Не просил я тебя умирать.

Ладога, лето 6378 (879) от Сотворения мира Третий день не выходил он из горницы верхней. Олег помнил тот дух — не фимиам, нет, до кадил рано. Дух пота, крови старой, сырого дерева да свечи той, что чадила у изголовья. Рюрика трепала огневица вторую седмицу. Тело его — каковое прежде вес боевого секира от зари до зари держало — ныне сжимала незримая рука. — Войди, — молвил князь одними губами. И Олег вошёл. Не был он из тех, кто у порога мешкает. Да токмо тот шаг дался ему тяжеле первого удара по воротам Царьграда. Рюрик лежал на медвежьих кожах. Лик его — тот самый, что умел быть грозен ворогам да почти смешон, когда хмелел на пиру — ныне походил на маску треснувшую. — Вели люди сбирать дружину, — начал Олег, хватаясь за обычное дело, но Рюрик головой покачал. — Сядь. Олег присел на край одра. Шнуры рубахи разрезали Рюрику плечо, чего он даже не приметил. Впервые видел Олег конунга без доспеха, без меча, без дыма побед за плечами. Просто человека. Больного. Исходящего. Пуще всего было то, что Рюрик не рыдал. Не гневался. Не звал на помощь Перуна. Он глядел на Олега — и улыбался. Той улыбкой, от коей у Олега нутро обрывалось. Ибо такая улыбка — прощание без слов. Рука Рюрика, исхудавшая, горячая, легла поверх его ладони. — Олег, — тихо, чуть слышно. — Колико зим мы знаем друг друга? — Два десятка, — отмолвил Олег, и невидимый узел сдавил гортань. — Два десятка, — повторил Рюрик, как заклиная. — Водил ты мое войско. В шатре моём почивал. Из рога моего пил. Спину мне в сечах заслонял. А я… Он запнулся. Кашель разорвал молчание. Когда Рюрик убрал ладонь от уст, на ней осталась полоса алая. — А я ни единожды не рек тебе самого главного, — докончил князь уже шёпотом. Олег хотел спросить — какого? Но Рюрик вдруг притянул его за ворот — так сильно, будто силы ещё в нём остались. Лбы стукнулись. Дыхание Рюриково — жаркое, рваное — коснулось губ Олеговых. — Поцелуй меня, — выдохнул князь. — Доколе я ещё чую. У Олега дух перехватило. Рюрик не глумился. Рюрик просил. О том, о чём оба молчали годы. В походах — когда спали хребет к хребту, и Олег всё не мог сомкнуть очей, чуя тепло чужого тела. На пирах — когда случайное касание рук задерживалось на миг дольше, чем надобно. В ту зиму, когда Олег отогнал от шатра княжего всех — и сам сел у изголовья, шепча: «Я здесь. Спи». — Бред ты, — прохрипел Олег, силясь отстраниться. Но Рюрикова хватка была мёртвой. — Отроду не был трезвее. — Рюрик усмехнулся, и на нижней губе выступила кровь — прокусил больную кожу. — Два десятка зим я боялся. Два десятка глядел, как ты уходишь в дозор, и думал — а ну не воротишься? А воротишься — молчу. Князь не может. Конунгу не по чину. Глупость… окаянная глупость… Он не договорил. Олег накрыл его уста своими. Не нежно — нет. Отчаянно. Жадно, как тонущий хватается за жердь. Губы Рюрика — горячие, треснувшие, солёные от пота и крови — и Олег целовал их так, будто мог вдохнуть в князя свою силу. Рюрик застонал — то ли от боли в груди, то ли от того, что понял: надо было раньше. Годом. Пятью годами. В тот день, когда Олег привёл ему первую победу и глядел такими очами, что всякий глупец догадался бы. А глупец — князь, конунг, варяг — токмо сильнее сжал топорище и промолчал. Олег отстранился первым. Ибо иначе задохнулся бы. Чело Рюриково покрылось испариной, да губы дрожали в улыбке — самой живой из всех, что были у него за последние дни. — Знать бы, что так сладко, — шепнул Рюрик, — не ждал бы до смертного ложа. — Не смей звать это ложем, — хрипло ответил Олег, проводя большим пальцем по его влажной щеке. — Ты встанешь. Рюрик лишь головой покачал. Но улыбаться не перестал. Он переплёл свои персты с перстами Олега, прижал их к груди — туда, где сердце всё ещё билось, как раненый зверь в тенетах. А после взял Олега за запястье. Крепко. Так, как тогда, в первой их битве, когда Олег, ещё молодой, ещё не вещий, зарубил человека, прикрывая спину конунга. Рюрик тогда стиснул его запястье и шепнул: «Ты — мой род». Ныне та же хватка. Но рука дрожала. — Поклянись мне, — вымолвил Рюрик. Олег замер. Ибо знал, что вослед. — Игорь мал, — продолжил князь, ворочая слова, будто камни на ледоходе. — Словене и весь, меря и кривичи — не станут слушать отрока. А тебя послушают. Ты поведёшь их на полдень. Ты соберёшь щиты у стен Царьграда. — Соберу, — глухо ответил Олег. — Но ты будешь со мной. — Олег. — Рюрик приподнялся на локте, и это движение разорвало его гортань хрипом. — Олег, глянь на меня. Олег не хотел. Он знал, что узрит. Очи стеклянные. Серебро в русых волосах — коего ещё летом не было. И эту правду — ножом под ребро: боится. Не себя — дитяти. Всего, что строил. А ныне ещё и того поцелуя, что стал последним. И всё же глянул. — Поклянись мне не токмо за Игоря, — выдохнул Рюрик. — Поклянись, что выживешь. Что посмеешь взять то, что я не смогу. Киев возьмёшь. Хазар отгонишь. Имя наше напишешь на вратах Царьграда. Поклянись, что не умрёшь ранее сроку, как я. И… Он смолк. Провёл костяшками перстов по скуле Олега — там, где ещё белел шрам от той первой зимы. — И помни тот поцелуй, — шепнул Рюрик. — Чтобы была у тебя хоть единая забота воротиться живым. Олег хотел вымолвить: «Не могу я обещать того, что не в моей воле». Вместо того вымолвил: — Клянусь. Он наклонился и поцеловал Рюрика сызнова — медленно, уже прощаясь. Вкус крови смешался со слезами, коих Олег себе не дозволял, но кои всё равно текли — по щекам, по подбородку, падая на грудь умирающего князя. Рюрик гладил его по волосам слабеющей рукой и что-то шептал на свеейском — слова, коих Олег не разобрал, но сердцем понял. В ту ночь Рюрик преставился. Олег сам закрыл ему очи — ибо не подпустил ни волхва, ни отрока. Сидел до рассвета, всё ещё чуя на устах солёный привкус последнего лобзания. Секира, что лежала у изголовья князя, казалась отныне ненужной тяжестью. Чужою. На тризне он не плакал. Был камнем. Говорил речи — складные, тяжкие, правильные. После взял малого Игоря на руки, и дитя заплакало, почуяв чужое тепло в отсутствие отчего. А ночью воротился Олег в горницу. Там всё ещё тянуло Рюриком — потом, кровью старою, той окаянной свечой. И устами. Он сел на край опустевшего ложа, провёл дланью по кожам — ещё хранившим тепло хозяина, — и выдохнул. Затворил очи. И снова ощутил на своих губах тот поцелуй. Горячий. Солёный. Отчаянный. — Зачем? — шепнул в пустоту. Зачем ты заставил меня клясться жить, когда сам ушёл? Зачем подарил мне чаяние юга, Киева, славы — но не дал разделить с тобой? Зачем назвал родом, а после ушёл, оставив глядеть, как твой сын ищет твои очи в моих? И зачем — зачем ты поцеловал меня, если ведал, что уходишь? Олег не плакал. Князь не плачет. Но ту ночь северный ветер выл так, будто оплакивал не единого конунга, но двоих. Того, кто ушёл, и того, кто остался — довольно живой, чтобы исполнить клятву, и довольно мёртвый, чтобы каждую ночь чуять на своих устах этот поцелуй. Через тридцать три лета он исполнит всё. Возьмёт Киев. Прибьёт щит ко вратам Царьграда. Хазары дадут дань. Но ни одна победа не принесёт ему то, что он потерял той осенью над Волховом. Ибо Олег Вещий — тот человек, что выиграл всё, да украл для того жизнь у единого своего бога. А боги не прощают. И каждую ночь, засыпая в пустой гриднице, он шепчет во тьму: «Помню. Помню твой поцелуй. И ворочаюсь живым токмо ради того».