отношению к Мирославу визуальный интерес. Ещё подумает всякое «неправильное». Тогда точно утопит в нужнике. От этого дебила можно всего ожидать.

***

За ужином Вин почти не притронулся к еде. Дело было не во вкусе — баба Стеша постаралась на славу — жаркое получилось отменным. Просто усталость навалилась так сильно, что даже самая аппетитная еда казалась невыносимой. А челюсть не соглашалась работать самостоятельно. — Винорчик, ты кудась? — обеспокоенно спросила баба Стеша, заметив, как внук шатко встает из-за стола. — Не понравилась картошка? Ты ж сёдня почитай голодный весь день. — Нет, всё хорошо, — тихо ответил парень, стараясь улыбнуться пожилой женщине едва натянутой линией губ. — Я просто… очень спать хочу. Спасибо вам большое за ужин. — Во, уже слово «спасибо» выучил, — подкольнул Мироха, наворачивая очередной кусок. — Труд-то на пользу пошёл. Не глядя ни на кого, блондин направился к выходу из кухни. Он всем своим существом чувствовал, как на него устремлен взгляд Мирослава, и это лишь усиливало его желание поскорее уйти. Скрыться. Исчезнуть. Испариться и скомпилироваться где-нибудь в ночном клубе города. А пацаны, наверно, щас там тусят от души… А он ТУТ… В этой сраной дыре завис на веки вечные и вынужден терпеть моральное и физическое унижение своего «со-всех-сторон-блять-положительного-соседа». Сука! Бесит! — Совсем бедного ребёнка замордовали! — возмутилась баба Глаша, покачав головой. — Ничего, — протянул дед Гришка. — Сделаем из него человека. Правда, Мирошенька…? Что ответил молодой сосед, Вин уже не услышал. Он рухнул на старую панцирную кровать в соседней комнате и почти мгновенно провалился в глубокий, безмятежный сон.

***

Если бы Вианор завёл личный дневник, куда вписывал очерки про каждодневные приключения в Липовке, то история примерно выглядела бы так:

День третий.

Я готов выть волком на луну, ворочаясь на этой сраной скрипучей раскладушке, и слушая несносный храп деда из соседней комнаты. Трактор грёбаный. Ни подушка на башке, ни пальцы в ушах не помогали. Днём пололи картошку. Чуть не умер от жары, недосыпа и жажды.

День четвёртый.

Недоброе утро наступило внезапно. А точнее — ровно в шесть. Разбудил дед Гришка, заставив одеться поплотнее, чтобы не сожрали комары. Видите ли ему срочно приспичило поехать в лес со сранья: надо нарубить жердей для огорода. Возражения не принимались. Поэтому, укутавшись в дедовский комбинезон, а я зевал, сидя в люльке старенького дребезжащего ИЖ-ака, периодически сплёвывая залетающих в рот насекомых. Проклял всё. Особенно, когда наступил в муравейник. А потом полдня вылавливал насекомых из трусов.

День пятый.

Ходили с Миром на рыбалку. Утопил удочку. Полез доставать. Утопил дедов сапог. Завяз. Промок до нитки. Готов был собственноручно утопиться сам. Это пиздец!

День шестой.

Жутко хочется пива и оказаться за рулём своей тачки. Но ещё больше хочется трахаться. Стояк не прекращается уже который день. Подрочить не получалось. Постоянно мешают и дёргают. Следующей ночью приснился эротический сон. Утром проснулся и понял, что кончил в трусы. Пришлось идти под уличный душ. Мрак!

День седьмой.

Играли с Мирославом в карты на пеньке у дома на желания. Проиграл десять раз подряд. Мирохе ничего не пришло в голову, как заставить меня подоить корову. Долго настраивался, пытаясь примоститься с ведром. Когда меня скотинка лягнула, я понял — это бык. Корову Зорьку я всё-таки нашёл. А чё, прикольно подёргать её за титьки. Поржали. Выпил свежего молока. Стошнило.

День восьмой.

Снова огрёбся от Мира за лень. Поэтому сразу захотел огрести картошку. А потом с бабой Стешей собирали яблоки с веток. Упал с дерева в куст можжевельника. Поцарапал бок и сломал георгины. Огрёбся от бабули за цветы. Попросил у деда прокатиться на мотоцикле. Врезался в штакетник. Огрёбся от деда. Вечером с бабушкой варили компот и делали варенье. Объелся, аж плохо. Два часа проторчал в сортире. А вечером с соседом красили забор. Похвалил. Сказал, что большой молодец! Вроде, поладили. Но на покрашенную лавку мне садиться не стоило. Брюки за 1500 баксов ушли бабуле на тряпки. Элитные такие салфетки получились от «Guссi».

День девятый.

Полдня строили с дедом курятник. Баба Стеша попросила попутно собрать яйца, но я нарвался на жёсткую оппозицию. Петух явно был против налоговых сборов, предъявив мне за рэкет — применил крупнокалиберное — клюнул в зад. Яйца я собрал. Но чуть не лишился своих. Вечером ходили с Миром за огород на речку купаться. Наблюдал за тем, как после заплыва сосед прикольно выжимал трусы, стоя на мостках абсолютно голый — странный ритуал. Хотя задница у него, ебать, зачётная! Про последнее я вообще не понимал, зачем думал. Наверное, по-прежнему хотелось трахаться. Словил нехилый стояк, поэтому свои мокрые после купания боксеры выжимать не стал. Ночью пытался по-тихому вздрочнуть. Получилось с трудом. Испачкал в сперме волосы.

День десятый.

Встал ни свет, ни заря. (Ебать, я уже заговорил по-деревенски). Принял прохладный душ в огородной «джакузе». Возникло желание покормить кур. Вновь получил пизды от петуха. Желание кормить кур тут же отпало. Вечером косили с дедом траву. Сломал косу. Запнулся, упал в крапиву. Всё чешется. Мирослав уехал в город, чтобы переделать некоторые бумаги по наследству. Как-то тоскливо без него стало. Ждал весь вечер, когда приедет. Думал, вместе с ним сходить на речку… Не дождался. Нарубался бабушкиных блинов с вареньем и чаем. Уснул.

День одиннадцатый.

Собственноручно поливал грядки из шланга. Облился с ног до головы. Дед просил покормить кур и собаку Буяна. Покормил: курам отнёс кости от супа, собаке насыпал пшена. Но когда пёс посмотрел на меня охреневшими глазами, стало понятным, что в этой схеме допущен прокол. Точно. Воды забыл ему налить в чашку. Ждал Мирослава весь вечер, но тот так и не вернулся из города. Скучно стало совсем. В дедовских запасниках нашёл книгу — старый советский детектив. Увлечённо читал до полуночи. Классный сюжет, однако. Завтра дочитаю.

***

День двенадцатый.

Раннее утро встретило вчерашнего непокорного мажорика приятной таинственной прохладой, пробивавшейся сквозь открытое окно спальни. Встретило тишиной… Такой особенной, ни на что не похожей… не городской. Какой-то совсем нетронутой и чистой. Вианор сладко потянулся. Надел шорты и футболку, на босые ноги набросил сланцы, привезённые с очередного курорта, и неспешно вышел из дома, погрузившись в утреннюю свежесть. Дед Гришка и баба Стеша, наверное, ещё спали, да Буян из будки не показывал своего носа. Единственный, кто подавал признаки жизни, это неугомонный петух Митька (дед назвал), который горланил свои хриплые серенады с пяти утра. Вин открыл калитку в огород, огляделся и глубоко вдохнул носом запах влажной травы — как же обалденно пахнет. Рассветом пахнет. И спокойствием. Неспешным шагом парень прошёл через ряды картошки и спустился к небольшой речухе, куда они приходили с Мирославом купаться. Такого в городе не точно встретишь: сочная трава с капельками росы, деревья, застывшие в задумчивой позе и туман, окутавший тихую водную гладь, отразившую первые лучи предрассветного солнца. А где-то вдали раздавался раскатистый треск неугомонного дятла. — Блин, и всё-таки здесь офигенно! — окидывая синими глазами сельские просторы, искренне восхитился мажор природной красотой. — Чё ж я раньше этого не понимал?! Впервые перед ним открылся совершенно иной мир. Как будто нырнул в другое измерение. Изуродованное нескончаемыми тусовками юное сознание разучилось видеть прекрасное в обычном. Алкоголь, пьяные девочки, бары и громкая музыка напрочь извратили мозг. А здесь совершенно всё другое: воздух, ветер, запахи… И эта тихая река в туманной дымке слоистого покрывала дышала свежестью, переливаясь в искрах восходящего багрового диска, показавшегося из-за горизонта. Просто сказочно. Подсознание явно начало процесс перезагрузки. Почему-то всё это величие природы напомнило Вину сцену из «Лебединого озера». Ещё немного и из-за деревьев выплывет стайка белых лебедей, чтобы выполнить свой дивный танец любви. «Лебединое озеро» Вин увидел лет в семь, когда мама впервые его привела в театр. Его всё так поразило, что он просто стал одержим балетом. Вину так же хотелось танцевать и парить над сценой, как все те балерины и солисты балета. Мама записала его в балетную студию тайком от отца, где он занимался танцами… Недолго. А потом… Потом был разговор на семейном совете, где строгий батька решил, что наследнику семьи Громовых не пристало ногами дрыгать в узких панталонах — бизнес-партнёры не поймут. На смех поставят. Лучше заняться более полезным делом. Пойти по следам бати. Школа закончена с отличием. Престижный университет… А потом новые знакомства, друзья, вечеринки, ночные клубы… И всё понеслось по накатанной вниз, где Вианор попросту затерялся, даже не осознавая главного — настоящую, живую красоту не купишь ни за какие деньги. Так вот, про что говорил Мирослав! Вин тяжело вздохнул: а если бы он ослушался отца и продолжил заниматься тем, чем ему когда-то нравилось — танцами. Как бы сложилась его судьба? Возможно, он не был элитой, благодаря папочке, не имел дорогих тачек и всего того, что у него есть. Не был тем, кем он является сейчас. Но разве дело во всех этих золотых фантиках? Нет. Есть вещи, которые не подвластны городской жизни и социальному статусу. Это свобода. Повинуясь какому-то минутному порыву, Вин сбросил сланцы, стянул футболку, откинув её на траву и вышел на небольшой мостик, нависший над водой, словно авансцена большого театра. Шаг. Ещё шаг. Поворот. Рука грациозно подалась наверх и так же плавно опустилась вниз. Ещё шаг. Тело словно струна. Голова запрокидывается назад, подчёркивая чувственность движений. Вианор закрывает глаза и буквально проваливается в прошлое… Он отчётливо слышит звуки музыки, стараясь следовать её энергии и зову: подаётся вперёд и совершает тройной тулуп в воздухе, опускаясь на носочки. Томный взгляд следует за изящными пальцами и скрывается под длинными ресницами. Медленный, сконыентрированный выдох… разомкнутые губы. Музыка начинает звучать ещё громче. Вианор настолько увлёкся хореографией на фоне предрассветной тишины, что даже не заметил, как неподалёку от него стоял Мирослав с полотенцем на шее, и с открытым ртом наблюдал за этой картиной: — Етитские кочерыжки! Каждое утро Мир начинал с водных процедур. Но ему даже и в голову не могло прийти, что именно сегодняшнее утро станет для него огромным сюрпризом в лице холёного выпендрыша с признаками перевоспитания. Движения городского парнишки были красивыми плавными, грациозными… Взмахи рук и ног, тело словно у прекрасной птицы… Мирослав никогда такого не видел… разве что по телевизору. Челюсть отваливалась сама собой и скоро окажется на земле. И теперь Мирослав посмотрел на мажора совсем с другой стороны — на настоящего — светлого и чистого. Сделав ещё несколько движений, Вин остановился. Почувствовал чужое присутствие кожей. Его взор встретился с охреневшими глазами Мирослава и лицо мгновенно налилось розовым окрасом. Громов был несчадно рад видеть своего соседа, но только не сейчас. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не моргая — в воздухе сгущалась лютая неловкость. Блондин схватил футболку, нервно засунул ноги в тапки и поспешил скрыться с глаз долой, стараясь поскорее проскочить участок тропы, на которой истуканом застыл Мирослав. — Вин…? — Что? — блондин на мгновение остановился. — Это было… Это… — начал говорить он, но был перебит: — Было что? — парнишка сузил свои сапфировые глаза, готовясь услышать увесистую порцию чёрного сарказма и издёвок. — Хочешь позлорадствовать? Ну, давай, продолжай: мажор, выскочка, танцующая девочка… Я в детстве от отца всего этого наслушался. Продолжай, не стесняйся! Мне не привыкать! — Вин, я не… — Мне всё равно! — Громов фыркает в ответ. Больше не проронив ни слова, он быстрым шагом направился к дому своих пожилых родственников, оставив Мирослава в полном недоумении. Если не сказать — ахуе!

***

Все последующие дни блондин нарочито избегал соседа: ходил окольными путями, прятался и старался не попадаться ему на глаза. Словно тот увидел то, чего не должен был увидеть никогда в жизни. А ведь это был просто временный порыв, сахарные воспоминания из далёкого детства — даже в солнечном сплетении приятно, но тоскливо зажгло. Только сам Мирослав не понимал, что он сделал не так. Ему хотелось поговорить с парнем и расставить все точки над «i»… выяснить в конце концов, что происходит. Разговор наметился как-то сам собой в один из вечеров. Спасибо Бабе Стеше — она напекла пирожков с капустой и пригласила Мирослава на вечерние семейные посиделки. Но Вианора он так и не застал дома. На вопрос: «А где ваш внук?», бабушка ответила: «Он сёдня ни с кем не гутарит. К речке пошёл. Сказал, что хочет побыть один! Веди его домой, Мирошка, чай пить будем!». Мир даже не дослушал старушку, а вылетел на улицу словно петарда в новогоднюю ночь. Ноги шуршали по траве и спринтерски преодолевали огород, стараясь быстрее добраться до реки. Мажорик сидел на мостках, свесив ноги к воде. И судя по его вздрагивающим плечам, он явно сдержанно плакал. — Вин…? — голос Сотникова звучал тихо, но глубоко и сочувственно. Парень стоял на берегу, хотя ближе подходить не насмеливался. Не знал, с чего начать разговор. — Пришёл поржать, да? — мажор кратко посмотрел через плечо, стараясь прятать свои красные глаза. — Давай, начинай, хуле… — Что происходит? Почему ты себя так странно ведёшь? — Мир сделал шаг, скрипнув доскою под ногами. — Почему ты от меня скрываешься? — Тебе показалось! — блондин громко шмыгает носом, вытирает лицо изгибом руки и встаёт на ноги, пытаясь снова испариться. Но мёртвая хватка Сотникова за предплечье резко его тормозит: — Нет, не показалось! — железным тоном в лицо. — Я не дурак, и всё вижу. Это из-за того, что я увидел, как ты танцевал? — Пожалуйста, давай не будем об этом, — Вин отворачивает взгляд. — Я больше всего боялся, что это кто-нибудь увидит… — Но, почему? — у Мира внутри сворачивался ком. — Мне очень понравилось. У меня просто нет слов, как это красиво! — Красиво, говоришь? — мажор сверкнул самоиронией и слезами. — Вот только отец так никогда не считал. Он у меня строгих нравов. Я ведь в танцевальную школу пошёл в тайне от него, потому что мечтал был танцором. А когда он узнал об этом, они с мамой чуть не развелись. Дома был скандал. Помню, как он кричал ей — «Сын крупного акционера не может плясать на сцене в панталонах. В противном случае, он мне не сын!». Для него бизнес, дороже меня. Всегда так было… До сих пор помню его звериные глаза. С тех пор я боялся вообще заикаться про балет и танцы. Мне отец с детства вбивал — быть танцором при нашем статусе — это равносильно тому, что быть пидарасом, которого все имеют. И добавил: «Если узнаю хоть от кого-то про твои танцы, лишу всего и вычеркну из наследства!». Типа, мы Громовы и должны беречь репутацию. Вианор, едва истерику, пятится назад и оступается, начиная падаль взад себя. Ещё секунда и он окажется в реке. Но Мир быстро среагировал: резко хватает блондина за руку и одним движением прижимает его к себе так крепко, словно этот человек для него самое ценное, что есть на свете. Испуганный белокурый парнишка неосознанно приклеивается к крепкой груди соседа, вцепившись в него руками. Наступает молчание… Только отяжелевшее дыхание Вианора и громкий стук сердец, заглушающий окружающие звуки. Их глаза встречаются на опасном, критически-минимальном расстоянии, а пальцы Мирослава непроизвольно сгребают футболку на спине испуганного мальчика напротив, издавшего томный сладостный вдох. — Тише-тише! — еле слышно и тепло прошептали соседские губы. — Успокойся, хорошо? Я не твой отец. Считай, что этот танец был только для меня одного. — Тебе правда понравилось? — сквозь давящий слёзный ком. — Ты даже не представляешь, насколько… Я очарован. Тобой. Мир буквально впал в какую-то необъяснимую прострацию, пытаясь рассмотреть прекрасное заплаканное личико Вианора. Только сейчас, будучи прижатыми друг к другу, он смог разглядеть в городском мальчишке нечто завораживающее, прекрасное и отвратительно желанное. Дыхание дрогнуло. Эти синие, глядящие на него глаза в обрамлении слёз — чарующее бездонное небо. Эти пухлые губы — сладкие вишни в райском саду. Как же хотелось их испробовать на вкус, и насладиться ароматом их спелости. Мирослав не понимает, что с ним происходит… Голова отлетает напрочь и сознание будто проваливается в пустоту. Секунда… Две… Три… И губы брюнета касаются уст Вианора, бережно и нежно целуя. Словно лёгкие бабочки вкушают мякоть и нектар с распустившегося цветка. Блондин в мгновение расслабляется: издаёт тихий трепетный полустон, позволяя прижать себя сильнее. Какой же он хрупкий, уточнённый, невесомый и такой… совсем беззащитный. Но это длилось мгновения. Ладони мажора тут же упираются в грудь крепкого парня и силой его отталкивают: — Прости, я не могу! Я не должен был…! Это всё неправильно! Я этого не хотел… Глаза Вианора заполняются влагой, блеснув на длинный ресницах прозрачным хрусталём: — Мироша, миленький, зачем ты это сделал?! — с трудом сдерживая истерику, он срывается с места, растворяясь в глубинах дворовых построек. Мир смотрел ему в след и корил себя за временный, наиглупейший порыв. Только, вот сердце в грудине уже не могло остановить свой бешенный ритм. Оно было разорвано в клочья.

***

Мирослав не всегда был таким. Правильней сказать — НЕ таким. Сколько себя помнил, он до армейки слыл первым парнем на селе, и девки буквально ходили за ним табунами. Проходу не давали. Он помнил, как однажды начал тайком встречаться с Ленкой с соседней улицы — красивая, светловолосая… простая девчонка. Злопыхательницы это просто так не оставили. Спустя месяца романтических отношений, Ленку нашли утопленной в реке. Как потом выяснилось, это дело рук отбитой девчачьей компашки, которые решили её отвадить от Мирослава, мол: «Ты чего, одна такая умная, тварь?! В койку к нему сразу прыгнула, да?! Мирослав наш, сучка!», но не рассчитали силы… Ленка плюхнулась в реку практически в бессознательном состоянии, а плавать не умела. Наглоталась воды. С тех самых пор Мирослав дал себе завет — больше никаких сельских шашней с местными. Лучше одному, чем потом корить себя за очередную беду. И этот психологический блок остался с ним по сей день, не давая возможности завести нормальные, правильные отношения. Но за несколько дней до ухода в армию, случилось то, чего в принципе быть не должно. Но случилось. Сидели с друзьями у Мира дома. Выпивали. Перед службой хотелось как следует оторваться, чтобы остались хорошие воспоминания о родной сторонке. Всё-таки на два года уходит. Бывший одноклассник Витька напился быстрее всех. Успел прорыгаться и завалился на хозяйский разложенный диван. Все его считали странноватым, поскольку он не особо был разговорчив, а больше молчал. Бесспорно, парень красивый, высокий, стройный, но почему-то не слыл популярностью среди местных девчонок. Они считали его додиком — маменькиным сынком. И под утро, когда все уже разошлись в полутрупном состоянии, Мир завалился на тот же диван, совершенно забыв про спящего гостя. Но через некоторые время проснулся от странных ощущений. Он открыл глаза и вначале подумал, что ему это снится — склонившись над ним, и расстегнув ремень, ему отсасывал Витёк. — Ты что творишь? — пыхнул злобой тогда Мирослав. — Тише, Мирошенька, тише! — успокаивал парнишка, продолжая свои любовные утехи. — Ты скоро в армию уйдёшь, а у тебя давно не было после Ленки. Я же знаю, что ты хочешь этого. А ты мне всегда нравился. Прости, Мирошенька, я признаюсь тебе — я гей. А ты такой красивый, сексуальный. Не могу удержаться. Давно мечтал с тобой переспать. Каждый раз, когда тебя вспоминал, я постоянно возбуждался. Так всё и случилось. «Да гори оно огнём» — поразмыслил ещё непротрезвевший будущий солдат, глядя на жаждущего мужской ласки одноклассника. А что он сейчас теряет. Витька прав — у него много лет не было нормального интима. А этот парнишка, в принципе, даже очень ничего — симпотный. Скинув одежду на пол, Сотников трахал кареглазого парня до самого утра, лишь слыша, как он страстно стонет, крепко оплетая его ногами. Кончал, и снова трахал. Но после четвёртого оргазма, Мироха выбился из сил и упал на спину, тяжело дыша… Хватит! — Тебе хоть понравилось? — бурно излившись себе на живот, и завалившись рядом, спросил Витёк. — Какой же ты был горячий, Мирош. — Вали-ка ты отсюда, Вить, пока нас никто не увидел вместе! Это была ошибка. И не дай бог, проболтаешься — урою! Миру было несносно стыдно за произошедшее, но с другой стороны, он вкусил какие-то совершенно новые необъяснимые порывы, которые разбудили в нём глубоко сидящего демона — мальчика с нетрадиционным багом. Признаться честно, Витёк был хорош в постели, и минет делал просто убойный. Но это всё неправильно. Хотя, учитывая положение вещей, выбирать особо не пришлось. Только со временем Мирослав поймёт, что близость с парнем ему открыла дверь в другое измерение, где однополый секс может быть жарче печи. И пока Сотников был в армейке, Витёк тайком уехал из деревни навсегда. По сей день о нём больше никто ничего не слышал. А ведь Мир хотел вернуться, и начать с ним тайно встречаться. Хотя бы ради удовольствия, ради охуенного секса. На душе появилась пустота вселенского масштаба. И эту пустоту в одно мгновение нарушил приезжий светловолосый мальчишка — Вин, заполнивший собой каждый уголок души, каждый миллиметр его одиноких мыслей, безответно блуждающих во тьме. Только в отличие от Витька, к Вианору невидимой нитью тянулось могучее сердце.

***

Сегодняшнюю ночь Мирослав не сомкнул глаз. Рад бы, но стоит прикрыть веки под ними всплывает образ городского негодяя с гладкой кожей, и этими… чувственными губами, отдающими сладостью его дорогого парфюма. В тот момент, когда он увидел прекрасное утончённое тело Вианора, внутри взорвалась граната, нашпигованная шрапнелью из вожделения: и все осколки прорвались куда-то внутрь, осев в области грудины. Он снова и снова прокручивал в своей голове этот танец истинного прекрасного лебедя, чью белоснежную кожу касались багровые лучи восходящего солнца, очерчивая тонкие линии его стройного стана. Пытается поставить на репит тот самый случайный, но медовый поцелуй, который снова разбудил спящий вулкан позабытых лейтмотивов. Как же это было вкусно! Рука подневольно ползёт вниз под лёгким покрывалом и упирается в давно напрягшийся член, который до беспредела оттягивал резинку трусов. Просил ласки. Изнывал от изнеможения. — Бля-ять! — на каком-то полугортанном выдохе шепчет парень, сжимая каменный ствол в массивной ладони через ткань белья. Мир сейчас бы отдал всё, чтобы снова погрузить свои губы в поцелуй с этим мальчиком и изучить каждый сантиметр фарфоровой кожи. Понимая, что финал маячит на периферии сознания, Мирослав откинул покрывало, скинул боксеры на пол и завершил свои влажные фантазии с громким протяжным стоном, выгибаясь в дугу… О подушку возле самого уха опали тёплые залпы спермы, а последние капли стекли на живот. — Вин…! Винни! Вианорчик! — улавливая остатки уплывающих ощущений, Мирослав вытирает пот со лба и устало растекается по постели. То, что он сейчас испытал было нечто особенное, сакральное, ни с чем несравнимое, ведь всё это время он думал только о нём — о Вианоре. Только думал ли мажорик о нём самом, Мирослав сомневался. Вин чётко дал понять — мужская любовь не для него и предательски отвергнул, свалив восвояси. Глубокий утренний сон разорвал стук входной двери в прихожей. Мир резко открыл глаза и быстро сообразил, что уснул в столь экстравагантной позе, даже не шелохнувшись за целую ночь. Усталость и нереально мощный оргазм, который он давно не испытывал, отключили его от жизненной энергии. Едва он успевает прикрыться покрывалом, как в комнату входит мажор: — Салют, Мироха! — а сам резко отводит глаза, боясь заострить внимание на мускулатуре Мирослава. — Ой, сорян, ты ещё спишь? Там это… короче… дед Гришка просил тебя зайти. Помощь нужна. Там без тебя никак. — Сколько сейчас времени? — хозяин стыдливо косится на утреннего гостя сквозь мелкий сонный прищур, проскользив от его смазливой мордашки к ровным стройным ногам, торчащих из-под коротких «блядских» шорт выше колен. В животе вспорхнули бабочки. — Вообще-то уже двенадцать, — Вианор неуверенно пожимает плечами, оглядев скромное, но уютное жилище соседа. — Мои старики закипишевали, типа тебя где-то нет. А ты обычно в шесть уже на речке купаешься. Вот, и послали меня к тебе узнать. Вдруг ты заболел. — Да не, всё хорошо, — широко зевает Мир, закидывая руки за голову. — Я просто до поздна читал, и уснул почти под утро, — отмазка, конечно, хорошая, но для первого раза вполне сгодится. Только стены неоспоримые свидетели того, каким чтивом тут занимался хозяин дома: рисовал в своей голове настоящий порно-роман, где главным героем был утренний визитёр всё в тех же синих облегающих бриджах и белой фирменной футболке. Только в мыслях он был без всего. — Что мне им сказать? — Скажи, буду минут через двадцать. Мажорик кивает и молча пытается покинуть одинокую обитель соседа. И не потому, что ему здесь некомфортно… А потому, что не хотел мысленно возвращаться во вчерашний день. Он сам практически не спал — переваривал. Он также, как и сосед в тишине ласкал себя. — Погоди, Вин… — голос Мирослава несвойственно вздрагивает. Волнение вперемешку с растерянностью зажимают в тески внутренних противоречий, но он должен кое-что сказать, пока они наедине. — Я это… Ты извини меня… — Если ты из-за вчерашнего случая у реки, то проехали. И давай больше не будем возвращаться к этому разговору. Ты хороший, добрый, но… Мы с тобой разные. — А-а, ну-ну, теперь понятно… — колко прыснул в сторону Мир, перевернувшись на бок. — Куда мне бедному сельскому парню до Вашего-то Величества. — Дело не в деньгах и статусе. Поверь. Дело совсем в другом. — Тогда в чём? — Давай, выдвигайся, мы с дедом ждём тебя во дворе. Мастерски съехав с темы, Вин захлопнул за собою дверь. А у Мира так отвратно закоробило изнутри и всё сжалось до критических пределов, что сердце вот-вот лопнет. Он потирает лицо руками, пытаясь мысленно отвесить себе пендель воскрешения, чтобы не думал про «всякое… неприличное». Резко подрывается с постели и тут же осознаёт — он снова возбуждён. «Вот же мать твою в кокошник» — уж что-что, а дрочка в утренние планы явно не входила — пусть подождёт хотя бы до вечера. Дёрнул же чёрт этого сучёныша припереться к нему домой и засветить свои ровные гладкие ножки, от которых, кажется, Мирослав начал постепенно слетать с катушек. Но сейчас нужно собрать волю в кулак и постараться держать самообладание. Не выдать истинных чувств! Да… Именно чувств, ибо Мирослав подневольно начал осознавать неизбежное — он втрескался в городского парнишку по самые огурцы. От любви до ненависти — один шаг. А от ненависти до любви — мгновения. Надо успокоиться. Срочно в холодный душ!

***

— Блин, опять на верхотуру лезть! Вы издеваетесь? — Вианор испытывал жесточайшее дежавю, глядя снизу вверх на крышу старой полуразвалившейся сарайки. — И мне туда обязательно заползать? — Крыша сама себя не сделает, — подтрунивает Мир, засовывая за ремень железный молоток. — Ты высоты, что ли боишься? Трусишка. — У меня голова кружится, — у Громова подступает к горлу необратимое чувство тошноты. Акрофобию никуда не денешь. — Ой-ой-ой, какие вы городские неженки… Меня щас вырвет. Мирослав продолжает стебаться над мажором неспроста. Если честно, то отворот-поворот со стороны блондина вызывает в нём обиду, и даже горьковатую перманентную злость. Если уж не суждено получить от белобрысого перца взаимность, пусть тогда получает супер-приз от деревенского качка в виде муштры и абьюза. Проще говоря: «Не хотишь любви холоп — получи лопатой в лоб!» Мирослав юрко вскарабкивается по лестнице ввысь. — А ты чего стоишь, глаза пучишь, внучка-белоручка? — голос деда Гриши за спиной вывел Вина из любования Мировской задницей, пока тот заползал на крышу сарайки. Странно, что мажорик сейчас заострил внимание на чьей-то мужской пятой точке. Но она ему начинает определённо нравиться. — Полезай, и ящик с гвоздями прихвати. Мирохе помощь твоя нужна. С меня-то работник уже никудышный. Залезать полдня буду, а потом три слезать. — Эй, белоснежка, давай залезай, здесь невысоко, — с крыши подначивает Мир, скидывая с себя футболку. Его калёный плечистый и немного вспотевший торс мгновенно облился ярким светом летнего палящего солнца, отразившись в стекающих каплях влаги. — Перестелим пару листов шифера и будет. Тут работы на полтора часа. Или ты уже обхезался? Признайся, струсил? — Ничего я не трусю! — Вианора закусило. Причём жёстко. Ещё немного и дым из ушей повалит серыми клубами. Будет тут ещё какая-то лимита деревенская стебаться над ним. Он Громов — сын своего отца, а значит, не должен упасть в грязь лицом: доказать, что не ссыкло. — Лезу. Не помня как, и перебрав в голове ворох трёхэтажных матов, Вин всё же оказывается на крыше двора. Ему не так страшно было на стрелке с пацанами с соседнего района, которые тыкали ему в харю пистолетом… А здесь, на этой проклятущей крыше, в этой сраной деревне, ебучем мухосранске он вынужден в буквальном смысле выживать, ползая по лопающемуся шиферу блядского сарая. — Давай, вон тот лист откинем, а вон тот, новый постелим, — Мир на цыпочках ступает по волнам настила, чтобы его не проломить. — Дед, Гриш…? Тут пора весь перестилать. Он весь худой. — Так, а на какие ши-ши? — машет снизу руками старик. — Щас шифер стоит баснословных денех, а у нас с бабкой сам знаешь, пенсия с гулькин хер! — Так у нас тут свой богатенький буратино есть, — сосед оттаскивает старый лист в сторонку. — У него попроси. — Да ну яво, — Гришка отмахивается. — Допросишься их. Чем богаче, тем жаднее. Ты смари на него, он ведь непривышный работать руками. — Да куплю я вам шифер! — подал голос Вианор, поднимаясь на трясущихся желейных ногах. — Сколько надо, столько и куплю. Только давайте как-то быстрее это дело закончим. Голова кружится. — Тьфу ты! — с матами плюётся старик и хромает в сторону дома. — Вырастили белоснежку балованную. Аж противно. — Давай, помоги мне его положить сверху, — Мирослав направляется к большому листу шифера, приготовив гвозди для крепления. — Обходи вокруг. Аккуратно. Только вон туда не ступай, там… И Мир не успевает договорить, как Вианор с грохотом проваливается вниз, скрываясь в глубине тёмного сарая: — Бляяять! — Вин, ты в порядке? — бросив лист, сосед испуганно сгибается над проломом, пытаясь различить неудавшегося строителя в клубах поднятой пыли. — Ты живой? — Живой, — кряхтя, выстанывает блондин и начинает громко кашлять. — Спина-а-а. Я, кажется, повредил спину. — Ща-ща, я спускаюсь. Потерпи. Если честно, Мирослав ни на шутку перепугался за мальчишку. Прошлая ненависть и стёб растворились за секунды. Ведь он мог запросто себе что-нибудь сломать, рухнув с трёхметровой высоты. А его красивое тело не должно пострадать. Благо внизу лежало немного сена, но буквально в нескольких сантиметрах от него валялась оторванная доска с торчащими кверху гвоздями. В таких случаях обычно говорят — «родился в рубашке». — Вин, Вин, Вин…! — Мир влетает в сарай, опадая перед парнем на колено. — Как ты? Ты цел? У тебя что-нибудь болит? — Спина… У меня сильно болит спина, — изнывающе стонет блондин, едва сдерживая проступающие слёзы. — Ногами шевелить можешь? Ты их чувствуешь? — Сотников сжимает пальцами чужие икры. — Вроде, да, — мажор медленно двигает обеими стопами. — Я их чувствую. — Я же говорил тебе, глупый, не надо ступать на старый шифер, провалишься, — сосед вытирает пот со лба и усаживается на пятую точку рядом, посмотрев наверх, откуда виднелось синее небо. — Да, уж… Дед Гриша точно не будет в восторге. — Да куплю я ему шиферу, сколько потребуется, только помоги мне встать. Мирослав аккуратно и нежно сгребает парнишку в свои сильные руки, стараясь не причинить ему дискомфорт. Бережно обхватывает за токую талию и потихоньку ведёт в сторону небольшой беседки, стремясь поскорее укрыть от палящего солнца. — Если идёшь, значит, позвоночник цел. Это хорошо. Дай посмотрю, что там, — усаживая Вина на досчатую скамью. — Вдруг у тебя там открытая рана, тогда надо обработать. Если, конечно, позволишь… — Валяй, — Вианор щерится от боли, но всё же допускает местного терминатора к своему торсу для первичного осмотра. Тут уж не до формальностей и озорства. Мир осторожно задирает футболку парня и дыхание мгновенно застревает в груди: у мальчишки просто нереально-красивая талия и бархатная кожа, к которой хочется прикоснуться. Губами. Но приходится сдерживать свои помыслы — этот красавчик настоящий заблудший ангел, случайно залетевший в Липовку по какому-то странному стечению обстоятельств, и сведший с ума одного местного Дон-Жуана. — Чё там? Кишки не видно? — Вианор обрывает соседа от любования. — Всё в порядке, у тебя просто ушиб, — Мирослав нехотя отходит в сторону, через великую силу сохраняя самообладание и холодность. А у самого внутри тарабанит дизельный мотор. — До завтра заживёт. — Эх вы, монтёры, херовы! Совсем доломали крышу-то, — причитал дед Гриша, войдя в сарай. — Где ж теперь шифер брать, шоб таку дырину-то залатать? — Да не волнуйтесь, дед Гриш, щас мы всё починим, у меня в запасе есть несколько листов нового. Я ещё в прошлом году покупал. Не пригодился.

***

Вианор старался меньше ворчать, а больше молчать. И работал, как швейцарские часы. От отдыха отказался, лишь последовав примеру неустанного работяги Мирослава: снял с себя футболку и не единого раза не пожаловался на боль. Просто был самим собой. Обычным. Простым. Словно вырос в сельской местности. От бывшего городского повесы не осталось и следа. Сотников периодически посматривал на него, пока тот отвлекался: очень хотелось тайком узреть его утончённую, и уже слегка загорелую фигуру. Вин выкладывался на все сто: он поднимал, тащил, укладывал — всё довёл до автоматизма. А после нескольких промахов и истерик в результате попадания молотка по пальцу золотой парень уже прекрасно забивал гвозди. К вечеру крыша сарая была полностью готова. — Ну, архаровцы, ну, молодцы! — чуть ли не выплясывая танец «Яблочко», ликовал дед Гришка. — Уважили старика. Починили, так починили. Век стоять будет. — А у нас с тобой классный тандем, не правда ли? — усаживаясь на лавку беседки рядом с Вином, Мирослав вытирает пот своей футболкой с мокрого тела. — Ты живой? — Да, я в порядке, — откинув затылок о досчатую стенку постройки, устало выдохнул блондин. — Щас бы принять горячую ванну и отрубиться. Задолбался немного. И спина всё ещё побаливает. — Ванна, шманна, это всё ваше — городское. А вот, баня — это по нашему! — Мирослав восторженно сжимает кулак. — Баня? — один глаз мажора приоткрылся в неистовом любопытстве. — Если хочешь, я могу свою затопить. У меня она совсем новая. В прошлом году построили с дедом Гришей. У меня и веник дубовый есть, и вода с колодца. Попарю как надо. Все болячки повылетают напрочь. Соглашайся. — Там жарко, наверное… — Так мы потом в речку ухнемся. Гарантирую, завтра проснёшься, как новенький. — Ну, баня, так баня, — Вианор сдался. Сейчас не то, чтобы спорить, не было сил на лишние разговоры. А помыться реально хотелось. Всё чешется. — Валяй. Через двадцать минут банная печь пыхтела быстроходным паровозом, а по улице разносился ароматный дымок горящих поленьев и бересты. Мирослав обожает парится. Да так, чтобы уши сворачивались в улитку. Поэтому в парилке он поддал жарку сполна. Банька совершенно новая с железной печкой и прохладным предбанником, где стоял небольшой стол и старый, местами потёртый, но вполне заседабельный диван. Его Сотников выкупил за копейки у одной семьи, которая распродавала мебель и уезжала жить на ПМЖ в городища. — Заходи, не стесняйся! Мир открыл двери парной и перед взором мажора раскинулось небольшое, но уютное помещение, обшитое деревянной вагонкой. В углу расположились высокие лавки на разных уровнях, а на длинных гвоздях в стене висели придурковатые шапочки. В тазу отмокал пушистый веник с зелёными листьями, опахнувший лесной свежестью и дубовой почкой. — Охренеть, тут жарища! — лицо и тело блондина ошпарило горячим воздухом, отчего он сделал пару шагов назад, и поморщился. — Да не стесняйся, заходи. Только шапочку одень, чтобы уши не сгорели. Парни усаживаются на полок: Вианор расположился на нижней лавке, а хозяин вскарабкался на самый верх, где погорячее. — Щас десять минут сидим потеем, а потом я тебя веником отхожу. Увидишь, как это кайфово! — Если я раньше времени здесь не сдохну, — мажорик ворчит, смахивая с себя потёки солёного пота, вперемешку с грязью. — Тут дышать нечем. — В этом и есть вся прелесть русской баньки, — в довольной улыбке растекается Мир, чуть откидывая торс назад. По его крепкому телу стекают крупные капли, скапливаясь у самой кромки трусов. А сам постоянно пялится на сгорбленную спину сидящего внизу блондина: гладкая, без единого прыщика и очень аппетитная. Светлые волосы, торчащие из-под забавной шапки-ушанки, превращались в слипающиеся сосульки, и Вианор постоянно их поправлял — выглядело чересчур заманчиво и возбуждающе. — Теперь ложись на полок, я тебя веником отметелю. Вин послушно вытягивается на досчатом настиле, сверкнув своими тёмно-синими боксерами. — Ты в трусах собираешься париться? — Мирослав держит веник наготове. — Меня, что ли застеснялся? — Никого я не застеснялся, — буркнул в ответ парнишка и неуверенно стянул с себя бельё, представ перед Сотниковым во всей своей красе: у Мира засвербило в горле. Фигура этого блондинистого мальчика — мечта любого гея. Сочный, потный, но такой нежный и лакомый. Словно леденец на палочке — хоть соси. Естественную красоту его образа подчёркивала пухлая попка и гладкий ровный член в окружении редких лобковых волос. У Мира на секунду закружилась голова, а к основанию собственного пениса устремился поток крови. Хрясь! Первый удар веника по спине мажорика заставил того немного выгнуться и блядски простонать. Словно он готовится через секунду кончить. И это всё больше подстёгивало Мира к злоупотреблению банными измывательствами — «когда ещё в его парилке появится нечто прекрасное…» Хрясь! Хрясь! Хрясь! Дубовые ароматные листья прилипают к грациозной спине и пухлой заднице, с которой Мир не может свести стыдливый, но примагниченный намертво взгляд. Гладкие бёдра чуть раздвинуты, откуда проглядывали плотные яички. Ах-м…! Хрясь! — Ну, как тебе? — Сотников желает услышать мнение белоснежки. Вернее, он горит желанием, чтобы Вианор постоял ещё… Хотя бы немного… Его голос на повышенных тонах звучал запредельно сексуально и волнующе. Хрясь! — Охуенно! — хрипло выкатывает Вин, едва не задыхаясь, не то, от боли, не то, от наслаждения. — Я почти в раю. Но голова немного кружится. — Тогда иди охладись в предбанник, а потом ещё на один заход. А то с непривычки зачахнешь. Еле дыша, и едва стоя на ослабших ногах, Вианор буквально вываливается в прохладу и плюхается на тот самый диванчик предбанника, укрыв «неприличия» полотенцем. А Мир остаётся стоять посреди парилки, прикрываясь мокрым полуопавшим веником, потому что не мог его убрать — не имел права предстать перед мажором в «безобразном» виде — у Сотникова стоял колом, болезненно пульсируя в каждой вздутой венке. Дабы охладить свой вожделенный пыл, Мирослав окатывается ледяной водой с воплями: «Эх, хорошо-то как!», и начинает дубасить себя дубовым массажёром, наполняя воздух громким похлёстыванием и монотонным шуршанием листьев. Снова облился прохладной водицей из тазика, а после толкнул дверь в предбанник. Вин сидел на диване и глубоко тяжело дышал, словно участвовал в соревнованиях по забегу на три десятка километров. — Живой? — красный, как варёный рак, Мир опадает рядом. Старая пружина бывалого дивана заунывно скрипнула. — Пять минут и на второй заход. Там ещё жарко. — Стебаешься, да? — мученически выдавил блондин, расправив влажные волосы. — Я от первого чуть коньки не отбросил. Ты решил из меня курицу гриль приготовить, садюга? — Это ты просто с непривычки, зато очень полезно для здоровья, — Мирослав кратко окинул взором розовую кожу парнишки, и даже прикусил себе губу, видя его такого открытого, доступного, но по-прежнему недосягаемого. — Пошли, пошли. — Мир, у меня нет сил… Я устал, — кустится мажор, натягивая шапку на глаза. Но разве от этого чертяги Сотникова просто так отделаешься? Не тот случай. Сосед скидывает с себя полотенце, хватает Вина за руку и силком затаскивает в парилку, плеснув на каменку ковш воды. Пар взрывается громким шипением, заполняя маленькое пространство белой плотной пеленой. Снова веник прошёлся по телу Вина, но уже более жёстче и проворнее, заставляя того пыхтеть и выгибаться. БДСМ, наверное, нервно дрочит в сторонке, глядя на старания Мирослава. А он рад стараться… Хлещет несчастного без остановки, лишь бы тот проявил свои скрытые голосовые таланты. Да и дурь из него выбить надо до конца. — Мир, всё! Я щас сдохну! — обессиленно охает блондин, безвольно свешивая руки вниз. — А теперь бегом в речку! — веник отброшен в сторону. — Давай, давай! Рота, подъем! — А можно я полежу? — чуть не плача, Вианор встаёт на трясущихся ногах. Красный весь. Распаренный. Но такой милый. — Это не обсуждается! — как всегда. Армейская натура превыше всех «не могу». Наспех напялив нижнее бельё, парни мчались к реке босиком огородной тропой. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, заливая дорогим винным оттенком сельские окраины. Вокруг поселилась уютная тишина, разбавленная перекличкой вечерних цикад. Долго не думая, Сотников с разбега ныряет в воду, скрываясь на несколько секунд из виду. Выныривает почти на середине: — Охрененно! Давай, прыгай! Ты не представляешь, какой кайф! И Вианор плюхнулся. А что ему оставалось делать? Если б не прыгнул… Был бы насильно сброшен Мирославом с мостков. Сиганул, оказавшись практически рядом с соседом. — Что скажешь теперь? — Сотников тянет довольную лыбу, устроив гостю тотальный квест-отдых по-деревенски. — Уфф! Это, и в правду офигенно! — выныривая из толщи воды, сияет довольной моськой мажор и заправляет намокшие волосы. — Может, заплывём? — О-о, ты мне предлагаешь устроить водные гонки? — Мир в предвкушении забега обнажает свои ровные зубки. — Окей, тогда во-он до той заводи плывём! Кто первый, тот герой! А кто последний — тот с дырой! Догоняй, тормозила! И срывается с места, пустившись в энергичный брасс. — Эй, так не честно, а где команда к старту? — Догоняй, салага! Вианор не может просто так проиграть. В конце концов, хоть в чём-то же он должен превосходствовать своего очаровательного соседушку… Собрав силы, Громов торпедой срывается с места и активно машет руками. В школе его никто не мог обогнать в плавании, поэтому придётся вспомнить все прошлые навыки гребца. До пункта назначения оставались считанные метры, как Вин резко затормозил — он за что-то зацепился ногой: — Мир, стой, я не могу плыть! Я, кажется, застрял! — в голосе слышится искорка паники. — Помоги! — Хорош звездеть! — Сотников скептичен. — Ты специально так говоришь, чтобы я подплыл, а ты потом меня обогнал, так ведь? — Нет, Мир, меня что-то тянет вниз, — и начинает барахтаться, чтобы удержаться на поверхности. — Блять! Мир, помоги! Меня реально что-то схватило! — и с бульканьем уходит под воду. — Эй, Вин?! — кажется, уже не до шуток. У соседа всё внутри опустилось. В груди сжался тяжеленный ком, провалившись в кишки. — Мажор, ты чего? Если это прикол, то совсем не смешной! Не смей тонуть! Щас-щас… И ринулся к нему на всех парусах, молясь только об одном — чтобы тот не нахлебался воды. — Вини, миленький, я уже здесь! — перепуганный вусмерть сосед ныряет на глубину, пытаясь рассмотреть в мутноватой воде дорогого сердцу мальчишку. Но он словно растворился в течении реки. Здесь достаточно глубоко. Поэтому существует огромный риск не спасти. Если с ним что-то случится, Сотников никогда себе этого не простит. Потому что безбожно любит. Он ныряет. Выныривает. Заглатывает воздух и снова уходит под воду. Шли секунды, но казалось, длилась вечность. Снова ныряет, погружаясь на глубину. Наконец, парень достигает дна. Вианор был ещё в сознании, но обессилен. Его нога запуталась в рыболовной сети, к которой привязался огромный топляк — кусок старого дерева. Именно он и потащил блондина на дно. Сердце бешено бьётся в груди словно раненная птица, а руки судорожно пытаются распутать сеть. Мирослав готов рыдать… Он уже проклинал себя, что вообще предложил эту тупую затею потащить Вианора на речку. Сидели бы в бане, и сидели… Нет же, блять, экстрима захотелось! Как он будет жить потом на свете, если не успеет спасти Вианора? Вряд ли он будет жить вообще! Наверное, бог на свете всё-таки есть. Сеть сдалась и высвободила мальчишку из своего рыболовного плена. Мир тут же подхватывает блондина под руки и усиленно тянет наверх к той самой заводи, где неглубоко и безопасно. И едва они показываются на поверхности, Вин обнимает парня за шею, делая громкий протяжный вдох, чтобы поскорее наполнить воздухом лёгкие. А после начинает кашлять. — Успел… Боже, я успел… — готовясь разрыдаться, тихо произносит Мир. Руки подневольно сжимают его в объятиях, прижимая к себе. — Пипец, как ты меня напугал. — Прости, я не хотел, — сквозь забойный кашель, пытается пролепетать неудавшийся утопленник. — Не надо просить прощения, это Я должен попросить прощения у тебя, что подал тупую идею пойти на речку, — а сам не выпускает Громика из своих рук. Боится отстраниться, чтобы случившееся ненароком не повторилось. Теперь он готов оберегать младшего от всего и вся: быть его главной опорой и держать за руку, сколько потребуется — всегда. — Ты как, Вин? — Я в полном порядке. Спасибо тебе! — Громик опускает голову на могучее плечо, по-прежнему не расцепляя рук на шее соседа. — Если честно, я немного труханул. — А, как Я труханул… — дрожавшие от стресса ладони тихонько гладят по нежной мокрой спине Вианора. Наверное, чтобы успокоить… Чтобы блондин почувствовал эту нетленную заботу и защиту. — Думаю, нам пора возвращаться. Солнце скоро зайдёт. — Главное, чтобы нас никто не спалил, что мы стоим тут и обнимаемся, — и ржёт в плечо, зараза. — Не бойся, тут никто не увидит. Это место скрыто от глаз людских. И потом, на моей улице живут старики, а они в это время уже ложатся спать. — Тогда всё порядке, — Вин чуть отстранился, но по-прежнему не выпускал Мирослава из объятий. Словно не хотел разрывать этот тактильный контакт, ощутив себя в полной безопасности рядом с сильным и смелым парнем. Несколько секунд разглядывал его побелевшее от испуга лицо, лишь немного дрогнув линией своих привлекательных губ, с которых так заманчиво стекала вода. — Ты сегодня мой герой! — наконец мажор расслабился и улыбнулся. — И несмотря на всё пережитое, вечер был просто замечательным. Спасибо тебе! И целует Мирослава в щёку. Так тепло, нежно и искренне. Настолько искренне, что у Сотникова перед глазами всё поплыло. Но когда блондин коснулся своими губами шеи, у парня спёрло дыхание. Он даже забыл на мгновение, как дышать. Магические импульсы прошлись по телу, концентрируясь внизу живота пламенным факелом. Боксеры начали вздыбливаться, и Мир ощутил, как к его животу ответно прижималось что-то твёрдое и очень горячее. Кажется, блондин тоже возбуждён. Он явно хотел большего, но не насмеливался об этом сказать напрямую… — Нас точно никто не увидит? — Вин повертел головой, оглядевшись вокруг, но они находились в гуще ивняка. — Точно никто не увидит, — одна рука Мирослава медленно ползёт вниз по чужой спине и касается резинки трусов. Кончики пальцев с осторожностью просачиваются под ткань. — А почему ты спрашиваешь? — Не хочу, чтобы нас запалили. Позору не оберёмся, — и загадочно улыбается, сотворив хитрую мину. Словно намекает на продолжение. Желает побыть наедине. — Просто поцеловать тебя хотел за спасение… — Тогда валяй, — Мир в улыбке подставляет щёку. И Вианор целует… Только не в щёку, а в губы. Не так, чтобы с напором, а едва касаясь, практически невесомо. Но этого вполне хватает, чтобы у Сотникова всё напряглось до безобразия. Его рука заползает под боксеры Вина всё дальше и дальше, пальцы сминают ягодицу, и как бы невзначай скользят по ложбинке. Он нащупывает тугое колечко мышц, начиная легонько его массировать, и блондин подаёт голос, тихо и томно простонав. Но при попытке войти внутрь, получает отказ. — Я думаю, нам пора! — Громов резко отстраняется, спешно уплывая в сторону мостков. А Мирослав с растерянным видом остаётся стоять на месте с оттопыренными до неприличия трусами.

***

Через пару минут парни сидели у Мирослава в доме. Вин предупредил стариков, что он немного побудет у новоиспечённого друга-соседа, на что дед Гришка ответил: — Если у Мирошки, то сидите, хоть до утра! Тогда мы с бабкой спокойны. С ним не забалуешь. И дед прав — с Миром забаловать невозможно, а побаловаться можно. Поэтому оба сидели за столом друг напротив друга и пили чай с печеньем. — Классно сегодня день прошёл. Мне рили понравилось, — Вин громко сёрбает чаем, окидывая синими пятаками небольшую уютною кухонку. — Хорошо у тебя здесь. — А кто-то совсем недавно говорил обратное, — Сотников иронично хмыкает, кусая печенье. — Молодой человек, куда Вы дели прежнего Вианора Громова, вечно недовольно мажора? — Ой, ладно тебе! Было и было. Кстати, а кроме чая у тебя есть что-нибудь поинтересней? — Вин кривя губами заглядывает в кружку. — Могу кваску холодного предложить из погреба, — Мирослав допивал остатки травяного напитка. — Сам делал. Знаешь, какой у меня квас зачётный получился? Даже деду Грише нравится мой квас. — А пивка нет холодненького? — Вин посмотрел таким понурыми глазами, будто его отпиздили всей деревней, а потом заставили перекатывать брёвна с одной улицы на другую. — Вот, от него бы я щас точно не отказался. Жажда — ничто. Пиво — жизнь! — Пивка, говоришь? — Мирослав задумчиво почесал затылок и покосился на входную дверь. — В принципе, можно. Было где-то в холодильнике в сенях. Припасал на чёрный день. Жди. С каждой новой минутой к Громову приходило осознание, что здесь, вдалеке от шумных городских тусовок душа обретала новые крылья, которые постепенно расправлялись навстречу попутному ветру. Тихое местечко, затерянное в густых лесах, открывало двери в какой-то невероятный сказочный мир, где время остановилось на перепутье вселенных — давало возможность жить здесь и сейчас. Быть самим собой. Ни проблем, ни забот, ни суеты и пафоса — только спокойствие, и несоизмеримый вайб для души и тела. Не прошло и пяти минут, как на пороге нарисовалась массивная фигура полуобнажённого хозяина, звеня бутылками с долгожданным напитком. Мирослав в мгновение уловил на себе синий сияющий взгляд, который был настолько пронзительным, что в некоторых местах кожу ощутимо обожгло. — Держи, — ставит стеклянную тару на стол. — Желание исполнено, Ваше Сиятельство. — Да какое с меня Сиятельство… — Вин пшикает пузатой бутылкой пенного и делает несколько глотков, в повествовании протяжного выдоха удовольствия от терпкости желанного напитка. — Какой кайфище! — медленно вытягивая ноги вперёд. — Теперь я определённо счастлив. — Только от пива счастлив? — чуть усмехнувшись, Мир отпивает из своей бутылки. — Не только. Блондин на минуту подвис, окинув глазами пространство. Будто подбирал правильные слова для откровенной беседы. Но зачем их искать, если они уже плавали на поверхности. Осталось только протянуть руку и ухватить за хвост. — Знаешь, Мир, я ведь вначале подумал, что ты какой-то отмороженный совсем… Поехавший напрочь. Ненавидел тебя. — Если ты из-за того случая с наездом, то извини, как-то не сдержался. — Да, нет, это ты меня извини. Я сам виноват. Хуйню сморозил. Порой ненавижу себя за это, — мажор делает ещё несколько громких глотков и синие очи заметно заблестели хмельцой. Пивко-то креплёное. — Ты классный. Во всяком случае, лучше, чем я. Всё умеешь, всё можешь, и старики мои тебя любят. А я… совсем неприспособленный ни к чему. Всю жизнь одни тусовки, водка рекой, друзья придурки. Достало, если честно. Квартира… и та отцовская. Учусь так себе. А ты, вон, и армейку прошёл и баню отстроил своими руками. — Такова сельская житуха, Винни… Пух! — Мирослав усаживается на своё место за столом напротив парня. — Винни-Пух? — Громов с удивлением покосился на соседа. — Медвежонок, что ли? — Просто прикольно звучит: Вианор, Винни, Винни-Пух. Ну, если тебе не нравится, то… — Да нет, всё в порядке, — опечаленно выдыхает мажор. — Пусть будет Винни-Пух. Только я о другом хочу сказать, Мир. В городе, где я живу всё ненастоящее — какое-то искусственное. Постоянно нужно соответствовать статусу. Самим собой уже вряд ли получится побыть, потому что ты всегда в поле зрения, так называемой элиты. Оступишься, и тебя закопают. Всё решают бабки. А здесь я как будто обрёл что-то новое. Не могу понять что, но мне это определённо нравится. — Если хочешь, оставайся у нас в Липовке, — наверное, Мирослав хотел этого больше всего на свете. — Домов полно свободных. Я тебе помогу с обустройством. У тебя здесь и родные люди живут. «И я» — хотел было сказать Сотников, но мгновенно запретил допускать к себе эту мысль. Золотой мальчик, привыкший к роскоши, никогда не променяет свою кошерную жизнь на какую-то убогую глухомань… а своих модельных девиц на неотёсанного бедного деревенщину. — Да нет. Я воздержусь. Мне надо сначала закончить этот чёртов универ. А потом батя хочет забрать меня в Лондон и приобщить к своему бизнесу. Он мне готовит базу для переезда. — В Лондон?! — у Мира внутри болезненно кольнуло, даже бутылка чуть не выпала из рук. Зажигающаяся на мгновение лампочка надежд с треском перегорела и лопнула, вонзив свои осколки в могучую грудь. — Значит, мы потом больше никогда не увидимся. Что ж… Лондон, так Лондон. Мирослав не подал вида, но душа с треском рванулась по швам. Не может так судьба с ним подло поступить: сначала свести, а потом разлучить. Это несправедливо! — Ты расстроился? — видя заблестевшие глаза соседа, Вианор оставил бутылку в сторону, подогнув одну ногу под себя. — Ты реально из-за этого расстроился? — Всё в порядке, забей! — Сотников залпом вливает в себя содержимое бутылки, тут же хватает вторую, пшикает пробкой и присасывается к горлышку, отпив до половины. — Кто я тут такой, чтобы высказывать своё мнение. — Мир, но мы с тобой знакомы всего ничего… — Но мне этого вполне хватило, чтобы ты мне понравился, понимаешь?! — соседа, кажется, перекрыло. Его вскрик звонким горохом разлетелся по кухне и отскочил от деревянных стен. — Не знаю, что со мной происходит, но кажется, я влюбился. В тебя! Понимаешь? — Значит, твои прошлые слова были всерьёз? — Вин не отрываясь смотрит на своего соседа. — Да. Всерьёз. Но теперь уже какая разница, — допивая остатки пива до дна. — В том то и дело, что большая, — во рту у Громика мгновенно пересохло. Будто песка насыпали. — Но чем я тебя привлёк? — Тем, что ты очень красивый, и даже не представляешь, насколько. Я ещё никогда не встречал таких модельных парней. Когда я тебя увидел там — на мостике в этом чарующем образе, мне просто снесло крышу. Прости, но… (Мир негромко прикашливает, в смущении пытаясь прочистить горло) я потерял от тебя голову. — Но… Как? Как такой парень, как ты… — Вин в недоумении. — Как такой чел, как я, может любить парней? Ты это хотел спросить? — проницательности Миру не занимать. — Прям с языка снял. — Долгая история, Винни… Скажем, не повезло в жизни. Но мне важно, что происходит здесь и сейчас. А сейчас я могу сказать только одно — если я тебя потеряю, я просто сойду с ума. Вианор несколько секунд пристально смотрел Мирославу в зелёные глаза, боясь пошевелиться. За то время, проведённое с ним рука об руку, он наконец-то понял — этот парень стал не просто близким другом, а частью его белокурой души. Столько всего пройдено за месяц пребывания в Липовке, столько всего пережито и утеряно… Но обретено намного больше, приобретено главное — непонятные, фантомные чувства. Да что там говорить… Вианору пиздецки нравился Мир. Только до сего момента он не мог себе в этом признаться. — Мирчик… Я… — синие очи блондина чуть блеснули каплями проступающих слёз. Слова, которые хотелось сейчас сказать прилипли к языку и с трудом вырывались наружу. — Я хотел… Я думал… Мне кажется, я теперь и сам не смогу без тебя. Последние слова дались с трудом, но они были чисты. Эти слова признаний зажги в Мирохе новый рассвет на небосклоне горестного одиночества. В висках долбил бешеный пульс. В груди бомбило. Пространство поплыло, фокусируя образ только на синих глазах напротив. Он притягивает блондина к себе через стол и целует его в губы, пробежавшись языком по белым зубам. Только на этот раз Вин не отталкивал, не упорствовал, не бился в истерике… Он послушно размяк в сильных, заботливых и таких надёжных руках. В руках крышесносного парня, в ком увидел новый свет безграничных надежд. — А как же твои городские девчонки? — чувственно в губы шепчет Мир, сжимая в своих руках мягкую ладонь мальчишки. — Да мне на них плевать! Теперь уже… плевать! Для Вианора — сына влиятельного и тираничного отца — нетрадиционная сексуальная ориентация — самая страшная тайна всех времён, которая сегодня будет разрушена под натиском чувственности и крепкого тандема. Потому что, с таким парнем, как Мирослав уже ничего не страшно. Громика никогда не привлекали девчонки, как объект сексуальных желаний. Это просто кокон, за которым постоянно приходится прятать свою истинную спесь. Ещё в старших классах школы он в условиях жесточайшей конспирации встречался с мальчиком из параллельного по имени Артём. Если бы отец узнал о таком, похоронил обоих без суда и следствия. Артём Воронов был из бедной семьи, а в элитную школу попал по госпрограмме поддержки малоимущих, как отличник. Он был добрым и чутким, искренним и нежным. Не таким, как все остальные друзья-однокашники, у которых с детства в башке пенопласт. И первая близость случилась на выпускном, у Артёма дома. Его родители дежурили на сутках — они врачи и зачастую им приходилось ночевать в больнице, когда привозили тяжёлых пациентов. Подвыпившие и счастливые, с дипломами в руках мальчишки уединились в комнате. Вин тогда накупил вкусностей разных, чтобы побаловать любимого, взял бутылку шампанского, а самое главное — в знак признания подарил ему золотую цепочку с кулоном. Вечер обещал быть томным и романтичным. Таким же, как и сам Артём. У обоих не было постельного опыта, поэтому приобретали его уже в процессе. — Винсент, (именно так тепло назвал Вианора Тёма), ты правда меня любишь? — А почему ты спрашиваешь, родной? — Ну, вдруг у нас сейчас всё произойдёт, а потом ты меня бросишь, потому что я из простой семьи… — Не говори глупостей, Тём! Ты же знаешь, что для меня твой статус неважен. Я тебя люблю за то, что ты у меня есть. Я всегда буду тебя любить. Да, возможно, отец перевезёт меня в Лондон. Но ты не переживай… Как только всё образуется, я тебя заберу к себе. Оплачу тебе билеты и помогу с обустройством. И мы будем жить вместе. — А разве так можно? — у Артёма округлились глаза. — Это Европа, Тём. Там однополые браки обычное дело. И законом не запрещены. Обещаю, я заберу тебя отсюда, потому что уже не смогу без тебя жить! Это был первый секс. Немного неказистый, местами смешной, но самый прекрасный. Артём старался всё делать бережно и аккуратно — чувственно. Можно сказать, с жутким смущением и стеснительностью. Но через несколько дней Вин узнал страшную весть — Артёма сбила машина на пешеходном переходе, когда тот пересекал дорогу, спешив к нему на свидание в парк. Какая-то пьяная блядь залила глаза и решила фортануть на новенькой тачке, пролетев на красный. Её так и не осудили, потому что за ней стоял чересчур крутой папик. Артём умер в больнице, так и не приходя в сознание. Вианор потерял не просто любимого — он потерял всё. Свою жизнь. В какой-то момент у Громика чуть не поехала крыша. Душа умерла и застыла во льдах. С того момента всё и началось. Пьянство и дурь… А с девушками начать спать, чтобы забыть этот кошмар, который являлся к нему почти каждую ночь. Он просыпался и ревел не своим голосом. Только легче не становилось. Вин боялся заводить новые отношения, которые могли закончиться вот так — трагично. Приобретённая психотравма сломала его под корень, закопав в череде нескончаемого разгильдяйства, тусовок и водки. Но теперь, когда он находится в объятиях сильного и чуткого мужчины у Вианора открылось второе дыхание. Боль и отчаяние канули в пропасть, развернув перед ним чистый лист, куда он впишет пролог нового романа. Наконец-то, он может быть самим собой, положив своё истинное «Я» на алтарь настоящих чувств. Не разрывая поцелуй, парни встают из-за стола и Вианор запрыгивает на Мира всем телом, обхватывая его ногами за спиной. Парень даже не покачнулся, держа в своих руках самое ценное, что у него есть — свою голубоглазую любовь. Дыхание мажора было настолько горячим, что на лице вот-ни-вот появятся ожоги. А может, это горело всё изнутри от возбуждения… От нереальной реальности, которая казалась несбыточным, зефирным сном. Они знали… Они чувствовали друг друга… Они горели желанием сломать эту ночь в объятиях, потому что уже не смогут отступить назад. И не нужно отступать. — Я тебя никуда не отпущу, ты слышишь? — трепетно шепчет Мир в ухо любимому, вдыхая аромат его густых волос. — И никому не отдам! Убью любого, если хоть кто-то тебя коснётся без причины! — А я никуда и не спешу, — Вианор тихонько мурлычет в чужую шею, плотнее прижимаясь к своему мускулистому бойфренду. — Я здесь. С тобой. Куда подевался нагловато-хамоватый горожанин, ворчащий на всё и вся? Где тот вспыльчивый, избалованный золотой мальчик, пытающийся отстоять своё непоколебимое, вездесущее «Я»? Его нет. Вместо него явился ласковый податливый плюшевый мишка, отдающий всю свою нежность и тепло. Прохладный воздух начинает сгущаться и превращаться в плотную массу, которую можно смять, как снежный ком — слишком божественно и безумно. Слишком хорошо, чтобы это было правдой. Мирослав несёт Вианора в комнату и аккуратно, словно хрустальную куклу укладывает на свой диван. Вин откидывает голову, взмахнув пушистыми прядями своих пшеничных колосьев-волос: словно истосковавшаяся по объятиям фея, открывает вид на выпирающий кадык. Язык брюнета проходится по гладкой шее, плечам, и зарождает влажный танец на взбухших сосках. — Боже! Что ты делаешь, ах! — вздрагивает всем телом мажор, проводя ногтями по спине брюнета, и зарывается своими тонкими пальцами в ершистых тёмных прядях. — Я пытаюсь стать твоим лучшим любовником, — прихмыкивает Мир и скользит губами по покрытому мурашками телу Вианора вниз, уже обводя языком пупок. Тонкая ткань трусов блондина оттянута до предела, слегка подрагивая от пульсации под ней. — Позволишь? — подцепляя пальцами резинку боксеров, Мирослав кидает пылкий страждущий взгляд на Вианора. — Сегодня я весь твой, — парень кусает себе губы, чуть приподнимая бёдра. Даёт добро на любовь. Открывает себя для него, как секретную закрытую книгу. — Можешь делать со мной всё, что пожелаешь. Сотников ехидно улыбается и медленно стягивает с любимого мешающие тряпки, отбросив их куда-то через плечо. Каменный, сочный член с розовой обнажившейся головкой отскакивает и со шлепком ударяется о живот, оставляя на нём влажный след от проступившей смазки — Вин изнемогает. Он течёт. Горит и трепещет в предвкушении — как же этого давно не было! Крепкая рука обхватывает плоть и делает несколько движений вверх-вниз, заставив блондина буквально взорваться криком… — Тише-тише, Винни! — немного испуганно вздрагивает брюнет. — Чего ж ты так вопишь? — Прости, — загнанно дышит тот. — Просто мне с тобой слишком хорошо. Не могу себя сдерживать. И в следующую секунду Громик закусывает ребро ладони, когда Мир проходится языком по члену, обхватив его губами. Он готов рыдать от удовольствия, когда сильные, но нежные пальцы любимого начинают активно массировать пульсирующую дырочку и постепенно по одному погружаются внутрь. Как же в нём горячо и узко. Как же сладко этот светлый мальчик стонет. Лишь только пальцы погружаются глубже, блондин сжимает бёдрами голову парня и снова громко вскрикивает: — Мира…с! И Мирослав резко дёргается, ощутив, как его рот заполняется горячей горьковатой жидкостью. — Прости, не сдержался, — глубоко дышит Вианор, будто оправдываясь за произошедшее. Особенно за столь быстрый неожиданный оргазм. — Просто меня унесло. — Всё в порядке, Винни, — Мирослав даже не пытался избавиться от того, что во рту, а молча проглотил, облизнувшись довольным котом наевшегося сметаны. Водрузился над парнем, упираясь руками по обе стороны его головы, и тихо произнёс: — Ты был охуенен! — А можно, теперь Я покажу, на что способен? — Вин оглаживает вспотевшими ладонями могучую грудь любимого, растекаясь в лисьей улыбке. — Если ты думал, что на этом всё, то ошибаешься… — Я весь во внимании… Громик обхватывает парня руками за шею, делает резкий кувырок и ложит Мирослава на спину, оседлав его словно бравый наездник. — Ого, да ты прям ковбой! — низкий таинственный голос брюнета рассыпается по дому. — Но мне это нравится. А как это вообще Мирославу может не нравиться, если его светловолосый танцор с жадностью прикусывает ему сосок, создавая контраст между болью и приятными ощущениями — Мира напрочь уносит в закат. Он лишь издаёт рычащий полустон, также готовясь взорваться. Мажор выпрямляется и начинает плавно двигать телом, потираясь промежностью о каменный член любимого, всё ещё спрятанного под плотными боксерами. — Ты садист! — выстанывает брюнет, сжимая пальцами ягодицы любимого. — Что ты со мной творишь, негодяй! Но Вианор лишь смотрел своими синими горящими глазами, до краёв наполненными дофамином и страстью. Он просто молчал. Но в этом молчании таилась смесь ядерного топлива, готового вспыхнуть в любую секунду. Да и сам мажор уже был не в силах остановить этот внутренний пожар: его член снова стоял колом, покачиваясь от телодвижений. Громик сползает вниз, кратко смотрит в опьянённые глаза Мирослава, и уже не спрашивая, стягивает с него мешающие тряпки. Большой плотный член с извилистыми вздутыми венами пружинит к пупку, а округлая мокрая и блестящая от предъэякулята головка тут же раскрывается. — Какой ты большой и аппетитный! — шепчет Вин, оплетая пальцами мощный твёрдый пенис любимого и заглатывает его наполовину, начиная волнообразно двигать головой. — Винни… Мой сладкий Винни! — всё, что мог сейчас вымолвить сосед, потому что слова уже были излишни. Сейчас только страсть. Только чувства. Только пылкие минуты наслаждения. Ничего лишнего и не нужного. Только двое — только любовь. Только секс. Вианор уже не совладал собой: он с особым наслаждением насасывал крепкотелому парню пульсирующую плоть, ощущая во рту солоноватый привкус его обильной смазки. Голова безумным маятником двигалась вверх-вниз, не давая брюнету сделать передышку… Каждое новое движение заставляло Мира буквально молиться о том, чтобы не умереть от всполохов предэкстазного марева — этот чёртов Винни-Пух чрезвычайно хорош! Он безумен и горяч! Главное, чтобы всё происходящее не оказалось обманчивым миражом и не растворилось в следующий момент. Вианор напоследок проводит языком по члену брюнета и возвращается к нему на бёдра, широко расставив колени по обе стороны: — Я хочу, чтобы это сейчас случилось… — Вианора колотит. В голосе дрожь. В глазах огонь. На губах трепет. — Я хочу, чтобы ты знал — ты — второй мужчина в моей жизни. Но как будет у нас с тобой дальше, я не знаю. Обещать не могу. Но я знаю одно, сегодня эту ночь я хочу провести с тобой. Вин чуть привстаёт, оттягивая крупный, мокрый от смазки член брюнета. Несколько раз ласково скользит по нему ладонью, и приставив его ко входу, со змеиным шипением медленно насаживается. Головка постепенно погружается внутрь и блондин начинает степенно двигаться, улавливая встречные метрономные движения, теперь уже своего любимого парня. — Мне плевать, что будет завтра! Я хочу быть с тобой сегодня. Хотя бы сегодня! — Сотников держит парня за бёдра, стараясь аккуратно толкаться в него. Какой же этот белокурый мальчик охуенный! Какой дерзкий… Какой страстный! Какой обаятельный! И очень красивый! Не разрывая с ним зрительного контакта, брюнет сжимал его плоть рукой, надрачивая в такт с телесными движениями. По пальцам стекала густая тёплая карамель, говорящая об очередном приближающемся взрыве, и этот взрыв сейчас снесёт всё на своём пути… Поднимет волны и утопит их в пучине экстазного цунами. Вианор не мог держать себя… Он стонал… Стонал сильно и звонко, лишь изредка вытирая слёзы со своих раскрасневшихся щёк. И это были слёзы счастья, ведь он невыносимо соскучился по искренним ощущениям — по мужской любви соскучился. По настоящей, а не купленной за батькины деньги. — Винни! Мой любимый Винни! — страдальчески выкрикивает Мир и страстно сжимает чужие ягодицы в своих дрожащих руках, многократно заполняя его собой. Оргазм был долгим и мощным. Земля буквально ушла из-под ног, пока член настойчиво пульсировал внутри. И Вианор, почувствовав мощный фонтан, взрывается сам. Он запрокидывает голову, издаёт громкий вскрик, и обдаёт накаченную грудь брюнета десятком отменных залпов густой спермы, немного попав любимому на лицо. А потом всё стихло. Несколько минут парни лежали в обнимку в абсолютном безмолвии, и просто наслаждались присутствием друг друга. Сейчас весь мир был только для них одних. Слова были излишними, ведь теперь, и так всё стало прозрачно ясным — они больше не проживут друг без друга ни дня. А в личном дневнике историй Вианора, можно смело вписать очередное достижение: «День Х — Вианор Громов — возвращение себя». — Ты супер, медвежонок! — Мирослав поглаживал белые пряди любимого, лишь ощущая, как по бокам приятно стекала тёплая густая сперма Вианора.

***

Наступившее утро было особенным. Наверное, это самое лучше утро за все двадцать пять лет. И не потому, что многое стало ясным… Просто жизнь порой подкидывает неожиданные пути, за которыми могут ждать крутые повороты. Главное, сбавить скорость, чтобы не проскочить. Мирослав открыл глаза. Вроде бы, всё тот же привычный бревенчатый дом. Те же одинокие стены. Тот же любимый диван. Но теперь этот дом был наполнен особым теплом, которого здесь никогда ещё не обитало. И воздух был совершенно другим… Ни на что не похожим. Он пропитан нежностью и спокойствием. Мир по солдатской привычке уж было хотел вскочить с дивана, но тут же передумал — теперь ему не зачем подрываться так рано — можно ещё поваляться. Ради НЕГО! Парень озарился счастливой улыбкой, ощутив монотонное дыхание рядом. Боялся хотя бы чуточку пошевелиться, ведь теперь он не один — к его груди, словно ласковый маленький котёнок прижимался спящий Вианор — такой хрупкий, и самый прекрасный мальчик на свете. — Ты — мой любимый Винни-Пух! — тихо прошептал Мирослав и крепче обнял своё белокурое счастье.