ненависть спасения

Вы когда-нибудь задыхались? Бывало, что вам не хватает кислорода, критически не хватает? До черных точек перед глазами, до спутанных в один большой клубок мыслей, до подгибающихся коленей и неистовой боли в легких? До судорожного хватания ртом воздуха, который, кажется, никогда не достигнет цели? До панического страха, что это конец, что больше никогда не вдохнешь? Липкий страх ползет по ногам противной слизью и подбирается к сердцу, заставляет его биться чаще, нести несуществующий кислород к немеющим конечностям, пока перед глазами пляшут тени, а собственный крик тонет в звенящей пустоте, словно ты - один на дне колодца, а наверху - чужой, равнодушный мир. В момент, когда каждое движение дается с трудом, а мышцы сводит судорогой от бессилия. Когда надежда умирает последней, но и она вскоре гаснет, оставляя лишь животный ужас и предчувствие неминуемого конца. Неописуемое чувство. Будто вы пытаетесь кричать, но вместо звука из горла вырывается лишь хрип. Будто вас заживо погребают, медленно засыпая песком каждую клеточку тела, лишая возможности вдохнуть, пошевелиться, жить. Словно вы — лишь безвольная игрушка в руках самой Жизни, безвольно барахтаетесь в пространстве, в вакууме, просто существуете на грани двух ипостасей существования, между жизнью и смертью. А представьте теперь, что вы тонете. И вместо воздуха в ваши легкие попадает вода. Она проникает в рот коварной волной, стекает по горлу и тянет на дно своей тяжестью. Вы смотрите вверх и видите, как пузырьки воздуха юрко вырываются из вас в морскую пустоту и стремятся к свету наверху, пока вы медленно, но неумолимо опускаетесь вниз. Веки тяжелеют, разум затуманивается, ослабленный последними отчаянными попытками вдохнуть кислород, а не воду, ноги и руки безвольно расслабляются и поднимаются, словно тело уже неосознанно тянется к бледнеющему свету, но вот глаза закрываются, вы испускаете последние остатки кислорода из легких, разум шепчет: "Это конец"... И вы больше ничего не чувствуете, ничего не видите, кроме черного, холодного и пустого Ничто, из которого к вам тянутся цепкие руки Смерти. Сэм тонул. Тонул по-настоящему. Сначала спину пронзило жгучей болью, когда тело ударилось с высоты палубы корабля о гладь воды, а картинка окружающего мира поплыла, вызвав рвотный рефлекс. Потом море сомкнулось над головой Хадсона и поглотило его. Он раскрыл рот в немом, беззвучном крике и тут же захлопнул его, схватившись за горло, потому что внутрь легких хлынула вода. Их пронзило болью, и Сэм зажмурил глаза, стараясь не закашляться, пытаясь сохранить жалкие остатки кислорода в себе, еще надеясь на то, что сможет выплыть. Он заработал ногами, силясь всплыть на поверхность, и с ужасом понял, что одежда тянет его на дно тяжелым мешком, и он не двигается вверх. А следом пришло осознание, что он ничего не сможет с этим сделать. Попытаться сейчас снять мокрую одежду - потерять шанс на то, чтобы всплыть. Не снять мокрую одежду вообще — тоже. Спина отдавалась огнем при каждом движении, мозг пульсировал тупой болью и мыслью: "ВОЗДУХ!". Но Сэмюэль Хадсон был не из тех, кто привык сдаваться. Он ломал свою волю бесчисленное количество раз ради победы на соревнованиях, превозмогал боль в растянутых мышцах, чтобы достичь вершины. Он был лучшим регбистом Молодежной ассоциации регби в США, выкладывался на тренировках и получал свои награды сначала в Калифорнии, а потом и по всей Америке не ради того, чтобы вот так бесславно умереть от утопления в теплых водах Тихого океана. Он всплывет, он вздохнет, он будет жить. Сэм нечеловеческим усилием сбросил с ног дорогие кроссовки и начал грести руками, силясь дотянуться до поверхности и вынырнуть. И вот, когда солнечное пятно было совсем близко, расплываясь золотом по глади воды, когда Сэм почти вынырнул, когда надежда расправила крылья, стремясь к свету... Силы кончились. Конечности вдруг онемели и потяжелели, вяло сопротивляясь давлению воды, одежда стала тянуть на дно еще сильнее, а свет начал медленно, но верно угасать, растворяясь в наступающей темноте. Он сделал последний, отчаянный рывок, но его пальцы лишь коснулись холодной, обманчивой поверхности, прежде чем тяжесть окончательно победила. Его потянуло вниз, в бездонную, прохладную синеву. Тело совсем расслабилось, поглощенное негой неосознанности, и он начал медленно опускаться на дно, в черно-синюю пустоту моря. Легкие горели адским пламенем, требуя невозможного — требуя воздуха, которого не было. Он еще смотрел на поверхность воды, искаженную солнечными бликами, когда из его приоткрывшихся пухлых губ вырвалась стайка маленьких пузырьков и взвилась к поверхности, исчезнув тут же, как коснулась ряби волн, а его легкие окончательно заполнились соленым, жгучим морем. Он еще был в сознании, когда его собственные руки и ноги поднялись вверх, движимые потоками воды, которые он сам, погружаясь, и создавал. Но вместо золотого света в глазах уже замелькали черные точки и заплясали серые тени, а взгляд стал расфокусированным. Боль притупилась, оставив лишь чрезмерную тупую тяжесть в конечностях и слабую мысль. Веки потяжелели и налились свинцом. Безумно захотелось спать. Хадсон прикрыл глаза, позволяя мозгу отключиться, но прежде успел подумать: "Я, кажется, умираю. Отец будет недоволен. Столько денег потратил на меня... А я погибаю вот так, упав с корабля... Какая ирония... Элиас, наверное, посмеется". Элиас. Его лучший враг и худший друг. Человек, которого он страстно ненавидел и яростно в тайне любил. Кейн ненавидел его так же рьяно, как и самого его Хадсон, отвечая с тем же гневом и безумием. Мозг отказывался верить до последнего, еще пытался бороться с подступающей асфиксией, будто пульсировал где-то там, в подкорке, но сил и воздуха больше не было. Было лишь соленое море в груди и тяжелая одежда на теле. Хотелось спать. Глаза закрылись окончательно, и Сэма окружила темнота. Не та добрая и ласковая темнота сна, обещающая отдых и хорошие, сладкие сны, а тягучая, душная темень подземелий, словно из моря Хадсон вдруг оказался в затлых пещерах. Он пытался нащупать хоть что-то в этом Ничто или увидеть чьи-то очертания, но не мог ничего заметить или разглядеть. До того самого, пронзившего страхом момента, когда он увидел призрачные, пухлые, почти детские руки, покрытые мягкой розоватой кожей, что тянулись к нему с хищной грацией, пока не заглянул в полные безумной радости и сумасшествия серые глаза, что взяли в плен его собственные, вечно живые и лучистые, цвета нежных васильков. Он пытался бежать, но врос в Ничто, захваченный этим страшным взглядом ужасно радостных глаз. Руки впились в его предплечья ледяными клещами, и Сэм захотел закричать, но из горла раздался лишь булькающий, позорный хрип. До испуганного сознания, затуманенного наступающей пустотой, вмиг дошло, что все это время его тело не дышало, занятое другими, последними задачами угасания, а тяжесть в груди — эта каменная, невыносимая тяжесть — была не от духоты Ничто, а от настоящей, соленой, безжалостной воды. Она была внутри него, вытеснив все, даже страх, заполнив каждую альвеолу, каждый уголок легких, превратив их в тонущие мехи. Мальчик напротив улыбнулся. Это была не улыбка, а оскал, растяжение мягкой, почти детской кожи до невозможных пределов. Пухлые розовые губы расползлись, обнажая вид, от которого бы сошёл с ума любой, кто сохранил хоть каплю рассудка. Зубы. Каждый зуб был индивидуален в своём ужасе: одни — тонкие и острые, как иглы дикобраза, другие — заточенные под странными, изломанными углами, третьи — с мелкими, пилообразными зазубринами по краям. Они сверкали в призрачном свете несуществующего пространства неестественной, костяной белизной. А за ними зияла чернота — бездонная, как та, что уже почти поглотила Сэма. — Я тебя съем, — протянул мальчик, и его голосок был сладким, певучим, как у ребенка, читающего стишок. Он облизнулся, и длинный, слишком длинный язык, розовый и влажный, провел по острым краям зубов. — Съем, и косточки оближу. Каждую. Ты выглядишь так аппетитно... Такая чистая, спортивная плоть. Напитанная адреналином побед и страхом конца. Идеальный соус. — Он склонил голову набок, изучая Сэма, как гурман рассматривает изысканное блюдо. — А я давно не пробовал ничего такого вкусного, как ты... Знаменитости, знаешь ли, редко умирают. Особенно так... сочно. Особенно те, кого так сильно любят и ненавидят одновременно. От этого плоть приобретает пикантную горчинку. Сэм, парализованный ужасом, который смог пробиться даже сквозь барьер угасающего сознания, смотрел, как мальчик медленно, почти церемониально, с преувеличенной нежностью поднимает его безвольную, тяжелую руку. Его собственная рука казалась ему чужой, бледной, мраморной в этом странном свете. Мальчик повертел её, полюбовался, как слабо мерцает золото дорогих, теперь бесполезных часов на запястье. Потом его дикий, голодный взгляд скользнул вверх, по предплечью, к бицепсу, напряженному даже в бессилии, к медовой, гладкой коже плеча, обычно теплой и живой, а теперь холодной и отдающей синевой. — М-м-м, — протянул мальчик-Смерть с блаженным видом. Он притянул руку Сэма ближе к лицу и прошелся вдоль её поверхности кончиком носа. Движение было отвратительно интимным, похожим на ласку. Он глубоко вдохнул, втягивая воздух, которого здесь не было, но, видимо, улавливая какой-то иной, тонкий аромат — запах угасающей жизни, смешанный с солью и отчаянием. — Терпкий. Сладковатый. С нотами... о, да, это страх. Не животный, нет. Осознанный. Тот, что идет от ума, который уже все понял. Восхитительно. Он закатил глаза, наслаждаясь, и на его лице на мгновение появилось выражение почти экстатического блаженства. Потом взгляд снова упал на Сэма, и в серых, безумных глазах вспыхнул нетерпеливый, хищный огонь. Сэм зажмурился, в последнем, отчаянном акте отрицания. Он не хотел видеть, как эти ужасные зубы вопьются в его плоть. Он представлял, как они пронзят кожу, как хрящ и мясо разорвутся с тихим, влажным звуком, как боль, новая, невообразимая, смешается с болью в легких. Он ждал, что тело его пропадет и отсюда, провалится в окончательное Лимбо, где разум стирается без следа, оставляя после себя лишь эхо — испуганного призрака, обреченного на вечное повторение последних мгновений. Он ждал конца всех концов. Укуса не последовало. За закрытием глаз вообще ничего не последовало сначала. А потом — резкий удар в грудь. Он почувствовал его даже так, в забытье, и мозг, собрав жалкие остатки почти несуществующих сил, заставил тело разлепить глаза. Яркая гладь воды сменилась темной, почти ночной синевой, куда свет почти не доставал, но на фоне этой темной пустоты слабо чернел силуэт, едва различаемый сознанием. Этот силуэт обхватил его за грудь, сдавив так, что Сэму на секунду показалось, что его ребра сейчас не выдержат и треснут. Потом силуэт рванулся вверх с такой силой, что глаза из орбит чуть не повылетали. Поверхность воды снова стремительно приближалась. Она приближалась со скоростью снаряда. Не сам Сэм, а кто-то другой, кто-то сильный и яростный, тащил его туда, к воздуху, нарушая тихий, холодный ужас последних секунд. Холод, что схватил его, теперь отступал под яростным натиском спасителя и приближающегося солнца. Болезненный удар головой о воду, но уже в обратном направлении, вызвавший миллионы звезд перед глазами. Поток пузырей, вырвавшийся изо рта его спасителя, закружился перед глазами. И свет. Резкий, невыносимый, разрывающий тьму на клочья. Его выбросило на поверхность, как пробку. Воздух. Он ворвался в горло вместе с соленой водой, смешался в жгучую, удушающую смесь. Сэм затрясся в спазме кашля, его тело выгибалось дугой, пытаясь выплюнуть океан, втянутый внутрь. Он не видел, не слышал ничего, кроме собственного хрипа и лязга зубов. Каждое вздрагивание отдавалось огненной болью в спине и страшной тяжестью в груди. Он тонул в воздухе, захлебываясь спасением. Сильные руки не отпускали его. Они перевернули его на живот, удерживая голову над водой. Кашель сотрясал его, слезы текли градом, смешиваясь с морской солью. — Дыши, черт тебя дери, — прорычал над самым ухом голос, знакомый до боли, перекошенный яростью и чем-то еще. — Дыши, Хадсон! Выдыхай воду! Вдохни нормально! Сэм попытался закричать, но вместо этого из него вырвался лишь хлюпающий, жалкий звук. В глазах по-прежнему плясали черные точки, но сквозь них он наконец увидел лицо, склонившееся над ним. Элиас Кейн. Волосы, обычно убранные с безупречной холодностью, сейчас спадали на лоб мокрыми блестящими прядями. Его лицо было бледным, как мел, на скуле краснела свежая ссадина, будто от удара. Глаза, те самые темные, пронзительные карие глаза, что обычно смотрели на Сэма с презрением или холодной расчетливостью, теперь горели. В них бушевала буря — ярость, страх, отчаянная решимость. — Не сдавайся, — прошипел Элиас, и его голос сорвался. — Я не позволю. Слышишь? Не позволю! Он одной рукой продолжал удерживать Сэма, а другой отчаянно работал, подгребая воду, пытаясь удержать их обоих на плаву. Шторм, что бушевал всего полчаса назад и стал причиной роковой потасовки на палубе, стих, оставив после себя лишь тяжелую, зыбкую зыбь и странную, давящую тишину. Яхта «Прометей», гигантская белая тень, стояла в полусотне метров, почти недвижимая в этом внезапном штиле. С палубы доносились крики, но они казались приглушенными, нереальными, как из другого мира. Сэм наконец сумел сделать первый, по-настоящему глубокий вдох. Воздух, чистый и острый, обжег легкие, но это было сладчайшее пекло. Он вдохнул снова, закашлялся, выплюнул очередную порцию соленой гадости и снова вдохнул. Мир начал обретать четкость. Четкость живущего, четкость выжившего. — Кейн… — хрипло выдавил он. — Заткнись, — отрезал Элиас, но его руки, державшие Сэма, сжались, кажется, даже прижали его крепче. — Экономь силы. Они спустят шлюпку. Должны спустить. Но в его голосе не было уверенности. Вместо нее была плохо скрываемая тревога. Сэм заметил, что Элиас тоже тяжело дышит, что его собственная рубашка, дорогая и легкая, превратилась в мокрую тряпку, тянущую ко дну. И на нем не было спасательного жилета. Он прыгнул за ним без жилета. В штормовое море. Сейчас, конечно, шторм уже утих, но тогда… Мысль была слишком огромной, чтобы осмыслить её в промокшем, едва живом теле полуживым затуманенным сознанием. Сэм закрыл глаза, просто дыша, чувствуя, как каждое расширение легких отзывается невыносимой острой болью, но это была боль жизни, а не предсмертной агонии. Он чувствовал крепкие руки Элиаса, его тяжело вздымающийся бок, прижатый к его спине, слышал его сердцебиение — частое, бешеное, стучащее в унисон с его собственным. Это продолжалось вечность. Или несколько минут. Время в воде теряло смысл и очертания, становясь таким же жидким и непонятным. Каждая волна, накатывавшая на них, казалась ледяной глыбой. Силы покидали Сэма снова, теперь уже от переохлаждения и истощения. Он начал дрожать, мелкой, неконтролируемой дрожью. — Держись, — сквозь зубы сказал Элиас, и его голос тоже задрожал. — Держись, Сэм. Сэм вздрогнул сильнее прочего, услышав собственное имя. Кейн почти никогда не называл его по имени. Всегда «Хадсон», с холодным оттенком, с призвуком ненависти, с командирской властностью. «Сэм» здесь и сейчас прозвучало как молитва и как ругательство одновременно. Наконец, сквозь туман в сознании, Сэм услышал шум мотора. Он открыл глаза. К ним, разрезая свинцовую воду, мчалась надувная лодка. На борту копошились фигуры в оранжевых жилетах. Он различал испуганное лицо тренера Майкла и перекошенное страхом — Ларри Фростмана, того самого добродушного полузащитника, любившего Хадсона как старого друга. Ларри кричал что-то, размахивая руками, но его голос тонул в реве мотора. Лодка подошла вплотную. Сильные руки вцепились в Сэма, вытаскивая его из объятий Элиаса. На одно бесконечно долгое мгновение их взгляды встретились. В карих глазах Кейна все еще бушевала та же буря, но теперь к ней добавилась каменная, непроницаемая стена. Стена, которую он возводил между ними каждый день. Спасение было завершено. Роль сыграна. Враг снова стал врагом. Сэма втащили в лодку. Его завернули в термоодеяло, кто-то пытался что-то спрашивать, но звуки доносились как сквозь вату. Он не отвечал, он смотрел, как в лодку, тяжело дыша, забирается Элиас. Вода стекала с него ручьями, но он отмахнулся от предлагаемого одеяла, сел на противоположный борт, отвернувшись спиной ко всем. Его профиль на фоне внезапно безмятежного моря был резок и холоден, как лезвие. Дэвид Скотт, левый нападающий, наклонился к Сэму, его лицо было липким от фальшивого сочувствия. — Сэм, братан, как ты? Я так испугался! Ты поскользнулся, я попытался схватить, но не удержал… Это был несчастный случай! Сэм посмотрел на него. Он видел в этих глазах не страх, а злорадство и расчет. «Поскользнулся». Да, конечно. Сильный толчок в спину в тот самый момент, когда яхта накренилась на особенно высокой волне — это «поскользнулся». Дэвид, вечный третий, всегда в тени Сэма и Элиаса, чья зависть переросла в нечто черное и опасное. Сэм не сказал ничего. Он просто откинул голову назад, закрыл глаза, чувствуя, как лодка несет его обратно к «Прометею». Обратно к команде, к победе, которую они только что отпраздновали. К реальности, где его отец, стальной магнат Джон Хадсон, ждал от сына не проявления слабости, а новых триумфов. Где утопление было бы расценено как позорная неосторожность, а не как попытка убийства. И где его спаситель, Элиас Кейн, снова станет тем, кем был всегда — его непримиримым соперником. На борту царила странная, натянутая тишина, нарушаемая лишь шумом вентиляции и приглушенными шагами по коридорам. Праздник закончился. Победное шампанское теперь казалось кислым и прогорьклым на вкус. Команда — молодые, сильные парни, только что завоевавшие Кубок Тихоокеанской регаты — расселась по салону, но никто не смеялся, не разговаривал громко. Все поглядывали на Сэма, закутанного в одеяло в углу дивана, и на Элиаса, который стоял у бара, медленно вытирая бокал для виски сухой тряпкой. Он уже переоделся в сухие черные брюки и простую белую футболку, но только мокрые волосы все еще свидетельствовали о недавнем прыжке. Тренер Майкл, человек с лицом старого боксера и сердцем матери-наседки, ходил кругами. — Объясните мне еще раз, как это произошло, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. — Мы празднуем. Непогода. Все внутри или держатся за поручни. Хадсон и Кейн, как обычно, выясняют отношения у леерного ограждения. Потом Хадсон за бортом. Кейн — за ним. Фростман кричит, что Хадсон поскользнулся. Это так? Ларри немедленно вскочил. — Да, тренер! Абсолютно точно! Волна, судно качнуло, он не удержался. Я пытался схватить его за куртку, но она выскользнула. — А ты что делал у леерного ограждения, Кейн? — Майкл повернулся к Элиасу. Тот не отрываясь от своего бокала, ответил монотонно: — Наслаждался видом. И наблюдал, как Скотт подходит к Хадсону сзади. Очень близко. В салоне повисла мертвая тишина. Скотт побледнел. — Что ты намекаешь? Я хотел помирить вас, черт возьми! Вы как кошка с собакой! — И в момент, когда судно накренилось, ты не протянул руку, чтобы помочь ему удержаться, — продолжал Элиас, наконец подняв глаза. Его взгляд был холодным и тяжелым, как свинец. — Ты его оттолкнул. Я видел. — Это ложь! — взвизгнул Скотт. — Ты сам его ненавидишь! Ты хочешь меня подставить! Все видели, как вы с ним вечно ссоритесь! «Все» сидели, потупив взоры. Никто не видел. Шторм, паника, алкоголь. Кто разберет. — Достаточно, — резко сказал Майкл. — Инцидент будет расследован по прибытии. Сейчас я не хочу слышать ни обвинений, ни оправданий. Хадсон, как ты? Все взгляды устремились на Сэма. Он медленно поднял голову. Горло все еще болело, голос звучал хрипло и глухо. — Жив. Спину потянул, наглотался воды. Все нормально. «Все нормально». Дежурная фраза чемпиона. Фраза, которую он повторял отцу после каждой травмы, после каждого поражения. «Все нормально, сэр. Справлюсь. Не подведу». Майкл кивнул, неловко похлопал его по плечу. — Хорошо. Отдыхай. Врач осмотрел, сказал, легкие чистые, это главное. Ребра целы. Спина — ушиб, но не перелом. Тебе повезло. — Мне повезло, что Элиас Кейн прыгнул за мной в непогоду, — подумал Сэм, но не сказал вслух. — Всем остальным — по каютам, — скомандовал тренер. — Праздник окончен. Завтра утром швартуемся в Сан-Франциско. И чтобы я больше ни о каких происшествиях не слышал! Команда стала неохотно расходиться, бросая на троих — Сэма, Элиаса и Дэвида — скользящие, любопытные взгляды. Дэвид, бросив на Элиаса взгляд, полный ненависти, быстро вышел. В салоне остались они двое. И тренер, который вдруг озабоченно начал рыться в бумагах у стойки бара. Элиас допил воду из бокала, поставил его со звоном и повернулся к выходу. — Кейн, — хрипло позвал его Сэм. Тот остановился, не оборачиваясь. — Что? — Спасибо. Слово повисло в воздухе, грубое и неуместное. Благодарность врагу. Нарушение всех неписаных правил их войны. Элиас медленно обернулся. Его лицо было той жестокой маской, что Кейн всегда показывал миру. — Не за что. Любой поступил бы так же. Это была ложь, и они оба это знали. Любой не прыгнул бы без жилета. Любой не стал бы рисковать жизнью ради того, кого публично презирает. — Почему? — спросил Сэм прямо, игнорируя присутствие тренера. Его голос дрогнул. — Почему ты это сделал? На лице Элиаса что-то дрогнуло. Тень, тень той бури, что бушевала в его глазах в воде, мелькнула и погасла. — Потому что ты мой, Хадсон, — тихо, но отчетливо произнес он. — Мой, чтобы обыгрывать на поле. Мой, чтобы ненавидеть. Не Скотта. Не океана. Понял? Ты мой грех и моя ненависть. И он вышел, не дожидаясь ответа, оставив Сэма одного с тренером и с гудящей в ушах тишиной. Мой. Сэм не пошел в свою каюту. Он не мог оставаться в замкнутом пространстве, где стены, казалось, сжимались, напоминая о давлении глубин. Он выбрался на палубу, в тот самый нос, откуда его сбросили несколько часов назад. Штиль был абсолютным. Море лежало черным, глянцевым полотном, отражая полную луну и бесчисленные звезды. Воздух был теплым, почти душным, но Сэма била дрожь — внутренняя, глубокая. Он вспоминал глубину, то бессильное чувство, тот липкий страх, поползжий по рукам и ногам, когда мальчик-Смерть поднес его руку ко рту. Он стоял, держась за холодный поручень, и смотрел на воду. Туда, где он был мертв. Где видел того мальчика с зубами. Галлюцинация? Предсмертный бред? Или что-то настоящее, что плавало в этих древних водах, жаждущее страха утопающих? Он вздрогнул, услышав шаги сзади. Не оборачиваясь, Сэм уже узнал, кто это, и лишь тяжело вздохнулЮ, опуская голову. — Неужели тебя мало того, что было? — раздался голос Элиаса. Он стоял в нескольких шагах, прислонившись к надстройке. — Или хочешь дать Скотту второй шанс? — Он не посмеет сейчас, — сказал Сэм, не отрывая взгляда от горизонта. — А ты чего пришел? Следишь за мной? — Корабль не такой уж большой. Наступила пауза. Звучала только вода, мягко плещущаяся о борт. — Ты видел что-нибудь? Там, в глубине? — неожиданно спросил Сэм. Элиас помолчал. — Только тебя. Тонущего. И темноту. — А я видел… что-то, — Сэм повернулся к нему. Лунный свет падал на лицо Элиаса, делая его резкие черты еще резче, а тени — глубже. — Мальчика. С зубами. Он сказал, что съест меня. Элиас пристально посмотрел на него. — Это был страх, Хадсон. Твой мозг пытался найти образ для него. Всякую чушь. — Возможно. — Сэм снова посмотрел на воду, мирно плещущуюся у борта. — Спасибо, что не дал ему это сделать. — Я же сказал, ты мой. Слова снова повисли между ними, заряженные током. «Мой». Что это значило? Право собственности врага? Или нечто большее? — Отец позвонит, — внезапно, сам не зная зачем, сказал Сэм, и дернул плечом. — Когда мы пришвартуемся. Он узнает. Ему доложат. Он спросит, почему я оказался за бортом. — И что ты скажешь? Что поскользнулся? — Я скажу правду. Что Скотт толкнул меня. Элиас фыркнул. — И Джон Хадсон поверит, что его идеального сына, гордость семьи, можно просто так столкнуть? Он предпочтет версию о неосторожности. О твоей слабости. Сэм сжал кулаки. Он знал, что Элиас прав. Его отец, self-made миллиардер, выковавший себя из стали и амбиций, не понимал и не принимал уязвимости. Болезнь — слабость. Поражение — слабость. Почти смерть из-за чужой зависти — тоже слабость, потому что позволил оказаться в такой ситуации. — Он прав, — прошептал Сэм. — Я был слаб. Я не увидел угрозы в спине. Я был пьян от победы и… от тебя. Всегда от тебя. Он не планировал этого говорить. Слова вырвались сами, выплеснулись, как вода из его легких. Элиас замер. В его позе появилась напряженность, будто он готовился к удару или к прыжку. — Что это значит? — Ты знаешь что это значит! — голос Сэма вдруг сорвался, в нем прорвалась накопившаяся за месяцы боль, злость, отчаяние и то самое, о чем нельзя было говорить. — Мы ненавидим друг друга на поле. Кричим, смотрим, как будто хотим убить. А потом… потом я ловлю себя на том, что слежу за тобой в раздевалке, в момент, когда ты переодеваешься. Что помню каждый твой саркастический комментарий. Что снишься мне не как враг, а как… — он не договорил, с силой выдохнув. — И сегодня, когда я тонул, последней мыслью был не отец, не мать. Ты. Что ты посмеешься. И это было хуже, чем смерть. Элиас оттолкнулся от стены. Он сделал шаг к Сэму, потом еще один. Его глаза в лунном свете казались черными безднами. — Ты идиот, — прошипел он, но в его голосе не было прежней холодности. Была хрипотца, надлом. — Полный, конченный идиот. Ты думаешь, мне было смешно? Ты думаешь, я видел, как ты исчезаешь под водой, и радовался? — А почему нет? Ты же меня ненавидишь! — ДА, НЕНАВИЖУ! — крикнул Элиас, и это был настоящий крик, сорвавшийся с самого нутра. — Ненавижу за то, что ты всегда лучше, светлее, притягательнее! За то, что все тебя любят, даже когда ты ведешь себя как надутый павлин! Ненавижу за твою проклятую улыбку и за то, что не могу отвести от тебя глаз! Ненавижу за каждую ночь, когда я думаю о тебе, вместо того чтобы думать о стратегии! И я ненавидел мысль, что ты умрешь, черт возьми! Что ты умрешь, и это будет конец всему! Конец этой… этой адской игре между нами! Потому что без тебя она не имеет смысла! Он стоял теперь прямо перед Сэмом, дыша часто и прерывисто, его кулаки были сжаты. Сэм видел, как дрожит его подбородок. Видел влагу в его глазах, которую тот отчаянно пытался сдержать. Все стены рухнули. Все маски сгорели в соленом пламени страха и ярости. То, что копилось месяцами, годами, вырвалось наружу — грязное, неистовое, настоящее. Сэм не думал. Он действовал на инстинкте, том самом, что заставлял его бросаться в самую гущу схватки на поле. Он шагнул вперед, сократив и без того крохотное расстояние между ними, и схватил Элиаса за лицо. Его пальцы впились в мокрые от морской воды или от слез щеки. — Заткнись, — прошептал он. — Просто заткнись. И он поцеловал его. Это не был нежный, пробный поцелуй, которым парочки обмениваются в сериалах. Это был штурм. Это была атака, отчаяние, ярость и благодарность, смешанные в один гремучий коктейль. Сэм вдавил свои губы в губы Элиаса, чувствуя их сухость, соленый привкус и дрожь. Он ждал отталкивания, удара, чего угодно. Но Элиас замер на мгновение, будто пораженный током. Потом раздался низкий, сдавленный стон, и он ответил. Ответил с такой же яростью, с такой же безумной силой. Его руки впились в плечи Сэма, пальцы вцепились в мокрую ткань футболки, притягивая его ближе, еще ближе, будто пытаясь вобрать в себя, слиться воедино, чтобы больше никогда не отпускать. Не отдавать темной бездне и мальчику-Смерти с пухлыми губами. Не отдавать больше никому. Это был поцелуй-битва, поцелуй-сражение. Они дышали друг другом, как раньше дышали ненавистью. Сэм чувствовал тепло Элиаса сквозь одежду, слышал бешеный стук его сердца. Он забыл о боли в спине, о соленой горечи в горле, о призраке с зубастой улыбкой. Было только это — жгучее, неистовое, невозможное соединение. Они разорвали поцелуй одновременно, задыхаясь, лоб в лоб. Глаза Элиаса были огромными, темными, полными шока и какого-то дикого, неверящего счастья. — Ты… — начал он, но слов не было. — Я знаю, — хрипло сказал Сэм. — Я знаю. Он снова притянул его, но теперь поцелуй был другим. Медленным, глубоким, исследующим. В нем была вся та невысказанная нежность, что пряталась под слоями соперничества, вся та любовь, что маскировалась под ненависть. Элиас отдался ему, его руки опустились ниже, обхватив Сэма за талию, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что его снова унесет волной. Когда они наконец разъединились во второй раз, оба дрожали, но уже не от холода. Луна освещала их, двух молодых, сильных парней, спасших друг друга от гибели и от лжи, в которой они жили. — Мой отец все равно будет недоволен, — тихо сказал Сэм, не отпуская Элиаса. — Пусть, — ответил Элиас, и его губы тронула едва заметная, настоящая улыбка. Улыбка, которую Сэм видел, может быть, один или два раза за все время знакомства. — У меня на тебя теперь права спасшего. По морскому закону, кажется. — Это что, я теперь твоя добыча? — Нет, — Элиас провел пальцем по его щеке, смахивая несуществующую слезу. — Теперь ты мой. Просто мой. Окончательно, и точка. А если твой отец что-то скажет… — его взгляд стал твердым. — Мы справимся. Вместе. Слово «вместе» прозвучало странно и волшебно. Они никогда не были вместе. Всегда друг против друга. Всегда «Я» и «Ты». Теперь все изменилось. Вдалеке, на горизонте, замаячили огни Сан-Франциско. Скоро реальность накроет их с головой: расследование, отец, карьера, сплетни. Но сейчас, в этом лунном штиле, на палубе корабля, который чуть не стал для одного из них гробом, а для другого — местом вечного раскаяния, они были просто Сэмом и Элиасом. Врагами, которые не дали друг другу утонуть. Соперниками, нашедшими в борьбе нечто большее. Мальчиками, которые наконец перестали бояться того, что чувствуют.