Ярче, чем морская лазурь

Решение отправиться на турнир казалось безумством. Видят морские боги — не было в том необходимости, но любопытство, одолевшее Дунка, оказалось сильнее здравого смысла. Ведя за собой трёх лошадей — весьма поразительных существ — он разглядывал шатры лордов, торговцев и артистов, подобно мальку, впервые оказавшемуся среди кораллового рифа. Всё здесь пестрило множеством красок, и если в морях родная синева поглощала яркость цветов на глубине, то здесь, под гладью лазурного неба, красочное многообразие было необычайно насыщенным, почти резало глаз. — Смотри, куда прёшь! — крикнул какой-то мужчина перед тем, как выплеснуть ведро воды прямо под ноги Дунку. Пришлось резко дёрнуть поводья в сторону, отчего Гром обеспокоенно заржал. Захотелось ответить какой-нибудь колкостью, а может и просто послать наглеца к морским чертям, но слова так и остались невысказанными. Суша была непривычным местом. Слишком шумна и непредсказуема. Слишком суетливая для того, кто привык к медленному течению глубин. Люди вокруг сновали туда-сюда, совсем не глядя по сторонам, не задумываясь о том, что происходит вокруг, и кто проходит мимо. Дунк невольно усмехнулся своим мыслям: стоило бы хоть одному человеку заострить внимание, они бы поняли. Заметили чешуйки на руках, заметили, как неловко он ходит, то и дело норовя споткнуться или зацепить прохожего. Ноги, в отличие от гибкого хвоста, были страшно неуклюжи. Гром фыркнул, косясь на пёструю толпу. Дунк потрепал коня по холке. Этому жесту он научился недавно, но он уже успел стать привычным. Лошади, в отличии от людей, не были слепы. Они чувствовали силу, знали природу и говорили понятным каждой живой душе языком. — И чего ты припёрся? — пробормотал Дунк сам себе, оглядываясь в поисках места, где можно было бы укрыться от суеты. Взгляд сам упал на знамёна жёлтого цвета, увенчанные коронованным оленем. Дунк замер, вглядываясь в чёрное на жёлтом — может, даже золотом — фоне. Цвета казались смутно знакомыми. Он уже видел их когда-то давно. Память, подобно проворной рыбке, вынырнула из синевы воды резко и обжигающе. Дунк округлил глаза и чуть не хлопнул себя по лбу. Тот корабль! Его разбивало о скалы, мачты ломались как щепки, а огромный стяг с оленем, объятый пламенем небесного гнева, рухнул в воду в нескольких хвостах от него. Он помнил тяжесть чужого тела в своих руках, солёную кровь на губах и флаг, который накрыл его на мгновение, прежде чем потащить ко дну. Теперь же знамя мирно колыхалось на ветру. — Эй, ты! — окликнули его сбоку. — Лошадей продаёшь или просто глазеешь? Дунк моргнул, возвращаясь в реальность. Перед ним стоял мальчишка в простой тунике, с любопытством разглядывающий трёх коней. — Не продаю, — коротко ответил Дунк, старательно пряча руки в складках плаща. — А чего тогда торчишь посреди дороги? — беззлобно хмыкнул паренёк. Дунк задумчиво оглядел мальчишку. Тот выглядел чудно́ — лысая голова бросалась в глаза, но расспрашивать о таком он не стал. — Как тебя зовут? — Эгг. Дунк слегка нахмурился — необычное имя для мальчика, больше походящее на насмешку. — Эгг, значит. Сможешь присмотреть за лошадьми? Я заплачу. Парнишка улыбнулся и сразу потянулся к поводьям. — Вон за теми шатрами есть место, чтобы обустроить палатку и расседлать коней. Позволите, сир? — он махнул рукой в противоположную от жёлтых знамён сторону. «Сир?» — уже собрался было переспросить Дунк, не понимая странного, рокочущего на языке человечьего слова, но вовремя прикусил язык. Кажется, слово не несло в себе ничего обидного, так что пускай будет «Сир», — решил про себя Дунк. — Да, спасибо, — кивнул он и бросил мальчишке монету. Ишь, какая вежливость прорезалась после предложения платы: знал он, что все люди были падки на блестящие в солнечном свете монеты. Взгляд сам собой потянулся обратно к шатру. Гром ткнулся носом в плечо, словно подталкивая к действиям. Эгг проследил за взором межевого рыцаря и понимающе кивнул: — Вы к лорду Баратеону? Его шатры вон те, крайние. Говорят, он подобен буре. Смеющимся Вихрем зовут. После этих слов мальчик ушёл, подозрительно легко уводя за собой лошадей. Дунк невольно улыбнулся — коли этому Эггу так споро удалось сладить с животными, добрым он был человеком, и беспокоиться не следовало. Дунк сглотнул, глянув в сторону шатров. Смеющийся Вихрь. Сразу сделалось интересно, был ли среди его людей тот мужчина, которого он когда-то спас? Может, его и не вспомнят — множество лун минуло с тех пор, — но было бы приятно узнать, что с человеком всё было в порядке. Он посмотрел на уходящего мальчишку, потом вновь на шатры. Солнце уже клонилось к закату, и первые звёзды робко загорались над лагерем, напоминая ему о далёком море — таком же тёмном и усыпанном небесными огнями. — Ладно, — выдохнул Дунк. — Ладно. Чем ближе он подходил к шатру, тем чётче была слышна музыка, разговоры и смех. Изнутри доносился запах жареного мяса, пряностей и ещё чего-то нового, чужого, человеческого. Он замер у входа, не решаясь шагнуть внутрь. Полог был приподнят, и в проёме мелькали тени, звенели кубки, кто-то громко хохотал над чьей-то шуткой. Дунк чувствовал себя так, словно собрался войти в чужую стихию, где у него нет ни силы, ни власти — как рыба, выброшенная на берег. Он машинально потёр запястье — там, под тканью рубахи, чешуя начиналась сразу за локтем. — Заходишь, верзила, или так и будешь мяться, как девка? — окликнул его кто-то изнутри, и шатёр разразился хохотом. Дунк тяжело вздохнул и шагнул внутрь. Шум накрыл подобно волне, заливаясь в уши и оглушая. Дунк невольно качнулся вперёд, как это бывало в море, когда сильный прилив толкал в спину, и на мгновение растерялся — тело ждало знакомого ощущения силы воды, но вокруг стоял только сухой, душный воздух. Кто-то задел его плечом, даже не извинившись. Дунк машинально ссутулился, пытаясь таким образом глупо уменьшиться, и поспешил сжать ладони в кулаки, чтобы когти — чуть длиннее и темнее человеческих ногтей — не были видны даже случайному взгляду. Нужно было успокоиться. И поесть. Смесь запахов ударила в нос с новой силой, и он вдруг понял, что голоден, как после долгого пути против течения. Решив, что поиски спасённого когда-то мужчины можно и отложить, он проскользнул к свободному месту за столом и присоединился к трапезе, не встревая в разговоры гостей. Еда была непривычной: мясо — слишком солёным, горячим и жирным, питьё — слишком пряным и кислым, даже местные сладости оказались слишком… да просто слишком. Но голод брал своё, и Дунк ел, стараясь не привлекать внимания. Он уже почти поверил, что ему это удаётся, когда почувствовал на себе взгляд — тяжёлый, пристальный. Он не был семи пядей во лбу, но знал: так смотрят, когда хотят разгадать чужую тайну. Дунк поднял голову и замер. В дальнем конце шатра сидел он. Чёрные волосы с седыми прядками, идеальная осанка, профиль резкий, словно высеченный из скалы, которую веками шлифуют волны. А глаза цвета древесной коры в свете сотен свечей отливали золотом, как поле на гербе тех самых Баратеонов. Лионель. Имя спасённого мужчины вспомнилось сразу, всплыло в памяти чудны́м переливом звуков. Лионель не смеялся, не пил, не участвовал в общем веселье. Он смотрел прямо в душу, пронзая своим взором. Воспоминания накрыли, подобно неудержимой волне. Воздух. Воздух. Люди им дышат. Лихорадочные, обрывочные мысли мелькали в голове, цепляясь одна за другую, как водоросли за камни. Человек перед ним был без сознания — слишком тихий и совсем неподвижный. Его грудь практически не вздымалась. Воздух. Ему нужен воздух. Под грохот молний, под рёв стихии, разбивающейся о скалы, Дунк коснулся губ незнакомца своими, преисполненный одновременно и робостью, и неколебимой уверенностью. Дунк выдохнул в него неловко, неумело, но упрямо, снова и снова, пока тело под его руками не дёрнулось. Наконец человек судорожно вдохнул — непривычно глубоко, болезненно, будто сам воздух обжигал изнутри, а тело сопротивлялось, и затем вдруг закашлялся резко, судорожно, выплёвывая солёную воду. Его грудь наконец поднялась. «Жив». Дунк замер на мгновение, прислушиваясь. Под его ладонями билось сердце слабо, но отчётливо. Быстро. Громко. Как у раненой рыбы, но… иначе. Теплее. Может, людям был нужен этот жар? Дунк наклонился ближе, почти прижимаясь всем телом, неловко, непривычно для суши. Чешуя шуршала по мокрой ткани, хвост тяжело ударялся о камни, борясь со злыми на поверхности волнами, но он не обращал внимания. Тепло, что стало исходить от человека, манило. Дунк потёрся о него — сначала осторожно, будто проверяя, потом настойчивее. Его нос коснулся шеи — там, где кожа была тонкой, где пульсировала жизнь. Он провёл губами, втягивая запах соли, крови и просто человека. Сознание накрыло странное наваждение, и, ведомый этим чувством, Дунк невольно задел кожу клыками. Где-то глубоко, там, где кончается разум и начинается древняя, как само море, суть, щёлкнуло что-то, включая механизмы, о которых он сам не подозревал. Согреть. Сохранить. Своё. Последняя мысль всплыла откуда-то из тьмы, подобная глубинным инстинктам, и Дунк не стал ей сопротивляться. Он снова уткнулся носом в шею, в вены, в живое тепло, слегка прикусил — не разрывая, лишь пробуя, запоминая. Человек дёрнулся снова, тихо застонал, и это движение отозвалось в Дунке смутной волной удовлетворения — слабое тёплое создание без сомнений было живым, дышало и трепыхалось, спасённое его стараниями. Дунк не знал, зачем делает это. Не знал, почему его губы ищут чужого тепла, почему нос тычется в шею, почему клыки так и норовят оставить след. Он прижался крепче, почти обвился вокруг ног хвостом, насколько позволяло тело, удерживая и защищая слабые конечности от волн. Живущий собственной жизнью хвост дёрнулся, подтягиваясь ближе, словно в стремлении оплестись полностью, замкнуть круг. Человек наконец становился теплее, но этого было мало. Хотелось ещё. Ближе. Неожиданно человек под ним принялся слабо сопротивляться. Сначала — едва заметно, затем — сильнее. Руки, всё ещё дрожащие, упёрлись ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Дунк замер на мгновение, не понимая, почему? Он тихо зашипел — звук вышел глухим, непривычным для поверхности, больше похожим на скрежет ракушек о скалы, — и, движимый древним, незнакомым ему самому чувством, обиженно укусил плечо сквозь ткань чудом уцелевшей рубашки. Не сильно, но достаточно, чтобы донести свои мысли. Останься. Не уходи. Не сопротивляйся. Однако двуногое создание оказалось на редкость живучим. И упрямым. Собрав остатки сил, человек сумел сдвинуть его. Дунк невольно ослабил хватку — больше от неожиданности, чем от неравенства сил — и оказался вынужден отстраниться, нависнуть сверху, опираясь на руки. Хвост раздражённо ударил о камни, брызги разлетелись в стороны. — Я умер, да? — сиплым голосом спросил человек, но отчего-то из его уст это прозвучало утверждающе. Дунк склонил голову набок, пытаясь понять: как можно быть мёртвым и при этом дышать? Говорить? Сопротивляться? Мёртвые люди всплывали на поверхность, а затем, раздувшись, точно шар-рыба, шли на дно, отдавая себя синим водам. Карие глаза разглядывали внимательно. Это ощущалось так долго, что почти стало неловко, пускай и спешить было некуда. И внезапно человек заулыбался. — Пиздец, — коротко и ёмко произнёс он. Из его груди вырвался тихий, хриплый смех. В этом коротком слове было столько всего: и облегчение, и усталость, и какое-то безумное веселье. — Семеро… до чего же синие у тебя глаза. Дунк части слов, сорвавшихся с губ спасённого, не понял, однако и не почувствовал в них агрессии. Более того, ему нравилось, как этот человек смотрит в его глаза. — Синие, — повторил Дунк, пробуя слово на вкус. Голос вышел хриплым. Слишком долго он молчал, слишком много солёной воды проглотил, борясь со штормом на гребнях волн. — Да. Человек замер, и на мгновение в его взгляде мелькнуло нечто новое: не только усталость и это странное веселье, но и настороженность вкупе с удивлением. — Ты… — он закашлялся, резко отвернулся, снова выплёвывая воду, затем шумно втянул воздух полной грудью. — Ты сейчас сказал? Дункан моргнул, не до конца понимая вопрос, но уловив интонацию. Он подался ближе, почти касаясь лбом чужого. — Сказал, — повторил он, на этот раз тише. Медленнее. Будто проверяя, не исчезнет ли слово, если произнести его иначе. Человек выдохнул коротко и сдавленно, снова усмехнулся, но теперь уже иначе. Однако ж понять, что именно изменилось в его настроении, Дунк не сумел. — Отлично, — пробормотал человек. — Русалка, значит, ещё и говорящая. Славно же меня головой пришибло. Дунк нахмурился. Это слово было другим. Острым. — Не… русалка, — он спотыкался на звуках, губы ощущались несуразно неловкими. — Дунк. Карие глаза снова впились в него — теперь уже с явным интересом. — Дунк, — медленно повторил человек, будто примеряя имя. — Ну, конечно. А я тогда, — он умолк на мгновение, словно проверяя, на месте ли сам. — Лионель. Имя прозвучало твёрже, чем всё остальное, что он говорил до этого. Как якорь, брошенный в тёмную воду. Как-то, за что можно держаться, когда вокруг бушует шторм. Дунк повторил почти сразу: — Лио… нель. Сложно. Слишком много движений языком. Непривычно. Но звучало приятно. Дунк коснулся пальцами его щеки осторожно, почти невесомо. Мокрые волосы на лице щекотали, но кожа под подушечками была тёплой, живой, и это тепло тянуло к себе, как течение тянет в открытое море. Когти скользнули по скуле, не раня, лишь изучая. — Лионель, — уже увереннее. И, будто этого было недостаточно, Дунк наклонился ближе, снова утыкаясь носом в шею, туда, где билось тепло. Лионель тихо выдохнул сквозь зубы то ли от боли, то ли от чего-то ещё, и на этот раз не отстранился. Только пробормотал хрипло: — Ты… вообще личное пространство знаешь? Дунк замер. Снова незнакомые и странные слова. Он поднял голову, внимательно глядя на Лионеля. В его человечьих глазах так красиво отражалась синева океана. — Пространство… — медленно повторил Дунк. После короткой паузы вполне искренне добавил: — Нет, — и снова подался ближе. Всё море было его личным пространством, его домом. И Лионель — горячий, трепещущий под его руками, живой — ощущался отчего-то таким же родным. Не желая противиться тому архаичному чутью, что было присуще каждому из его малочисленного народа, Дунк прильнул к жару, притёрся всем телом, обвился хвостом ещё крепче, сжимая обе ноги. Он не ведал, что делает, что вообще происходит, но его тянуло — стать ближе, впитать чужое тепло, слиться с исходящим из человеческой груди жаром и буйным стуком воедино. Внезапно Лионель закашлялся снова, надрывнее. Его забила сильная дрожь. — Лионель, — имя человека сорвалось с губ беспокойным переливом, и Дунк настороженно оглядел трясущееся под ним тело. Он мало знал о людях, но каким-то седьмым чувством знал: пожалуй, они не должны быть такими горячими. — Лионель? — позвал он снова, увереннее, и по наитию тронул перепончатыми пальцами лоб. Морской дьявол, какой раскалённый! Точно проснувшийся на глубине подводный вулкан. — Мне бы до суши добраться, — голос Лионеля хрипел, скрежетал, как трущаяся друг о друга галька, но он не противился его, Дунка, близости: содрогающиеся руки упирались в плечи мягко, придерживая, но не отталкивая. «Так мы на суше», — собрался возразить Дунк, явственно чувствуя под хвостом твёрдость камней, но сперва молча проследил взгляд Лионеля своим и сразу увидел возвышающиеся над синевой утихающего моря утёсы и замок. Сухая земля. Суша. Гомон шатра ворвался в сознание заодно с обрывками воспоминаний и мучительной сухостью во рту: как он донёс ныне сидящего в каких-то нескольких хвостах Лионеля до каменистого берега у того огромного замка, как сидел подле него, прислушиваясь к неровному дыханию, до тех пор, пока с сухой земли не послышались крики, и сизый сумрак наступающей ночи не разорвал свет факелов. Дунк сглотнул вставший поперёк глотки тяжёлый ком. Сделалось ещё суше. И всё-таки судьба была той ещё шутницей. Пускай Дунк не был сведущ в человеческой иерархии, среди всех присутствующих только один мог зваться лордом. Увенчанная рогами корона на чёрных кудрях не давала усомниться: из всех людей, что гибли в море, его угораздило спасти лорда. Право, это всё же было смешно. Дунк чуть подался вперёд, неосознанно, словно проверяя расстояние между ними. Слишком далеко, а вокруг слишком много чужих. В груди снова зашевелилось то самое, глухое, тянущее. Его. Дунк стиснул зубы, не до конца понимая, откуда берётся это чувство — и почему оно становится сильнее каждый раз, когда кто-то из людей подходит к Лионелю ближе, чем находился он сам. Он тихо, почти неслышно зашипел. Сидящий сбоку человек неодобрительно на него покосился. Пришлось импровизированно извиниться и сослаться на попавшуюся в мясе кость, которую он на самом-то деле безо всякого труда раскусил с секунду назад. Слова давались всё ещё тяжело, но, к счастью, слушать их здесь никто особенно не стремился. — Тебя, вообще-то, к столу зовут, — неожиданно произнёс кто-то прямо у его уха. Дунк вздрогнул. Слишком близко. Он резко обернулся, растерянно озираясь по сторонам, на мгновение почти готовый отшатнуться или хуже — отреагировать так, как привык. Но человек уже отступил, лишь кивком указывая вперёд. И действительно, его звали. Рослый незнакомец — один из тех, кто стоял ближе к центру, делал короткий, нетерпеливый жест, подзывая его к столу. К тому самому. Дунк замер. Сердце ударилось о рёбра сильнее. Неужто Лионель узнал? Узнал своего спасителя? Мысль скользнула холодом вдоль позвоночника, а затем тело окатило удушливым жаром. Дунк хотел, чтобы его узнали, и страшился этого одновременно — а ну как вместо радостного приветствия и благодарности человечий лорд решит его осмеять за неуклюжесть или вовсе изгнать в ближайший водоём? Пресную воду — зеленоватую, совсем не такую текучую, как морскую — Дунк не любил. Обуреваемый тяжёлыми мыслями, Дунк медленно поднялся. Движение вышло неловким, он всё ещё не до конца привык к ногам, к тому, как держать вес, как не искать опору хвостом, которого здесь не было. Люди расступались неохотно, с раздраженим, но всё же расступались. Кто-то бросал косые взгляды, кто-то — откровенно недовольные. Дунк их не замечал. Он шёл к знакомому теплу. Когда он оказался у стола, шум будто немного утих. Или это просто в его голове стало тише. Лионель изменился. Седины в его чёрных кудрях было больше, чем показалось издалека, и всяко больше, чем было тогда, в их первую встречу. Он стал старше и, как люди это называли, мужественнее. Дело было вовсе не в богатых одеждах и украшениях, которые придавали образу лорда чудно́го блеска, нет. Дело было в самом Лионеле, в его стати, обличье, запечатлённом благородством и доблестью. Смотрел человек почти так же, как и тогда — цепко, пронзительно, изучающе. — Подойди ближе, — сказал он наконец. Голос остался хриплым, но в нём появилась твёрдость. Привычка приказывать. И Дунк послушался. Кажется, он остановился слишком уж близко к столу — ближе, чем было принято, судя по тому, как напряглись стоящие рядом люди. Лионель на его невежество даже не повёл бровью. Только чуть склонил голову набок — как тогда, на берегу. — Тебя когда-нибудь били по лицу? Тихо кашлянув — кажется, люди так иногда делали, чтобы голос не застревал в глотке, — Дунк медленно раскрыл рот, чтобы ответить. Это вышел странный разговор, даже для морского жителя, совсем неумелого в речах: Дунк так и не понял, посмеивался ли Лионель Баратеон над его ростом и угрожал ли расправой всерьёз, но еле успел прикусить язык, чтобы со знанием дела не ляпнуть о тщетности любой попытки утопления. Самое важное, что Дунк сумел для себя понять — лорд Штормового Предела не помнил. Он внимательно приглядывался, всматривался, щурил свои человечьи глаза и, казалось, был готов вот-вот что-то вспомнить, но нет — узнавание так и не осенило его бородатого лица. Это вызывало смешанные чувства на душе, от обиды до облегчения. Участвовать в людских словесных играх не хотелось: здесь было слишком сухо, слишком душно, слишком шумно и просто-напросто плохо. Хотелось уйти, найти ближайший водоём — пусть даже и пресный, но прохладный, иссиня-чёрный под светом луны и звёзд — и укрыться там, слиться с природой. Но желания Дунка никогда не сбывались по взмаху хвоста. — Ты любишь танцевать? — Разве не все? Дунк захлопнул рот. Криво, как же криво-то вышло! И как он всё не научится складывать слова в нормальные фразы? На мгновение — всего на одно — в глазах Лионеля что-то мелькнуло. Не узнавание, нет… некий смутный проблеск, как если бы он стоял на границе воспоминания, которое никак не мог поймать за чешуйчатый хвост. Затем он коротко усмехнулся. Музыка зазвучала громче. До этого она была фоном — назойливым, но терпимым. Теперь же ударила прямиком в голову, по чуткому, способному улавливать мельчайшее колебание звуков слуху морского жителя: барабаны, струны, смех, топот ног. Всё слилось в единый, но нестройный ритм — быстрый, резкий. Люди вокруг зашевелились, потянулись друг к другу, смыкаясь в пары. Их движения были угловатыми, но уверенными. Они явно знали, что делают. Дунк — нет. Первое движение вышло неловким. Второе — уже чуть увереннее. Он ориентировался не на музыку — она всё ещё резала слух, — на Лионеля. На его шаги. На ритм его дыхания. Так было чуточку проще. Было что-то в этой человечьей традиции приятное, похожее на рассечение волн — только здесь, в воздухе, вместо плотной воды. Тело двигалось иначе, но принцип оставался тем же: податься вперёд, уступить, обогнуть, вернуться. Нужно было лишь двигаться по течению музыки. Лионель приблизился внезапно, сузив пространство вокруг до них двоих. В это мгновенье, без рогов или церемониальных мантий, всё его естество источало дух того спасённого человека — дикая улыбка, блеск в глазах, шальной интерес. Никаких сомнений. Дунк невольно засмотрелся. Теперь они были по другую сторону, пусть сам Дунк и не нуждался в спасении. Стихия воздуха принадлежала людям, и оставалось лишь быть ведомым. Морские черти, когда наступают на ногу — это больно. Дунк резко вдохнул через нос, сдерживая порыв обнажить когти, но глаза предательски посинели сильнее. «Боги, смилуйтесь, спишите всё на игру света!» Он опустил взгляд, делая вид, что поправляет рукав, но краем глаза следил за реакцией Лионеля. Но Лионель не обратил внимания, или сделал вид. Лишь продолжил игру с той самой лёгкой, почти ленивой уверенностью, за которой пряталась точность. Он наступал снова и снова, как будто случайно, но слишком уж метко, вынуждая Дунка уворачиваться. Следующий шаг Дунк отвёл в сторону раньше, чем нога Лионеля коснулась бы его. Потом ещё один — уже плавнее, почти в такт. Тело подстроилось, перехватывая движение, превращая уклонение в часть танца. Лионель одобрительно заулыбался. Он снова сократил расстояние, почти прижимаясь, вынуждая Дунка отступить, но не давая уйти далеко. Неожиданно его рука оказалась на предплечье — там, где рубашка скрывала чешую, которая так и не сошла. Дунк дёрнулся, словно от удара, но было не больно. Наоборот, слишком хорошо. Чужая ладонь была горячей, и это тепло просачивалось сквозь ткань, заставляя чешую под ней вибрировать приятно и ужасно отвлекающе. Дунк запнулся и осторожно вывернулся из хватки, не желая раскрывать свои секреты. Не таким образом. Вот только лорд отнюдь не был глуп, и сложить две ракушки ему не составило труда, а потому хитрый блеск в глазах не предвещал ничего хорошего. Он попытался коснуться вновь, ниже предплечья, и разгорячённая кожа словно ошпарила морскую прохладу. Дунк снова увернулся, и снова чужие руки его настигли — уже в попытках забраться под ткань, вынуждая, защищаясь, зашипеть. Звук вышел глухим, низким, нечеловеческим. Лионель замер. На мгновение его руки застыли в воздухе, а в глазах мелькнуло то самое — узнавание. Не то чтобы он понял, кто именно перед ним, но что-то щёлкнуло в его памяти слишком уж явно. Этот звук он уже слышал. Нужно было отвлечь. Срочно. Сейчас! Быстрее, чем толком успел обдумать свои действия, Дунк наступил в ответ, вынудив лорда тем самым согнуться пополам и схватиться за его руки уже не в горячечном любопытстве, но в поисках опоры. Дунк судорожно выдохнул и перехватил человека за плечи. Не рассчитал силы?.. Лионель поднялся медленно — морские боги, так медленно, что Дунк, казалось, уже успел весь иссохнуть, — а затем вдруг одарил бешеной ухмылкой. Человек подмигнул, и Дунк не нашёл ничего лучше, чем улыбнуться в ответ и шуточно оттолкнуть его в сторону, ближе к веселящейся толпе. Удача не могла благоволить бесконечно. Одно неверное движение, вольный взмах рукой, и бокал пьющего рядом то ли дворянина, то ли крестьянина, право, значения это не имело, опрокинулся. Вино разлилось на рубаху, попало на голую кожу. Жжение, появившееся в секунду, не предвещало ничего хорошего. Разум отключился, уступая инстинктам. Страх. Сильное чувство, подталкивающее к немедленным действия. Клыки удлинились, царапая дёсны изнутри. Дунк чувствовал их кончиками языка — острые, готовые рвать. Пришлось сжать губы в тонкую линию, стиснуть челюсти так, что заныли скулы, и медленно начать отступать назад, в поисках укрытия. Он резко опустил полы промокшей рубашки, стараясь прикрыть кожу, спрятать то, что не должно было оказаться увиденным. К жжению добавился зуд — невыносимый, сводящий с ума, и паника в его теперь уж непрестанно темнеющих глазах отразилась смятением на лице Лионеля. — Ты в порядке? — тихо спросил тот, сделав шаг вперёд, туда, где Дунк пытался спрятаться в тени. Уплыть. Вода. На дно. Дунк отрицательно помотал головой, не в силах разомкнуть губы. — Что с тобой? — в вопросе крылось столько же беспокойства, сколько и любопытства. Захотелось застонать от безысходности. — Помоги. Пожалуйста. Уведи. Слова вырвались сами. Дунк и должен бы возненавидеть себя за эту просьбу, за эту слабость, за то, что попросил помощи у человека — существа слабого, хрупкого, которого он сам когда-то вытаскивал из воды, — но ничего подобного не произошло. Что-то древнее, знающее лучше, чем он сам, в глубине души и сознание убеждало — он поступает правильно, просит помощи у достойного, честного, равного. Чутьё не подвело. Не говоря ни слова, Лионель приблизился и мягко, но уверенно взял его за плечо, направляя куда-то подальше от толпы. Дунк оглянулся, опасаясь слежки, но ни одной пьяной душе не было до них дела. Когда музыка стихла, а воздух стал свободнее, Дунк вырвался вперёд, не обращая внимания на убранство нового шатра вокруг. Он отвернулся от Лионеля и с глухим скулежом начал чесать те участки кожи, которых коснулось вино. Когти впивались в плоть, и кровь, прохладная, липкая, выступала на поверхности. Боль была, но она приносила облегчение. Лионель замер в шаге от него. Не приближался, не отступал. Смотрел. Сначала — на спину, на то, как под тканью ходят лопатки, как дрожат плечи. Потом — на руки, на кровь, на то, что проступало сквозь содранную кожу. Там, где Дунк касался, сквозь повреждённую кожу пробивалась чешуя. Сперва один край, потом — второй, блестящий, влажный, синий. Синее, чем что-либо на этой суше. Она росла прямо на глазах, выталкивая человеческую кожу, заменяя её собой. — Дунк, — голос Лионеля прозвучал твёрдо, без страха. — Остановись. Дунк не слушал. Пальцы скребли кожу, но бестолку: когти оставляли глубокие борозды, и чешуя проступала все отчётливее, поднимаясь от ключиц к шее. — Сир Дунк. Я говорю тебе — хватит. Перестань! Сильные руки схватили его за запястья, сжали, не давая продолжать. Дунк дёрнулся, зарычал — низко, глухо, нечеловечески, но Лионель не отпустил. — Ты делаешь только хуже. Дунк поднял голову. В глазах стояла пелена — от боли, от стыда, от чего-то ещё, чему он не знал названия. — Отпусти, — прохрипел он. — Когда перестанешь себя калечить, — спокойно ответил Лионель. — Отпусти, — повторил Дунк надломлено и принялся раздирать свободной рукой шею — там как раз начали прореза́ться дыхала: по три тонких разреза с обеих сторон, открывающихся прямо под челюстью. От когтей в одном из самых уязвимых мест во всём теле сразу сделалось больно до слёз, и Дунк просто схватил себя за глотку в бесплодной попытке спрятать, сокрыть. — Пусти, ты не понимаешь! Я сейчас…я… Договорить он не успел — болью сковало ноги и он рухнул ничком, зажмурился, разрывая на себе штаны. Было страшно представить, что с ним станется, если хвост прорастёт через ткань. Дрожащих рук вдруг коснулись чужие — обжигающе горячие, до боли сухие, но они помогали. Разрывали ткань ещё ловчее, чем он сам, помогая освобождаться от плена. Дунк с опаской разлепил один глаз и опустил взгляд. Лионель так ловко орудовал блестящим лезвием над его изломанными превращением ногами, что Дунк аж обмер: перестал драть ткань сам и, закусив от боли губу — эта часть перехода всегда была особо мучительной, — уставился на человечьи руки. Откинув от него последний лоскут, Лионель бросил и нож — с красивым, увенчанным синими и красными каменьями навершием — прямо на пол. Глаза его горели и невыразимым ужасом, и чистым восторгом в равной степени. — Не смотри, — попросил Дунк сдавленно, слабо. Пытка почти закончилась, его хвост уже оформился, но не явил себя до конца: прорастающие сквозь плоть чешуйки сбивались в островки, медленно, но верно формируя ровные слои, плавники пробивали себе путь на месте стоп и по бокам, перекручивая кости и плоть. Дунк слышал, как хрустят его собственные сочленения, перестраиваясь под новую форму. Зрелище было малоприятным — он видел, чувствовал, знал. — Не могу, — шепнул Лионель заговорщическим шёпотом, продолжая смотреть. — Но это… «Ужасно», — хотел сказать Дунк. — Невероятно! — закончил за него Лионель, оказавшись быстрее. — Ты невероятный. Это же какое диво! Чудо, настоящее колдовство. — Я не колдун! — устало рыкнул Дунк, продемонстрировав клыки для убедительности, и хлестнул плавниками по полу в намерении окатить наглого человека снопом брызг, но вокруг было сухо: раздался лишь глухой шлепок хвоста по ковру. — Нет, нет, конечно, ты, — Лионель хрипло усмехнулся, — не русалка, я помню. Морское чудо. Что мне сделать, скажи? Как помочь? — спросил он, глядя на уже оформившийся хвост неотрывно: покрытый ровным слоем поблёскивающей перламутром чешуи, такой же синей, как море. — Воды, — выдавил Дунк, неловко ворочая хвостом по полу. Что там он думал о ногах? Напрасно, вот уж напрасно: с хвостом сейчас было куда как сложнее. — Ещё воды. Мне сухо здесь, в этом обличье. Мокрый естественной влагой от недавнего обращения, хвост быстро сох, чешуя стягивалась, становилась тугой, и от этого почти делалось больно. Лионель молча кивнул и тут же вышел из шатра, прежде сдёрнув простынь с кровати. Вернулся он совсем скоро — Дунк толком не успел начать волноваться, осматриваясь по сторонам. В одной руке он нёс внушительное ведро воды, в другой — насквозь мокрую ткань. Вода плескалась через край, оставляя тёмные пятна на ковре, но Лионель, казалось, не замечал ни этого, ни своих вымокших рукавов. — Давай-ка тебя укроем, — сообщил он и принялся с удивительным знанием дела кутать его мокрой простынёй. — Только сперва — на кровать. Сперва Дунк заволновался — «Я что, малёк, пеленать меня мокрым листом?! Сам тебя сейчас запеленаю, в хвост!» — но под близкое к нежному воркование Лионеля притих и позволил перетащить себя на постель, а после — укрыть влажной прохладой на манер свободного одеяния. Выпив же три кувшина воды, Дунк и вовсе успокоился. Стало легче: мокрая ткань держала влагу, не давая высохнуть, во рту тоже перестало сушить, а сам Лионель вроде бы не собирался никак ему вредить — он только смотрел, пожирая глазами каждую чешуйку, каждый плавник, и не издавал ни единого звука. Лионель разглядывал его долго. Очень долго, и всё молчал. А когда уже начало делаться стыдно за свой внешний вид и поведение в целом, вдруг протянул: — Ебать меня в три прогиба, какой же ты… Хмыкнув, он склонил голову набок, продолжая рассматривать. — Какой? — переспросил Дунк, затаив дыхание. Он ожидал услышать самое разное: уродливый, чуждый, другой. Люди не скупились на грубые слова, когда встречали нечто неизведанное. Так и сейчас было бы вовсе не странно услышать крепкое слово, а то и два. Он мысленно приготовился к худшему — что Лионель сейчас вскочит, выбежит вон, а то и вовсе решится-таки накликать беду. — Чешуйчатый и хвостатый, — выдал наконец Лионель, всплеснув руками. Затем он широко улыбнулся. — Смерть, какой красивый! — он подался вперёд, не отрывая глаз от хвоста, и показалось, будто сейчас прикоснётся снова. — Невероятный, чудно́й. И чешуя у тебя совсем как море. Пекло, тебе пошло бы золото! Окольцевать бы твой хвост драгоценными обручами с рубинами. Нет, с сапфирами! О, да, сапфиры будут хороши… «Красивый?» Дунк мотнул головой, слушая дальше вполуха. Он знал: чешуя на его хвосте была самой обычной — синей со слабым перламутровым переливом. Не золотой или серебристой, не белоснежной или насыщенно-алой, как бывало у его действительно красивых сородичей. Простого цвета моря, и ни его хвост, ни плавники, ни перепонки не представляли собой никакой ценности. И уж точно не заслуживали ни золота, ни сапфиров! О чём Дунк и сообщил, робко бледнея. Лионель в ответ хищно сощурился — точь в точь как мурена в засаде — и склонился над ним, опершись на локти по обе стороны от головы: — Тебя когда-нибудь хвалили? — Я… — Совсем не хвалили и били — что за досада, — прищёлкнув языком, лорд качнул головой и поймал его взгляд. — Слушай меня, — велел он, и не подчиниться было сверх всяких возможностей. — Ты прекрасен. Твои глаза как омуты. Спокойные на поверхности, но в глубине — водоворот, опасность, страсть. И утонуть в них — как в море легко. Дунк дёрнулся было в сторону — инстинктивно, от неожиданности — когда щеки коснулись горячие пальцы сухо, жарко и приятно до мурашек по хвосту. Лионель настороженно замер, но руки не отнял. Давал ему самому решить, как быть дальше — догадался Дунк и, недолго думая, вжался лицом в шероховатую ладонь. Лионель наградил широкой улыбкой — такой искренней, что перехватило дыхание. — А это… это что, жабры? — поинтересовался Лионель и, закусив губу, с осторожностью потянулся к его шее. В последний момент он замер, поднял взгляд и спросил, будто почувствовав, насколько орган дыхания уязвим: — Можно? Дунк молча кивнул и склонил голову набок, чтобы стало удобнее. Дыхала были самым уязвимым местом, даже лёгкое прикосновение к ним обычно вызывало желание отшатнуться. Но пальцы Лионеля оказались нежными. — Какие они у тебя ладные. Впервые вижу такие большие и красивые, — прошептал Лионель, водя самыми кончиками своих перстов, едва касаясь. — Ты ими дышишь, да? Под водой и здесь, на поверхности, тоже? Дунк медленно мотнул головой, лихорадочно обдумывая, это как так вообще может быть, чтобы дыхала были красивыми. — Только в море, — выдавил он. — Здесь я дышу так же, как ты, — в подтверждение своих слов Дунк вдохнул полной грудью через рот. — Чудо! Ты — чудо, так и знай, — продолжил Лионель, спустившись пальцами ниже, к ключицам — те, как и верхняя часть груди, были почти полностью лишены чешуи. Он отодвинул мокрую ткань, с любопытством провёл ладонью от яремной впадины до того места, где у людей — Дунк успел изучить строение человеческого тела, — должен был находиться пупок. Не обнаружив оного, Лионель пару раз провёл по его животу пятернёй и, добившись от Дунка тихого вздоха, нашёл его руку своей. Дунк слегка оробел, помедлил, прежде чем принять ладонь человека — перепонок на его пальцах Лионель прежде точно не замечал, — но тот, кажется, этой особенности ничуть не смутился: сжал его руку уверенно, безо всякой брезгливости. — Как отрадно ты переливаешься, словно неведомый драгоценный металл. Ты прекрасен, сир Дунк, весь, целиком в этом своём волшебном обличье. Это ведь ты меня спас тогда, в заливе Разбитых Кораблей, да? — Да, — ответил Дунк, не задумываясь. Видят Боги, да он бы на всё ответил согласием, лишь бы Лионель не прекращал: улыбаться, хвалить, трогать. Лишь спустя какое-то время его накрыло осознание. — Так ты помнишь?! — воскликнул Дунк, сжав руку человека в ответ. — Разумеется, помню, — Лионель тихо фыркнул. — Все называли это чудом, спасением, благословением Семерых, — скривившись, он махнул рукой. — Боги не вмешиваются в наши дела, я-то знаю. Они не смотрят своими синющими глазами сквозь душу, не пыхтят в шею и уж точно не относят к берегу, что верная галея. — Ты помнишь всё, — выдохнул Дунк неверяще. Его жабры взволнованно затрепетали, плавники — задрожали. — Помню, — подтвердил Лионель, кивнув для надёжности. — Помню глаза твои необычайные, чешую, жабры, даже вот это, — он поднял перепончатую руку Дунка в воздух и тепло успехнулся. — Я долго искал после, но тебя и след простыл. Подумал, рехнулся, но нет. Нашёлся-таки, чудо морское. И подумать только где, в моём же шатре! Лионель внезапно расхохотался, да так красиво и заразительно, что Дунк тоже издал пару коротких, нервных смешков, хотя и не видел причин для веселья. Вдруг лорд посерьёзнел. — Желаю тобой обладать, — сообщил Лионель вдруг без былого веселья, склонившись над ним низко-низко, почти касаясь губами. — Тогда желал и сейчас тоже желаю. Дунк моргнул, сглотнул на сухую — во рту вновь сделалось как на песчаном берегу в летний зной, — и неверяще уставился на человека. — А что скажешь ты, мм? — вопросил Лионель, сверкая всё тем же нешуточным, почти строгим взглядом. — Всё ещё меня вожделеешь? Дунк слегка нахмурился и забегал глазами по шатру, но множество рогатых оленей — на стенах шатра, знамёнах, даже покрывалах — не оказали подмоги. Вдруг Лионель хохотнул, и этот зычный звук привёл в себя хлеще пощёчины — Сам же меня зажимал на скалах, как девку, забыл? — Нет-нет, я помню, но… Дунк крепко побледнел: вся кровь от смущения отлила куда-то в хвост. Жаться-то он тогда жался, и нюхал, и отирался сладко до дрожи, ведь Лионель так ароматно пах, был таким тёплым, беззащитным и полностью его. Только вот о желании Дунк думал в последнюю очередь. Точнее, и вовсе не думал, а зря! Ведь именно на вожделение все его собственнические порывы на деле и походили больше всего. — Но, но, — усмехнулся Лионель, поддразнив. — Раз не желаешь, так и скажи. Я ж не зверь какой и не насильник. А если робеешь, так ничего, обещаю быть с тобой нежным, как с де́вицей, — хохотнув вновь, он подмигнул. Дунк нутром чуял: несмотря ни на какую весёлость, Лионель не обманывал. Только вот… — Не надо как с де́вицей, — попросил он, вперившись упрямым взглядом человеку в лицо. Лионель глухо хмыкнул. — Как скажешь, — низко протянул он и вдруг поцеловал, да так крепко, что перед глазами заискрило, а голова пошла кругом. Лионель целовал его с пылом и жаром, заставляя гореть, кипеть и плавиться: казалось, ещё немного, совсем чуть-чуть, и простыня под ним пойдёт паром от накала человеческой страсти. Оторвавшись от рта, он переключился на шею, точно минуя уязвимые жабры, и выше, помечая своими пламенными поцелуями кожистые складки вместо человеческих ушей. Дунк, в мгновение ощутив пламя в груди, не отставал — рвал на лорде красивые ткани и целовал с неменьшим пылом, пытаясь дотянуться до каждой, пока ещё сокрытой, частички сухой кожи. В конце концов, укусить Баратеонову шею-таки удалось: в том самом месте, в котором Дунк пометил своими зубами тогда, и где сейчас белел заживший шрам. Лионель тихо рыкнул, ущипнул его за бок, со смехом воскликнул: — Зубастый какой, ишь! — и укусил у плеча сам, хлестнув по лицу иссиня-чёрными кудрями. Дунк взвыл, забился, и вдруг его разом расслабило, разбило в крепких объятиях, как на пологих волнах. Он заскулил, заскрёб когтями по обтянутой тканью спине и откинул голову, позволяя трогать, целовать, кусать, да хоть рвать себя там, где человеку хотелось. — Что у тебя там такое? — спросил Лионель, погладив совсем низко, в основании хвоста, там, где под плотной чешуёй скрывалось… Дунк удивлённо охнул. Опустил глаза и тихо застонал. Ничего чешуя не скрывала. Он весь был напоказ: всегда защищающие уязвимый пах чешуйчатые пластины оказались раздвинуты в стороны — «Как можно было такое вообще не заметить?» — и в блестящей влагой плоти уже показался конец возбуждённого естества. Руки задрожали, сердце ухнуло куда-то в плавники, а жабры беспомощно затрепетали. Дунк завозился, пытаясь прикрыться, но человечья рука оказалась шустрее: Лионель накрыл его пах с неподдельным интересом и при этом совсем не выглядел хоть немного брезгливым. — Я потрогаю, да? Дунк не задумываясь кивнул: в конце концов, Лионель уже всё увидел и даже прикоснулся, так почему бы, собственно, не позволить? Пальцы — мозолистые, шероховатые, ужасно ласковые — тут же накрыли его плотнее, прижались и слегка нажали, выдавливая вязкую влагу. — Блядские боги, какой же ты мокрый. Как девка. Ох, сука, — простонал Лионель с таким странным мучением в голосе, что стало не по себе. — Я… я не девка, — выдавил Дунк, не зная, куда от смущения деть лицо. — Ты просто мне нравишься, вот оно и… — Всё хорошо, — заверил Лионель с нежностью в голосе. Новое прикосновение к сокровенному месту оказалось удивительно мягким. — Всё хорошо, моё чудо. Мне ведь по нраву, как ты для меня истекаешь. Чем сильнее ты мокнешь, тем мне горячей, понимаешь? Дунк быстро кивнул, хотя и не понимал, как можно было физически вообще стать ещё горячей, чем сейчас. Лионель продолжил изучать с новым азартом: сперва просто сладко водил подушечками снаружи, затем слегка надавил, проникая внутрь не более, чем на половину фаланги, и, не встретив сопротивления, скользнул глубже, щупая уже изнутри. Перстень задел нежную плоть, и Дунк не сдержал протяжного стона — не от удовольствия, от лёгкой боли. Жар Лионеля был мягким, родным, но инородная жёсткость металла в самой уязвимой части его тела скорее пугала. Лионель его замешательства не уловил — продолжил трогать окольцованными пальцами нутро, скользя всё дальше и дальше, пока Дунк не дёрнулся в сторону. — Неприятно? Скажи, что мне сделать, — проворковал Лионель певуче, звуча нежным прибрежным течением. — Как тебе угодить? Дунк и сказал бы как, если б знал сам, да вот только знаний в делах любовных у него было не больше, чем в людских нравах и обычаях. Так что подсказал лишь одно: — Ты можешь снять? — неловко вскинув свою левую длань, на которую из-за лазоревых перепонок не наделось бы ни одно кольцо, Дунк пошевелил пальцами в воздухе. — Снять своё золото? Все перстни до единого тут же покинули руки человека, прокатившись прямо на пол, точно какие-то безделушки, не стоившие и гроша. Дунк проводил украшения растерянным взглядом: все люди были без ума от этого блеска, так почему же странный Баратеон отбросил все с такой лёгкостью, почти безразличием? — Долой их! — тепло усмехнулся ему Лионель. — Быть может, мне снять ещё что-нибудь? — предложил он и забавно задвигал бровями, словно дразнясь. Дунк закусил губу и, засмущавшись, кивнул: насколько он понимал, одежда была для людей чем-то важным, не только защитой от холода и ветров, но и необъяснимым личным оплотом. Впрочем, Дунку и самому хотелось прикрыться, когда вместо сильного хвоста были убогие ноги, а между ними болталось незащищённое плотными чешуйчатыми пластинами хозяйство. Так что людей он не винил. Из мыслей его вырвал шелест одежды. Дунк заморгал и раскрыл рот, неотрывно глядя, как Лионель разоблачается. Этот дикий человек — его человек — не просто избавлялся от одежды. Нет, он снимал с себя каждую вещь с грацией морского льва и непринуждённостью чёрного дельфина, красуясь своим поджарым телом так явно, что сделалось горячо. Даже сапоги — эти жутко неудобные, сковывающие и без того неловкие ноги изобретения морского дьявола — Лионель умудрился стянуть с сокрушительной элегантностью. — По нраву тебе? — лукаво поинтересовался он, избавившись от исподнего. Дунк молча кивнул — голый Лионель был ему настолько по нраву, что все слова напрочь застряли в глотке и, кажется, способность говорить его вовсе покинула. Человеческое тело было красиво: крепкое и загорелое, с участками тёмных волос вместо синеющей чешуи и ничем не сокрытым возбуждением, что стояло внушительно и неколебимо. Сам Дунк тоже желал, очень сильно, и собственное естество было налито силой, но иначе — на вид человечье достоинство казалось куда более жёстким, негибким в отличие от его. — Ты так смотришь, точно хочешь сожрать, — хохотнул Лионель, уперев руки в боки. — А можно? — спросил Дунк простодушно. Попробовать человеческое естество на вкус так же, как он делал с кожей на шее и других частях тела он был вовсе не против: во всех прочих местах Лионель оказался ожидаемо славным. Заслышав его вопрос, лорд переменился в лице: вскинул бровь, что-то прикидывая, и почесал бороду. — Сжирать всё же не стоит. Он, — ухмыльнувшись, Лионель повёл бёдрами, и его возбуждение тяжело качнулось следом, — ещё может доставить нам обоим много приятного. Но вот взять в рот — это ты можешь. Только без зубов. Дай покажу. Лионель ненавязчиво, слегка надавливая, коснулся губ, давая возможность передумать. Дунк понятливо приоткрыл рот и без сомнений позволил двум пальцам скользнуть внутрь. Лионель шумно выдохнул, наткнувшись на клыки, и что-то в этом звуке подсказало Дунку с осторожностью спрятать их за губами. — Вот так, всё верно, — похвалил Лионель и с осторожностью коснулся подушечками его языка. — Всё правильно. — Можно попробовать? — спросил Дунк, отстранившись. Лионель молча придвинулся ближе, став рядом с ложем так, что навершие его естества оказалось прямиком у Дункова рта. — Давай, — кивнул он и мягко подался вперёд. Дунк приоткрыл рот, и конец — горячий, бархатистый, приятно солоноватый — скользнул внутрь. — Ты вкусный, — сообщил он, внимательно лизнув крошечное отверстие сверху. — Правда? — прохрипел Лионель с шальной улыбкой. — Тогда, может, возьмёшь чуть поглубже? — он тронул Дунка за подбородок и потянул на себя. — Расслабь челюсть. Расслабь. Да, вот так. Мой хороший, ты такой молодец. Просто… блять, да-а-а… На низком, вибрирующем точно из самых недр груди стоне от плавников до спинного гребня будто прошибло молнией. Дунк тихо всхлипнул прямо со стволом во рту, до того славно прозвучал человек. Лионель точно почувствовал, что его голос нравится, и продолжил стонать — гортанно, протяжно, время от времени срываясь на жаркие хвалебные речи в его, Дунка, честь. Его рот Лионель брал со всей осторожностью: вставлял неглубоко, давал время обвыкнуть, ворковал с такой нежностью, будто Дунк был чувствителен, как осьминог, и непрестанно гладил по лицу. И Дунк очень старался: прятать клыки за губами, расслаблять челюсть и горло, смотреть вверх, на лицо Лионеля, чтобы улавливать проблеск каждого выражения и пытаться понять, как тому нравится больше. Когда Лионель начал отстраняться, Дунк досадливо замычал, но отпустил: он искренне не понимал, что сделал не так. — Я так спущу тебе в рот, — глухо выдавил Лионель, погладив его по щеке. Дунк поднял непонимающие глаза и коротко облизнулся. — Спустишь? — Завершу, — нетерпеливо пояснил Лионель, смотря на его губы. — Залью семенем. Кончу. Дунк понятливо закивал и вновь потянулся к стволу: он и сам так заканчивал — испускал влагу из естества. Хоть это у них с людьми было общим. — Так в этом вся суть, разве нет? — уточнил он, сомневаясь, что понимает всё правильно. — Да, в этом. Но я бы хотел попробовать по-другому, — губы Лионеля тронуло хищной улыбкой. — Ты так славно принимал мои пальцы. Может, желаешь и это? — на растерянный взгляд Дунка он лукаво указал глазами на свой пах. — Ты, — Дунк шумно сглотнул, глядя на внушительное естество Лионеля и прикидывая, — имеешь в виду прямо туда? В смысле, внутрь? — он опустился взглядом к основанию своего хвоста, где всё было мокрым и пульсировало возбуждением. — Если тебе это не повредит и будет приятно. — Я… не знаю. Дунк не лукавил. Он правда не ведал. Знал только, что это место не предназначалось для спаривания, но Лионелю он был готов отдаться как угодно. — Проверим? — хитро улыбнулся Лионель. Дождавшись кивка, Лионель рухнул рядом, а затем вдруг сполз ниже, улёгся ему на хвост — так, что оказался лицом чуть ли не напротив его паховой расщелины, — и с живым интересом подул прямо на нежную плоть. Дунк дёрнулся: от неожиданности, хлестнувшего беспощадной волной вожделения и жара дыхания. — Сухо, — проскрежетал Дунк, не узнав собственного голоса, до того он сделался сиплым. — Сейчас смочу, — заверил Лионель и, одарив его пламенным взглядом снизу-вверх, вдруг высунул язык и коснулся им прямо там. — Морские черти, Лионель! — выстонал Дунк, ударив хвостом. — Чего ты? — приподнял голову тот. — Не нравится, так и скажи, не пугай. — Нравится! Кракен и левиафан, да мне смерть, как нравится, — поспешил воскликнуть Дунк. Он неловко пригладил Лионеля по буйным кудрям, не зная, как ещё молить о продолжении — все слова спёрлись в глотке, не в силах найти выхода. Тот тихо фыркнул и дал ему всё. Нет, даже больше: Дунк рассчитывал на то же лёгкое, поверхностное касание, но Лионель проник глубже — мягко, но неумолимо ввёл язык едва ли не по корень вглубь его затрепетавшего нутра. Дунк дёрнулся, заскулил, изогнулся и взмолился о большем, хоть о каком-то движении, но Лионель не внял: чуть изогнул язык внутри и вытащил, с чувством причмокнув. — И на вкус ты как море, — сообщил Лионель. Спросить о том, плохо ли это, или посетовать на лишение ласки Дунк не успел, ведь Лионель вдруг забрался своим языком внутрь снова. На этот раз — основательно. Что он только не вытворял: и выписывал круги по чувствительным стенкам, и изгибался внутри на манер какого-то щупальца, и просто вонзался резко, без пощады. Это было очень, очень хорошо, а когда Лионель вдруг вставил в него заодно и свой палец, сделалось лучше — полнее и глубже. Но вскоре Лионель отстранился. Не полностью: он оставил внутри один перст, лишив только своего рта, однако и это оказалось ужасной потерей. — Н-нет, — слабо запротестовал Дунк и заскулил, извиваясь, — пожалуйста, Лионель, что ты… — Взять в рот хочу, — коротко пояснил Лионель, но понятней не стало: он ведь и так почти что брал в рот. — Не вейся ты так, мой хвостатый, сейчас… От странного прозвища сделалось и неловко, и жарко, и Дунк послушался: перестал юлить хвостом по простыне и послушно замер, позволяя Лионелю брать в рот всё, что тот пожелает. Лорд не разочаровал: пристроился сразу, едва Дунк утихомирился, и поймал губами ни что иное, как его естество, что тёрлось о живот, почти так же, как недавно делал сам Дунк, только со знанием дела, уверенно, точно имел дело с мужским достоинством отнюдь не впервой. Дождавшись первой реакции — осчастливленного стона, — Лионель довольно хмыкнул прямо с членом во рту и заглотил так глубоко, что сделалось дурно. Перед глазами поплыло от смешанного с тревогой желания — уж больно жарко было во рту человека, непривычно, но дико хорошо, — все плавники затрепетали, а гребни на спине, локтях и хвосте встали дыбом. — Ох, дьявол!.. — выдал Дунк последнее членораздельное, откинул голову на подушки и сорвался на пронзительный стон. Лионель промычал в ответ нечто одобрительное. Отдавшаяся от этого звука вибрация сладостно разлилась по всему паху, отдалась внутрь, вынудив вскинуть хвост. Лионель трактовал по-своему: сжал губы плотнее, посасывая, и вставил внутрь второй палец. А затем, дав достаточно времени привыкнуть, и третий. Дунк тогда едва не переломил собственную хребтину, так изогнулся навстречу, стеная и захлёбываясь совсем уж непристойными звуками. Не выпуская изо рта его члена, Лионель без труда погружал в текущее нутро свои ловкие пальцы до тех пор, пока к уже находящимся внутри трём не заскользил четвёртый: средний палец на другой руке. Дунк отчего-то весь сжался и вскинулся — больно ему Лионель не сделал, отнюдь, но отчего-то вид сразу двух конечностей и головы на отливающем синевой хвосте привёл его в необъяснимый трепет, и захотелось увидеть, как на этом же месте окажутся крепкие бёдра. — Лионель, — позвал он не своим голосом: связки высохли от волнения, и красивое имя вырвалось из глотки скрежетом камня о песок. — Ты можешь. Можешь мне сам… ну, можешь вставить. Лионель выпустил его естество изо рта с ужасно порочным, чавкающим звуком. Дунк пару раз быстро моргнул. Хотелось услышать ещё. — Тебе так не больно? — вместо исполнения его просьбы спросил Лионель, и давление на податливые внутренности слегка увеличилось. «Развёл пальцы в стороны», — догадался Дунк и мотнул головой: — Нет, мне приятно. И мало. «И много — тоже», — забурлило в мыслях, но озвучивать Дунк не решился. Но Дунку нравилось, очень. Нравилась эта дикая, обжигающая близость. Нравилось плавиться под ласковыми руками, раскалённым телом и пылкими поцелуями. Нравилось растворяться в запахе, жаре и голосе Лионеля, в его пламенной страсти. Едва Лионель потянул из него пальцы, Дунк привстал на локтях — ему было интересно, душно от вожделения и хотелось видеть. Лионель чему-то понятливо хмыкнул и подтолкнул ему под спину две здоровенных подушки, давая возможность расслабленно усесться на своём ложе. Теперь всё было видно прекрасно: и как Лионель ловко седлает его хвост, и как он смазывает его, Дунка, влагой собственный ствол, и как направляет внутрь крупное тёмное навершие. Дунк смотрел неотрывно, даже не моргая, как его бледноватая плоть податливо расходится под напором Лионелевой твёрдости. Собственное естество при этом подрагивало от нетерпения: сначала без ласки, то потираясь о живот, то вскидываясь вверх в поисках заветных прикосновений, затем — в руке Лионеля, что услужливо легла на его жаждущий ствол. Человечьи бёдра — покрытые ровным слоем коротких тёмных волос, нежно-розоватые, такие восхитительно тёплые — тёрлись о его хвост на каждом движении, создавая до дрожи приятный диссонанс: и цветов, и текстур, и температур. Чешуя скользила под ногами перламутровой синевой, отливая в тусклом свете огней и бликуя на человеческой коже. — Любуйся, мой синеглазый, — протянул Лионель гортанно, погладив по бокам. — Как славно мы смотрится вместе, скажи? Пекло, никогда бы в здравом уме не подумал, что буду брать такого, как ты. — Какого? — выдохнул Дунк, надеясь нарваться на похвалу. Лионель ждать не заставил — качнул бёдрами, засаживая сходу и глубоко, широко улыбнулся и зашептал: — Такого морского, — новый толчок. — Чуткого, — ещё. — Красивого, — ещё. — Просто чудесного, — и ещё. В итоге Дунк сбился со счета — и ласковых слов, и резких движений. Лионель брал его со всей страстью и силой, наслаждаясь при этом не меньше, а то и больше, чем сам Дунк, стонал громко, в голос, и всё наглаживал со всех сторон до тех пор, пока не сделалось слишком. Его накрыло, точно огромной волной — беспощадно мощной, несокрушимой, поглощающей всё на своём пути. Дунк забился, крупно затрясся всем телом, изгибаясь под немыслимыми углами, и беспомощно забил хвостом по постели в попытке и вырваться из пут губительной страсти, и слиться с ней воедино. Кажется, он звал Лионеля — испуганно, упоённо. Кажется, тот отвечал — исступлённо шептал что-то, удерживая на месте силком, не пуская, и всё ласкал его внутри и снаружи до тех пор, пока Дунк не обмяк. Обессиленный, он расплылся под Лионелем выброшенной на берег медузой. Всё как-то притупилось, замедлилось. Казалось, он растворился, растёкся морской пеной, и вокруг не было ничего — только жар Лионеля. Внутри стало пусто, когда Лионель скатился с него, оставив одного. А ещё — очень мокро и горячо. Дунк поморщился, тронув своё покинутое нутро. Непривычно горячий и до боли чувствительный, вход в его тело был широко раскрыт и пульсировал. Пальцы тут же наткнулись на влагу и медленно втягивающуюся обратно плоть. Поднеся измазанные белёсым подушечки ко рту, он принюхался и отправил их в рот. Семя Лионеля на вкус оказалось очень даже приятным: солоноватым и терпким, как и сам человек. Сбоку раздался тихий смех. Дунк поспешил вытащить пальцы изо рта и, повернувшись на звук, вскинул брови: он сделал что-то не так?.. — И как я тебе? — спросил Лионель, обняв поперёк груди. — Хорошо, ты точно… Дунк потерял ход своей мысли, зацепившись взглядом за мозолистые пальцы, взявшиеся перебирать нежно-бирюзовые, маленькие чешуйки у рёбер. — Точно что, мм? — протянул Лионель, глядя на него хитрым бесом. — Ты красивый, — выдал Дунк невпопад и, повернувшись на бок, принялся отираться о человека всем телом, впитывая и запах, и влагу, и тепло. Лионель рассмеялся довольно и негромко, с нежностью пригладил топорщащийся на спине гребень и спросил: — Как ты? Не сухо? Может, хочешь чего? — С тобой мне всего хватает. — Вот и славно. Лионель перевернул его на спину вновь без труда — Дунк и не подумал сопротивляться, наоборот: заулыбался, вновь оказавшись помятым под человека, потянулся к нему за объятиями, но не получил. Лионель вновь воссел на нём сверху — на этот раз чуть пониже, там, где, будь Дунк в человечьем обличье, находились бы колени, — огладил по животу широко и ласково, слегка сощурился и вкрадчиво произнёс: — Скажи-ка вот что, моё чудо морское. А как ты вообще здесь оказался? С чего вдруг решил ступить на сушу? — его ладони спустились к хвосту и принялись широко гладить по основанию. Паховые пластины ещё не сошлись полностью, и на каждом новом движении горячие персты задевали нежную плоть. Дунк шумно вздохнул, хватая воздух и ртом, и трепещущим жабрами: сделалось интересно, Лионель трогал его так специально? — Я хотел попасть на турнир, — отозвался Дунк, робко подавшись навстречу. Лионель хитро улыбнулся и принялся наглаживать настойчивее. «Ну точно, специально», — уверился Дунк и, закусив губу, опустил взгляд. До чего же всё-таки дивно смотрелись руки человека на его хвосте: загорелая кожа контрастировала с чешуёй удивительно ладно, и можно было представить, как рука Лионеля скользит по его синеве не на сухую, а в объятиях спокойных волн. На мысли о том, как славно Лионель смотрелся бы рядом с ним в море, всё внутри подобралось. — И оттого назвал себя сиром? — прищур Лионеля сделалась каким-то опасным. Сперва Дунк нахмурился, затем вспомнил: действительно, представился он не тем, кем являлся на самом деле. Морской чёрт дёрнул-таки его за язык добавить перед именем неведомый титул не иначе, чтобы показаться солиднее, представляя себя перед лордом. Вот ведь дурной «Сир», будь он потоплен. Что вообще это значило? Неловко бледнея, Дунк выдохнул: — Нет. Просто Эгг, тот мальчик, он назвал меня сиром, вот я и решил… — Мальчик? — перебил Лионель, вскинув бровь. — Пекло, что ещё за… а, ладно, потом всё расскажешь! Не оставим мы твоего пацана, так и знай. «Он не мой!» — собрался было возразить Дунк, но осёкся. В конце концов, все три его лошади с доверием пошли за тем ребёнком, и хотя бы поэтому Дунк не собирался оставлять его на произвол судьбы. — Сир — это звание рыцаря, — спокойно пояснил Лионель, по всей видимости, догадавшись, что Дунку о людских титулах мало известно. — Уважительное обращение и знак отличия, означающий благородного воина, принявшего присягу. — Присягу? — При посвящении рыцарь клянётся быть справедливым и честным, защищать слабых и невинных, преданно служить своему сюзерену и храбро сражаться в случае нужды. Дунк нахмурился вновь: он не понимал. Проявлять справедливость и честность, защищать тех, кто сам не может за себя постоять, служить своему володыке и стойко держать оборону при нападении… — Но разве не каждый муж должен так жить? — спросил он, привстав на локтях. Какое-то время Лионель молча смотрел на него с нечитаемым выражением, а затем, отняв ладонь от его чешуи, с силой провёл по собственному лицу. Он тихо усмехнулся, прежде чем спросить: — Так зачем тебе на турнир, синеглазка? — Мне хотелось увидеть, — повёл плечом Дунк. — Людей, сражения, праздник. А ещё… у меня ведь есть меч. И я не какой-то там перепончатый труборыл, я могу за себя постоять! Вот и подумал, может, получится поучаствовать, — выдал Дунк и насупился. Лишь сейчас он прикинул, как глупо всё это, наверное, вообще звучало: он, и на ногах-то с уверенностью держаться неспособный, в поединке с закованным в металлические панцири человечьим воином. Да хоть тем же Лионелем, к примеру — он наверняка был славным бойцом, умелым и сильным. «Рыцарем», — поправил себя Дунк, — «В отличие от тебя». — Ты умеешь обращаться с мечом? — спросил Лионель. — С копьём и трезубцем, — закивал Дунк: этим оружием он учился владеть с юных лет. — На турнирах ведь именно так и бьются, да? Нужно выбить противника копьём. Я это сумею. Лионель приподнял брови и одарил его долгим, внимательным взглядом. Затем основательно почесал свою бороду, пригладил — да так соблазнительно, что захотелось потянуться самому и предложить руку помощи. Молчал он долго, слишком — Дунк успел заволноваться и уже собрался было переспросить, что такого он по тупости ляпнул, но Лионель опередил: — Предлагаю поступить вот как, — начал он, артистично жестикулируя одной рукой. Второй он продолжил лениво наглаживать Дунков чешуйчатый бок. — Я помогу тебе. Расскажу об оружии и доспехах, обо всех особенностях ратного дела, покажу ристалище. Ты, мой хвостатый, будешь смотреть турнир с трибун, с лучших мест. Только вот ноги тебе придётся вернуть — с плавниками здесь далеко не уйдёшь. Да и не желаю я ни с кем делиться твоим секретом, не сейчас. Дунк понятливо закивал: полным дурнем он не был и прекрасно понимал, что всей округе демонстрировать хвост было попросту опасно. Лионель кивнул в ответ, улыбнулся краем рта и продолжил: — Я научу тебя управляться с мечом и щитом, держаться в седле. Посвящу в рыцари, если захочешь. Но для этого надобно время, — Лионель сжал его за бока сильно, но не до боли. — Обещай, что после турнира поедешь со мной. И пока я буду учить тебя, ты расскажешь о себе, о своём чу́дном народе, если ты такой не один, о море и его тайнах. Что скажешь? Поедешь? — Куда? — В Штормовой Предел. Ты же там обитаешь, мм? В заливе Разбитых Кораблей. Дунк отвёл взгляд, вспоминая. Действительно, в том месте, где корабль Лионеля из дома Баратеонов не сладил с волной и молнией, было полным полно останков других судов. Но сам Дунк заплыл в залив с грустным именем по случайности. — Я живу в море, — осторожно ответил он, не уверенный, что понял верно. Лионель прищурился. — Да. В Узком море. — Нет же, в море, — Дунк взмахнул рукой, не зная, как описать бесконечный простор морской синевы. — В океане. — Хочешь сказать, у тебя нет своей земли? — Лионель фыркнул, изящно поведя рукой в воздухе. — В смысле, воды. — Всё так, — разулыбался Дунк и, довольный лёгким пониманием, прильнул ближе, безмолвно позволяя трогать себя, как Лионелю самому будет угодно. — Я странствую там, где хочу. Не владею водами и не нахожусь на службе ни у кого из морских володык. Не добившись от Лионеля новых прикосновений — тот задумчиво смотрел как будто бы сквозь него, — Дунк взялся за тёплые руки сам и потянул на себя, устраивая на покрытых крошечными чешуйками боках. Лионель усмехнулся с лёгкой печалью, рассеянно погладил там, где Дунк его руки оставил, и шепнул: — Совсем как межевой рыцарь. — Межевой? — Не имеющий земель и покровителя. — Мне не нужна земля, — искренне сообщил Дунк и вовремя прикусил язык, чуть не выдав заодно, что нужен ему один лишь Лионель: он и себе не мог растолковать эту идущую из глубин само́й сути нужду, что уж пытаться разъяснить человеку. — А покровитель? — предложил Лионель с внезапной серьёзностью. — Я мог бы дать тебе всё. Штормовые земли огромны: Узкое и Дорнийское моря, множество озёр, реки. Плавай в моём крае, где захочешь. И будь моим бесценным сокровищем. На слове «сокровище» что-то внутри странно ёкнуло. Дунка и самого тянуло необъяснимым желанием сделать этого человека своим, не отпускать ни за что, только вот быть сокровищем отчего-то хотелось куда меньше, чем просто принадлежать Лионелю, как равному. — Ты не отвечай сразу. Подумай. А до тех пор, — глаза Лионеля хищно блеснули, а руки вновь скользнули к хвосту, — Скажи, желаешь возлечь со мной снова? — Да, — ответил Дунк, пожалуй, на всё разом, не зная, как угомонить бьющееся отчаянно, как выброшенная на берег рыба, сердце. Лионель разулыбался пуще прежнего, поиграл бровями и дразняще заскользил руками по его хвосту снизу-вверх, пока не дошёл до паха. — Ты закрылся от меня, — с долей неподдельной печали изрёк Лионель, внимательно изучив взглядом основание его хвоста. Дунк глянул вниз следом. Паховые пластины и впрямь оказались сомкнуты почти полностью. — Я, — он запнулся, не уверенный как объяснить. — Я плохо это контролирую. Они раскрываются сами, это от… желания. Но ты не подумай, я желаю! Очень желаю, вожделею тебя до крайности. Просто… — Ты позволишь? — перебил Лионель и надавил на его створки. Те под тёплым напором начали податливо расходиться обратно. С губ сорвался тихий стон — и боли, и удовольствия. — Лионель, — певуче позвал Дунк, взявшись за его ловкую руку: слишком чувствительная после недавней близости, плоть показывалась неохотно. — Можешь… помягче? Мне нужно немного времени. — Я и не тороплюсь — у нас вся ночь впереди, — шепнул Лионель. Он ослабил давление и принялся просто гладить, с неподдельным интересом поглядывая, как чешуйчатые пластины медленно уползают в пазухи по бокам, по дюйму открывая чуть припухшую плоть. — Завтра проснёмся, как заблагорассудится. Я угощу тебя пряными грушами в вине и лимонными пирожными. Тебе ведь понравилось сладкое, да? Я видел, понравилось. Дунк быстро кивнул: что-что, а те корзиночки, которые рассыпались в пальцах и были полны какого-то сладкого крема под ягодами, были донельзя хороши. Лионель подмигнул ему, на мгновение поймав взгляд своим, и опустился глазами к хвосту вновь. — Вот и славно, — продолжил он вкрадчиво, поглаживая уже не сами паховые пластины, а пазухи, в которых они скрывались: это оказалось до дрожи приятно. — Отзавтракаем, зальём всё арборским золотым, и после я возьму тебя снова. Или можешь сам мне присунуть, без разницы — хочу быть с тобой при свете дня. А затем повеселимся вдоволь на турнире. Ты будешь сопереживать моей удаче на первой сходке, так ведь? — Я ещё не дал тебе обещания, — возразил Дунк из чистой русалочьей вредности и желания подразнить: про себя он всё решил ещё тогда, в шторм. — Не сказал, что поеду с тобой в твои Штормовые земли. — Да в Пекло твоё обещание, — махнул свободной рукой Лионель. Другой он сместился чуть выше, к переходу синих чешуек в кожу. — Не захочешь — и хер с ним, — внезапно он склонился низко-низко, почти коснулся чужих губ своими и выдохнул ему прямо в рот: — Я всё равно покажу тебе клятый турнир. И на мечах научу биться, и верхом. И не потому, что задолжал! Потому что хочу, так и знай. — А я покажу тебе море, — пылко заверил Дунк, приподняв голову. Поцелуя он так и не добился, зато получил улыбку: щедрую, белозубую, прекраснее редчайшей жемчужины. — Далёкие гроты, коралловые рифы, уходящее за воду солнце. Ты когда-нибудь видел закат в океане? Лионель молча мотнул головой. Улыбался он при этом самим морским дьяволом. — Я покажу, — пообещал Дунк, тронув тёмные кудри — те ложились под пальцы до дрожи мягко и правильно. Лионель смотрел на него — в упор, не отводя глаз. А потом, не говоря ни слова, сократил расстояние. Коснувшийся губ поцелуй был ярче, чем морская лазурь, и глубже, чем сам океан.