Дно и поверхность

Бар назывался «Кашалот», и это многое объясняло. Вывески у него не было — только ржавая дверь в торце кирпичного дома, вечно мокрая, будто только что поднятая с морского дна. Говорили, что хозяин это старый пират, хотя Генри никогда его не видел. Говорили и другое: что «Кашалот» стоит на перекрёстке миров, и если зайти в него с правильным настроением (или с правильной дырой в сердце), то можно выйти уже не на тот тротуар, с которого пришёл. А можно не выйти вовсе. Генри в это не верил. Но каждый раз, когда тоска по Егору становилась невыносимой, он шёл именно сюда. Сегодняшний вечер был таким. За дверью царила темнота — не обычная, а глубокая, синяя, слоистая. Свет масляных ламп плавал в ней, как медузы, медленно и бесцельно. Пол был застелен просоленными досками, стены завешаны обрывками рыбацких сетей и навигационных карт. Где-то под потолком, в батарее пустых бутылок, тихо гудел сквозняк, и этот гул походил на тоскливую песню кита. Егор сидел за дальним столиком, в самом тёмном углу, там, где свет не мог его достать. Он был похож на утопленника, слишком красивого, чтобы разлагаться: бледные пальцы обнимали гранёный стакан, голова запрокинута, темные волосы спутаны, а глаза — пустые, цвета штормового неба — смотрели в потолок. Там, наверху, под самым сводом, колыхались тени. Это проплывали вверх тормашками те, кто вышел к берегу. Или те, кто уже не вернётся. — Грустный? — спросил Генри, садясь напротив. Его голос прозвучал сдавленно: воздух здесь был плотным, словно они и правда сидели на дне. Егор медленно перевёл на него взгляд. Узнавание в нём было мучительным, как будто Егор продирался к Генри сквозь толщу воды, сквозь мили чёрного ила, чтобы только посмотреть на него. И не улыбнуться. — Разбить стакан хочу, — сказал он наконец. Голос у него был неживой. — Или голову. Или всё. Ты пришёл смотреть, как я тону? — Я пришёл, — Генри перехватил его руку со стаканом, — чтобы тебя не разбить. Ладонь Егора была холодной и влажной, как у утопленника. Но пальцы всё-таки дрогнули и сжались в ответ. — Всё проглотит океан, — прошептал Егор. — И тебя тоже. — Пусть, — сказал Генри. — Тогда уж вместе. Они пили мало. Больше сидели, прижавшись плечами, будто пытаясь согреть друг друга в этом холодном чреве. Бармен — мрачный детина с татуировкой осьминога на лысой голове — принёс им ещё выпивки, не спрашивая заказа, и растворился в синей полумгле, словно его и не было. — Я видел их, — вдруг сказал Егор, кивая на потолок. — Тех, что проплывают. Они все здесь. Все, кто ушёл. Все, кто бросил. Все, кого бросили. Смотрят сверху, как мы маемся. — Красивые? — спросил Генри. — Одинокие, — ответил Егор. — Злые. Плачут синими слезами. Знаешь, слёзы в солёной воде не видны? Так что никто не замечает. А они всё равно плачут. Он замолчал и потянулся к стакану. Генри не мешал: алкоголь делал Егора разговорчивым, а в трезвости тот умел молчать неделями, уходя в свои мысли глубже, чем в любую бутылку. Генри боялся этой тишины больше всего. — Я думал, что дошёл до берега, — продолжал Егор. От выпивки в его голосе прорезалась хрипотца, и она странным образом делала его живым. — Выкарабкался. Вдохнул воздух. Увидел солнце. А потом — раз, — он щёлкнул пальцами, — и я снова здесь. Снова на дне. Это капкан, Генри. Всё — капкан. «Кашалот» тебя не отпускает. Он выплёвывает, но снова заглатывает. — Может, кто-то сам возвращается? — спросил Генри. Егор посмотрел на него долго, слишком долго для того, кто пьян. Его пальцы нащупали ладонь Генри и переплелись с ней. Не как у любовников, а как у двух матросов, которые держатся за обломок мачты в открытом море. — Ты зачем возвращаешься? — спросил Егор. — Берег же есть. Ты мог бы и не ходить сюда. Не сидеть в этой дыре. Не смотреть на меня. Я же... — он осёкся, подбирая слово, — я же нечисть. Кашалот меня выплюнул, но я всё равно его часть. Понимаешь? — Я не хочу на берег, — тихо сказал Генри. — Там нет тебя. А здесь — есть. И если ты нечисть, — он чуть улыбнулся, — то я, видимо, уже тоже. Потому что я не могу дышать, когда тебя нет. Егор замер. Синий свет лампы дрогнул и поплыл по его лицу. Где-то над ними, совсем низко, проплыла тень — кто-то из товарищей, покинувших этот мир или этот бар, теперь смотрел на них перевёрнутыми глазами и, может быть, плакал. А может, просто смотрел. Егор рывком придвинулся к Генри и уткнулся лбом в его плечо. — Не уходи, — сказал он. Глухо. Сломанно. — Даже если я скажу тебе уйти. Даже если разобью все стаканы мира. Не уходи. — Не уйду, — ответил Генри. И впервые за долгое время ему показалось, что вода вокруг стала чуть теплее. Ближе к ночи бар начал пустеть. Тени на потолке — или то, чем они были, — бледнели и истончались, растворяясь в густом воздухе. Лампы гасли одна за другой, и тьма, которая до того казалась синей, становилась просто чёрной. Бармен куда-то исчез. Может, его и не было вовсе. Остались только они двое. Егор сидел, положив голову на скрещенные руки, и почти спал. Его дыхание было медленным, неровным, как волны, которые набегают на берег из последних сил. Генри смотрел на него и думал: вот так, наверное, и выглядит невесомость. Её не найти в космосе. Она здесь, в баре «Кашалот», между дном и поверхностью, между «я умираю» и «я ещё жив», между словами «не уходи» и молчанием, которое за ними следует. — Мы внутри океана, — прошептал Егор, не поднимая головы. — Так и крутимся. Ни туда, ни сюда. Кто на дне, кто на поверхности... А мы — посередине. Нас даже не выплюнули толком. Так, жуют. — Мне нравится, — сказал Генри. — Что тебе может нравиться? — Егор поднял мутный взгляд. — Быть пережёванным? — Быть с тобой, — просто ответил Генри. — Без разницы где. На дне, на поверхности, в пасти кашалота. Это всё вторично. Егор долго молчал. Потом резко выпрямился, взял свой стакан — тот самый, гранёный, со следами пальцев на матовых гранях — и с размаху швырнул его на пол. Стакан разлетелся на тысячу осколков с хрустким, чистым звуком, который показался здесь почти кощунственным. Слишком живым. — Вот, — сказал Егор. — Я разбил его. — Легче? — спросил Генри, не двинувшись с места. — Нет. Но теперь у тебя нет выбора. Ты должен меня остановить. Потому что я разобью следующий. И следующий. И себя. И тебя. Генри встал, обошёл стол и сел рядом, перешагнув через осколки. Взял его лицо в ладони — холодное, мокрое. Синие слёзы, о которых говорилось в песне, оказались почти невидимыми в темноте. Только солёными на вкус. — Я тебе не дам, — сказал он, целуя Егора в висок. — Ты можешь разбить что угодно, но не нас. Мы и так уже внутри океана. Дальше тонуть некуда. Понимаешь? Мы уже на дне. А с самого дна только один путь. — Какой? — выдохнул Егор. — Наверх, — сказал Генри. — Вместе. Или остаться здесь. Но тоже вместе. Егор засмеялся тихо, надтреснуто, но это был настоящий смех. А потом потянулся к Генри и поцеловал его сам — отчаянно, жадно, солёно. Как будто пытался выпить из него воздух, которого здесь, на дне океана, быть не могло. За окном — нет, за толщей воды — медленно разгорался рассвет, которого здесь никто никогда не видел. Свет просачивался сквозь мутные стёкла, разбавляя чернильную тьму бледной голубизной. На потолке больше не было теней. Только двое, обнимающиеся среди осколков. — Двери в океан всегда открыты, — прошептал Егор. — Но я не хочу уходить. Не сейчас. — И не надо, — ответил Генри. Они остались сидеть, прижавшись друг к другу, пока последняя лампа не погасла сама собой. Бар «Кашалот» закрывался, но они не двинулись с места. Им больше не нужны были двери. Океан подождёт.