«Факел»

      Ноябрь 1942 года       Берхард был не просто зол сейчас. Он был в ярости. По его лицу ходили желваки. Шпрее сжимал кулаки с немыслимой силой, оперевшись ими о стол. Он суровым взглядом натурально сверлил карту Северной Африки, на которой были отмечены войска. Ему сообщили просто немыслимую новость, по его мнению, конечно же, что большинство солдат из французской армии, которая по численности не уступала американской и английской, просто взяли и перешли на сторону противников. Ведь они не желали сражаться на стороне немцев.       Когда Пьер, стоя ровной струной за спиной Берлина, услышал эту новость, то на его безэмоциональном лице промелькнула сама собой лёгкая улыбка, даже, можно сказать, усмешка, которую он постарался поскорее скрыть. Сенье боялся, что это мог кто-нибудь увидеть. Но высшие военные чины, что сейчас так жалко оправдывались перед Берхардом, были обеспокоены другим. А сам Шпрее был готов уничтожить карту перед собой. Ему незачем было смотреть по сторонам.       Берлин был слегка растрёпан из-за того, что постоянно, как ему озвучили сию прекрасную весть, поправлял свои волосы. Наверное, он надеялся, что так ему быстрее удастся привести мысли в порядок. — Wie konntet ihr das nur zulassen, ihr dummen Idioten? — голос Берхарда был груб, и прозвучал он как гром среди гнетущей тишины. Тон был угрожающим. Для Пьера он был до ужаса знаком, из-за чего по спине пробежали мурашки, а тело само напряглось и сжалось, словно от опасности. — Muss ich Ihnen das etwa zweimal sagen?! Sie haben mir doch schnell geantwortet! — прикрикнул Шпрее, ударяя по деревянному столу рукой. Всё, что было на нём, немного подскакивает содрогаясь. Он направляет горящий гневным огнём взгляд на военных перед ним.       Де Сенье переводит на них своё внимание. Несколько мужчин стушевались. На их лицах читался страх и ужас. Они знали, что не смогут оправдаться.       — Sir, wir konnten nichts mehr tun... — попытался что-то сказать один из них, однако голос его заметно дрожал.       — Ich brauche eure jämmerlichen Ausreden nicht! — почти сразу прервал его Берлин. — Was glaubst du, was ich dem Führer sagen werde? Das ist eine Schande für ganz Deutschland! — последнее предложение он шипит сквозь зубы.       Тот, кто, набравшись смелости, говорил, сразу замолк. Кажется, что они даже пытаться как-то оправдаться не желали. Мужчины, которых отсчитывали, как маленьких мальчишек, опустили виноватые взгляды в пол, беспрекословно выслушивая это. Такое покорное молчание Берхарда не устраивало. Поэтому, не выдержав, он потёр переносицу пальцами и тихо проговорил:       — Verschwinde von hier...       Было видно, как они оживились, удивлённо подняв головы, и переглядывались между друг другом. Однако с места они не сдвинулись.       — Ich sagte: Alle raus! — зло выкрикивает Шпрее, отнимая руку от лица. — Ich muss allein nachdenken... — добавляет он в конце. Но к тому моменту генералы, толкая друг друга, поспешили выйти.       Пьер, смотревший на это всё и единственный, кто дослушал Берлина, развернулся к двери лицом, чтобы не спеша выйти. Однако, как только он сделал один шаг, то услышал жёсткий голос, пропитанный холодом металла:       — Wohin gehst du?       Сенье тут же остановился замирая. Он осторожно разворачивается обратно к Берхарду, опуская взгляд вниз.       — Entschuldigung, ich dachte-...       — Ich habe dich nicht gehen lassen,— грубо напоминает Шпрее, подходя к Пьеру. — Oder glaubten Sie, Sie könnten nach dem, was Ihre Kameraden getan haben, einfach ungeschoren davonkommen? — с усмешкой проговаривая эти слова, он хватает одной рукой лицо французского воплощения, сжимая его щёки. — Ah, Pierre? Ich höre keine Antwort.       Париж хмурится из-за неприятных ощущений и унижения. Берхард любил показывать так власть над кем-то, своё доминирование. Де Сенье же приходилось с этим мирится. Всё-таки это продолжается уже несколько лет, а там волей-неволей начинаешь привыкать к такому и подобному отношению к себе. Тем более, что бороться нет смысла, только себе хуже сделает.       — Nein, daran habe ich nicht gedacht... — старается проговорить Пьер.       Берлин внимательно смотрит на него, оценивая его ответ. Во взгляде читалась строгость, серьёзность и то, что походило на презрение.       — Sie wollten einfach nur allein sein, Mr. Spree, — не услышав и не увидев каких-либо дальнейших действий от Берхарда, добавляет Сенье.       Улыбка мелькает на лице перед ним. Однако она не несла ничего хорошего.       — Du bist so einsichtig. Dennoch müssen die Verfehlungen meiner Kameraden noch gesühnt werden, — говоря это, Берлин всё-таки немного расслабляет свою руку, что держала мёртвой хваткой чужое лицо.       Пьер смотрит прямо на него немигающим взглядом, сглатывая вязкую слюну. Шпрее же, опуская ладони к плечам Сенье, что были скрыты под новой военной формой, которой Берхард гордился, чуть сжимает их. А после толкает французское воплощение к большому столу, где располагалась такого же размера карта, что укрывала всю поверхность дерева, и находились маленькие версии войск и различных артиллерий. В один шаг Берлин настигает Париж, кладя руки по обе стороны от Сенье, чтобы не дать тому сбежать. Хотя, наверное, он бы даже не попытался этого сделать. Это просто Берхарду нравится играть в кошки-мышки.       Шпрее грубо целует Пьера почти мгновенно, постепенно оставляя ему всё меньше и меньше места, вынуждая сесть на стол. Парижскую талию сжимают широкие ладони варвара. Пьер мычит, когда чувствует укус.       — Wie ich dich hasse... Erst hast du mich mit deiner Disziplin gequält, und jetzt das... — быстро проговаривает Берлин, прерываясь на частое дыхание. В его словах были нотки раздражения. — Dummes Französisch... Vielleicht machst du das ja mit Absicht? — на его губах появляется насмешка. — Genau. Das ärgert mich nur noch mehr... — голос Берхарда становится тише. Он опускается к уху де Сенье, что уже навострил его, стараясь услышать каждое слово. — ...Und damit ich dich ficken kann, richtig?       Было слышно, как Шпрее расплывался в похабной и удовлетворённой улыбке, скорее даже оскале. Он смазано касался чужой ушной раковины, приправляя всё это горячим дыханием, что опаляло её. Пьер замирает, ничего не говоря ему в ответ. Внутри словно что-то разбивается, будто это его первый раз. Наверное, к таким речам Берлина он никогда не сможет привыкнуть. Сенье чувствует легкий поцелуй на своей скуле. Перепады с грубости на нежность всегда сбивали его. Берлин трепетно целует каждый сантиметр его лица, спускаясь к губам Парижа. Берхард нагло расстёгивал чужой ремень, чтобы проникнуть руками под штаны и бесстыдно лапать округлые формы, обходя также нижнее бельё. Он подавляет вздохи, ахи и охи Пьера поцелуем. Широкие ладони также придвигают за ягодицы Сенье ближе к паху. Приятное трение хоть немного на долю успокаивало мысли. Берхарду нужна была разрядка. Срочно. Без неё повторного общения с теми дегенератами, у него не было других слов, чтобы назвать их иначе, не выйдет.       Париж так легко поддавался его действиям, что было до одури хорошо. Продолжая нависать над некогда влиятельной французской столицей, Шпрее вынуждает его лечь на стол, на карту, сбивая маленькие макеты войск, танков и прочих артиллерий. Берлину было всё равно. Отстранившись от лица Пьера, он выравнивается, придерживая расслабленные бёдра. Чуть сузив глаза, Берхард рассматривает де Сенье, улавливая каждую деталь: как часто вздымается чужая грудь, как элегантно приоткрыты влажные губы, как растрепались волосы и в целом общий вид Парижа, что был разложен на африканской карте. Безжизненные глаза, что отливали красным, как подумал Шпрее, хорошо смотрелись, придавая взгляду затуманнености. Он хмыкает, начиная резко снимать штаны с изящных ног. Движения были грубые, нетерпеливые, о чём говорило то, что Берлин стягивал их вместе с бельём почти одним движением. Он бросает вещи на пол, не волнуясь о них. Ведь занят был другим. Берхард ведёт ладонью по торсу вверх, поднимая также и китель чёрного цвета.       — Ich hoffe, du bist vorbereitet. Ich möchte jetzt nicht enttäuscht werden... — проговаривает Шпрее без тени веселья или насмешки на лице, продолжая слегка поглаживать плоский живот. Он был серьёзен.       Однако Пьер мнётся. Такие слова и так было тяжело произносить, зная их контекст, а холодный взгляд пронизывал всё его тело, заставляя Сенье замереть. Он знал, какая реакция последует, когда Берлин услышит ответ. Париж поджимает губы.       — Entschuldigung... — тихо говорит Пьер, еле меняя положение губ. — Ich... ich hätte nicht gedacht, dass du-, — он хотел продолжить, но его прерывают ладони, что грубо в один миг сжимают его талию, притягивая к Шпрее.       — Puppe, du hast mich in letzter Zeit enttäuscht, — цокает и качает головой Берхард. — Ich war lange weg und du hast dich entspannt? Deine Hauptpflicht mir gegenüber vergessen?       Пока Берлин всё это говорил, он специально двигал чужие бёдра, поддаваясь к ним своими, чтобы создать трение. Шпрее свёл светлые брови к переносице. «Если бы только он разработал себя...» — думает он. Тратить на это время совсем не хотелось. Берхард соврёт, если скажет, что не жаждал наказать Пьера за такое. Однако в таком положении, без предварительной подготовки Берлин, правда, полагал, что просто не сможет проникнуть в дрожащее тело. Он раздражённо вздыхает, подставляя к полуоткрытому рту два пальца.       — Du solltest dich beeilen, — с очевидным намёком проговаривает Шпрее.       Де Сенье кивает ему, делая вид, что понимает. Он беспрекословно берёт их в рот, опустив ресницы и начиная посасывать. Для удобства Париж даже чуть приподнимается на локтях. Берхард прожигал его взглядом. Он был недоволен. Мысли вновь возвращались к случившемуся, из-за чего раздражение внутри нарастало. Берлин проталкивает пальцы глубже, чтобы ускорить процесс. Пьер жмуриться, напрягаясь из-за резкости. Он неосознанно хватается за запястье Шпрее, стараясь подавить рвотные рефлексы и кашель. Берхард тут же отстраняет руку, смотря на то, как Сенье мгновенно прикладывает ладонь к горлу, пока с губ капает слюна. Он часто дышит, пытаясь тихо прокашляться. Горло неприятно саднило.       Берлин не обращает на это внимание, второй рукой придвигая к себе оголённые бёдра. Он мгновенно подставляет пальцы ко входу, надавливая двумя из них. Париж вздрагивает от неожиданности. Он мычит, ложась обратно на стол спиной и отворачивая голову. Горло всё ещё болело, и Пьер лишь пытался отвлечься от этого. Шпрее двигал рукой резко и быстро, не задумываясь о чужом комфорте.       — Entspannen, — проговаривает он будничным тоном. Слово, ужасно знакомое для Сенье, потому что оно повторялось из их встречи во встречу. Каждый раз это «расслабься» звучало минимум несколько раз. Париж настолько его заучил, что уже словно по команде, глубоко дышал через нос, успокаивая себя и мышцы. Это был рефлекс, что отпечатался в его голове уже достаточно глубоко.       Через движения было видно, как Берхард раздражён. Он пытался поскорее разобраться с неудобной «проблемой». Берлин по праву можно назвать дотошным. Хоть его и выводила из себя «подготовка». Он всё равно надавливал то тут, то там. Единственное, что в этом было приятного для него, — это было лицо де Сенье. Оно и правда может немного смягчить Шпрее, когда он поднимает взгляд украдкой. Лёгкий румянец на щеках Пьера, что с каждой секундной, с каждым надавливанием становился лишь более ярким. Сдержанные вдохи через нос и выдохи через приоткрытые губы, чтобы не издать стон. Это помогало Берхарду держаться за последние ниточки терпения, что оставались у него.       Берлин в последний раз глубоко вводит пальцы, придерживая второй рукой подрагивающиеся ноги Сенье, которые всё безрезультатно пытались свестись вместе. Парижу не за что хвататься. Стол слишком большой, чтобы обхватить его края ладонями. Карту он боится ненароком порвать, тогда от Шпрее выговором Пьер не отделается. Маленькие фигурки войск, танков или артиллерии Сенье тоже боится сломать, пока будет сжимать их ладонью. Из всех вариантов он мог себе позволить лишь то, чтобы превратить руку в кулак, впиваясь ноготками в собственную кожу. Вытащив пальцы, Берхард брезгливо вытирает их о край чужой формы. Пока грудь Парижа размерено вздымалась и опускалась, до его слуха доходит звяканье ремня. Он видит, как тёмную армейскую кожу складывают пару раз и откладывают в сторону совсем недалеко от бедра Пьера. Ремень хороший, увесистый, а материал плотный. Бляха на нём большая, выделяющаяся и металлическая. Сенье уверен в этом, ведь сам носит почти такой же.       Берлин выглядит задумчивым. Он пальцами размерено постукивал по карте, а светлые брови были сведены к переносице, создавая между ними ложбинку. Ожидание ощущалось куда большей пыткой, чем если бы Шпрее начал что-то делать. Когда у него был план действий, Пьер мог заметить закономерность и даже привыкнуть, морально подготовившись. Когда у Берхарда не было плана, что было редкостью, — это ощущалось гораздо страшнее. Неизвестность. Непредсказуемость...       В конечном итоге Берлин, к чему-то придя у себя в голове, неожиданно бьёт по столу рукой, из-за чего Сенье вздрагивает. Он следит за крупными ладонями, которые быстро проходятся по его телу, обхватывая его, а после резко переворачивают Пьера на живот. Из-за такого неаккуратного действия со стола валится несколько фигурок и какие-то бумаги, что лежали на краю. «Удивительно, что решил не командовать...» — мелькает мысль у Парижа, но ему быстро напоминают, на чём должно быть сконцентрировано его внимание. Руки Шпрее ведут выше по его спине, чтобы приподнять китель. И, следовательно, притянуть к себе ближе Сенье, чтобы тот уверено стоял на ногах, лёжа при этом на столе.       — Spreize deine Beine ein bisschen weiter, — властно проговаривает Берхард, смотря на то, как Пьер послушно выполняет его приказ. — Es ist an der Zeit, den unartigen Jungen an die kollektive Verantwortung zu erinnern, damit er seinen Kollegen klar erklären kann, dass man besser nicht die Hand verrät, die einen füttert, — он говорит каждое слово чётко, чтобы Париж точно понял его и услышал, беря в руку сложенный рядом ремень.       Де Сенье глубоко дышит, сжимая кулаки, потому что предчувствовал, какое следующее действие будет у Берлина. И он был прав. В эту же секунду раздался хлёсткий удар по его ягодице. Пока это была просто кожа, без бляхи. Пьер прикусил нижнюю губу, чтобы не издать какого-либо звука, и опустил голову вниз, упираясь лбом в карту. Берхард берёт ремень более уверено в руку и проходиться ещё раз, удовлетворённо смотря, как Париж от каждого удара содрогался. Шпрее проходится языком по своим обсохшим губам, начиная входить в азарт. Он не может отвести взгляда от Сенье, когда делает ещё один удар. А потом ещё. Снова. И снова.       Удар за ударом. Пока Берлин ни делает небольшой «перерыв», чтобы сложить ремень по-другому. Пьер рвано дышит пытаясь успокоить дрожь, из-за которой он не мог нормально вздохнуть. И в этот момент Берхард совершает финальный удар, самый болезненный, с бляхой, которая проходится по краснеющей коже, что горела. Париж жмурится, превращая стон в мычание. И когда Шпрее замахивается для ещё одного удара, Пьер, приподнявшись на локтях, старается внятно проговорить, не глотая слова, не мешая их с рыданиями и молитвами, чтобы не выглядеть настолько жалко:       — Ich hab's! Ich hab's! Ich werde es den Soldaten erklären!       Берлин замирает. На его губах расплывается удовлетворённая улыбка. Он откладывает ремень в сторону. Берхард нежно проводит по красной коже ладонью, чувствуя, как под пальцами Сенье вздрагивает и напрягается. От него слышится даже шипение.       — Was soll ich erklären? — уточняет Шпрее.       — Dass man die deutsche Armee nicht verraten kann, dass sie... — тихим и поникшим голосом говорит Париж, слегка опустив голову. Однако он запинается и не продолжает начатую фразу.       — Was sind sie? — тянет последнее слово Берлин, надавливая на нежную и горящую кожу, чтобы заставить французскую столицу продолжить.       — Sie wollen... Sie wollen nur das Beste für uns und wir sollten ihnen dankbar sein... — шипя, выдавливает из себя Пьер, жмуря глаза.       На губах Берхарда мелькает улыбка, которую Сенье не мог лицезреть, когда он слышит такие унизительные слова с уст Парижа.       — Gut gemacht, — хвалит Шпрее, прекращая давить на нежное место.       От Пьера доносится облегчённый выдох. Казалось, что на мгновение он даже расслабился, стараясь взять себя в руки. Де Сенье приподнимается, опираясь на ладони. Его тело и ноги затекли и теперь отдавались болью. Сделав глубокий вдох, он замирает, когда вновь чувствует вязкие неприятные касания на себе. Руки Шпрее словно оставляли на нём фантомные следы, которые нельзя было потом чем-либо оттереть. Странно было то, что в те невероятно редкие моменты, когда сознание Парижа под новой волной сопротивления приходило неожиданно в норму, он продолжал чувствовать эти прикосновения. И Пьер иногда жалел, когда приходил в себя. Потому что ему было тошно. До невозможного тошно от них, от Берлина, от жалких осколков воспоминаний и от того, что могло быть ещё, о чём ему посчастливилось не знать.       И сейчас, когда Сенье пуст и холоден, он чувствует горячие прикосновения к бокам своих бёдер. Чувствует, как китель, который только-только прикрыл его поясницу, снова задирают. К горящей коже прикасаются, и от этого Пьер морщиться. Париж опускает взгляд, начиная разглядывать карту под его пальцами, чтобы отвлечься. Он разглядывал Средиземное море, выхода в которое больше не имел. Разглядывал города, что были подписаны маленькими чёрными буквами, и границы государств. Де Сенье рассматривал это всё, пока не наткнулся на фигуры, которыми обозначили британскую армию. Зацепившись взглядом, Пьер не мог перестать смотреть. Глубоко в душе что-то ёкнуло и заныло. Противно заныло. Он рассматривал их непозволительно долго, как сам считал. И если бы продолжил это делать, то глаза точно бы намокли от неожиданного осознания несправедливости и обиды. К счастью или к сожалению, Сенье из задумчивости выводит прикосновение и трение чужой головки между ягодиц французской столицы. Почувствовав это, Париж задерживает дыхание и напрягается, осторожно ожидая дальнейших действий. И Берхард, выдыхая, проталкивается глубже. Он делал это медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, который оказывался внутри Пьера. В действиях Шпрее не было осторожности, движение было слитным. Де Сенье приоткрывает рот, выдыхая. Губы дрожат, из-за чего и дыхание получается слегка рваным. Берлин притягивает его бёдра к себе ближе, заставляя унизительно выгнуться. Он подбирает нужный для себя угол. При первом толчке глаза Парижа мгновенно наполняются влагой. И он даже не мог сказать, из-за чего это конкретно было. Из-за боли? Обиды? Осознания беспомощности? Даже если бы Пьер и знал бы ответ, то это было бы абсолютно бесполезно. Поэтому и приходится терпеть ускоряющийся темп, унизительную позу, дыхание над своей ушной раковиной. — Du drückst dich so gut um mich herum... (Ты так хорошо сжимаешься вокруг меня...(нем.)) — проговаривает Берхард в полголоса. — Als ob du dafür geschaffen wurdest, (Словно был создан для этого,(нем.)) — улыбка сама расплывается на его лице, пока он говорил это обжигающим шёпотом. Сделав грубый и глубокий толчок, Шпрее смазано прижимается губами к открытому участку шеи Сенье. Пьер же морщится, прикрыв глаза. Он прикусывает губу, чтобы издать лишь мычание. Однако фрикции становятся лишь жёстче. — Oh nein, Kirsche, heute erwarte ich eine ordentliche Belohnung von dir, (О нет, вишенка, сегодня я настроен получить бóльшую отдачу от тебя,(нем.)) — раздражённо произносит Берхард перед тем, как укусить нежную кожу на загривке. Он плотнее припечатывает несопротивляющееся тело к столу, чтобы выбить из того стоны. И это даже получается. Сенье издаёт нужную ноту, когда Шпрее входит в него особенно глубоко. Фрикции становятся более размашистыми, из-за чего Парижу становится тяжелее удержать своё вертикальное положение. Руки подрагивались, а ладони слегка скользили по карте. Это увеличивало шансы Пьера не просто упасть, а хорошенько так припечататься носом к твёрдому дереву. Ему казалось, словно Берхард этого и желал, когда снова требовательно двигал бёдра де Сенье, как ему заблагорассудиться: то придвигая их поближе к себе, то снова вжимая Париж до стона в несчастный стол. И при ещё одном таком собственническом рывке Пьер не удерживается. Руки подгибаются, ладони, кажется, помяв карту, прокатываются по ней вперёд. Французская столица успевает только зажмуриться, смиренно прижавшись лицом в твёрдую плоскость. Шпрее не замедляет ритма и уж тем более не останавливаться, всё так же продолжая трахать безвольное тело. Устав слушать приглушённые постанывания, он вплетается пальцами в волнистые волосы и насильно приподнимает голову де Сенье. Париж опускает свои закатанные алые глаза вниз, смотря на тёмно-красные пятна на слегка желтоватой бумаге. Он чувствовал, как это же жидкость текла по его подбородку, капая вниз. Всё, что мог сделать Пьер сейчас, — это сжать свои пересохшие губы, почувствовав после этого металлический привкус. Однако большая и мозолистая ладонь больно сжимает пряди и тянет их в сторону Берлина. Из-за этого голова Сенье запрокидывается, размыкая плотно сжатый рот. После парочки толчков Берхард, прижимая де Сенье к столу и вжимаясь в него, заполняет всё пространство в Париже, выбивая из того особенно высокие ноты. Шпрее обильно кончает в несчастное тело. Он тяжело дышит и ещё некоторое время не выходит из Пьера, отпустив локоны того и дав ему спокойно опустить свою голову на стол. Покинув горячее и излюбленное им нутро, Берлин приводит себя в порядок: прячет член, застёгивает ширинку и ремень, смахивает фантомную пыль с одежды и одним движением руки поправляет волосы. Он немного отходит от де Сенье, чтобы открыть свою металлическую коробочку с сигаретами и прикурить одну из них. Берхард облегчённо вздыхает, выпуская плотный серый дым в сторону. Он несколько секунд рассматривает белый потолок, что-то обдумывая. После Шпрее, держа никотин кончиками пальцев, поворачивается в сторону Пьера, который даже не пытался встать. Немецкая столица усмехается, делая горькую затяжку. — Okay, steh auf, (Ну всё, вставай,(нем.)) — проговаривает Берлин, выпуская никотиновый дым и оказываясь рядом с Парижем в один шаг. — Du musst dich zusammenreißen und diesen Idioten sagen, dass sie sich eine neue Karte besorgen sollen, (Тебе нужно привести себя в порядок и сказать тем идиотам раздобыть новую карту,(нем.)) — продолжает говорить он, зажав сигарету в зубах. Берхард снова приподнимает голову Пьера за волосы, чтобы взглянуть на уже потемневшие пятна. Его взгляд сам собой перемещается на лицо де Сенье с его затуманенными безжизненным взглядом. Шпрее отметил, что кровоподтёки очень даже шли глазам Парижа и ему в целом. Он прыскает смехом, выдыхая дым Пьеру в лицо, из-за чего тот жмуриться и хмурится. «Хоть что-то изменилось на его безэмоциональным лице», — думает немец. — Es war schön, Püppchen, (Было неплохо, куколка,(нем.)) — с издёвкой говорит Берлин, расплываясь в кривой улыбке. — Aber du kannst es besser machen, (Но ты можешь лучше,(нем.)) — добавляет он, отпустив каштановые волосы. Берхард отходит в сторону, чтобы наблюдать за тем, как измождённый Сенье, который выглядел сейчас не лучше, чем какая-нибудь жизнью забитая дама лёгкого поведения, которой он и являлся, приводил себя в порядок. Было видно, как каждое действие даётся ему болезненно, с огромным трудом. Как дрожащие руки поднимают его от стола с картой, как он старается удержаться на ногах и поднять свои тёмные брюки и светлое бельё, чтобы потом также болезненно их натягивать на себя. Кровавые следы на ягодицах хорошо контрастировали с молочной кожей, приковывая взгляд. И Берлин смотрел. И ему нравилось. До безумия.       Он делает ещё одну затяжку, хищно сузив глаза. Шпрее думает о том, что всё-таки посетит парижскую квартиру в центре этим вечером. Идти на второй круг сейчас, когда Пьер так сосредоточенно и усердно одевался, было бы кощунством. Берхард же не изверг, верно? За своими мыслями он не замечает, как Сенье, уже одетый, поправляет свою причёску. И, наверное, это почти единственная привычка, которая у него осталась после смены власти. Это было так противоречиво, что оставляло странный осадок внутри, потому что со спины Париж выглядел таким, каким был до.       Пьер тем временем тыльной стороной ладони пытался вытереть со своего лица уже слегка подзасохшую кровь. Берхард выдыхает последний дым, туша сигарету об потрёпанную карту. Он направляется к двери, серьёзно проговаривая Сенье:       — Folge mir, Püppchen.