Dark Blooms/Тёмное цветение

Когда Нил вернулся в свою комнату в общежитии, Эндрю не было там, где он видел его в последний раз, что вызвало у него приступ тревоги, к которому он до сих пор не привык. Паника, зародившаяся в нем, стремление к выживанию, такое же первобытное, как дыхание, были ему знакомы. Он не был готов к тому, что постоянная боль от беспокойства станет ценой, которую он платит за заботу о других. Немногие из окружения Нила были так изранены, как он, — жесткие, острые осколки, хрупко склеенные вместе, образуя шаткую человеческую фигуру, клей еще не высох, поэтому, что еще хуже, он знал, что его страхи не были иррациональными. Нил направился в комнату девочек вместе с Кевином, Эндрю помахал им рукой со своего стола, как обычно, с каменным, но спокойным видом; клубы дыма, вырывающиеся из его пальцев, выходили в приоткрытое окно и растворялись в темном воздухе. Нил не взял с собой телефон на вечеринку и позже понятия не имел, где он, поэтому он быстро порылся в одежде на стульях и простынях. Когда он нашел его, аккуратно лежащий в центре стола, где он его никогда не оставлял, его ждало сообщение от Эндрю, отправленное несколькими часами ранее. Вернусь поздно. Нил не знал, куда и почему Эндрю мог уйти. Весь их мир существовал здесь, в кампусе, на территории всего нескольких комнат в общежитии и на корте. Он заставлял себя верить, что Эндрю может позаботиться о себе сам и имеет право на какие-нибудь свои дела или выходной по пятницам, когда нет игр. Поскольку ему оставалось лишь бесконечно размышлять о загадочном поручении Эндрю, он лег спать. Тело Нила поняло раньше, чем разум, что Эндрю забрался в постель рядом с ним, ощутив изменение положения тела на матрасе и сильное тепло тел, которое всегда было таким неожиданным и приятным. Каждый раз, когда Эндрю уступал свою верхнюю койку, чтобы разделить ее с Нилом, он был невероятно счастлив. Он еще не совсем проснулся и, неосознанно, схватил Эндрю за запястье, ожидая почувствовать знакомое ощущение плотной ткани или, изредка, ребристые, пересекающиеся линии гладкой, но неподатливой рубцовой кожи. Вместо этого он чувствовал пластик, тонким и эластичным, и, что еще более тревожно, предплечья Эндрю горели и были опухшими. Паника ощущалась как резкое сжатие в груди. — Эндрю? — пробормотал он дрожащим голосом. — Эндрю, нет. Нет. Эндрю попытался оттолкнуть его, положив руку на грудь Нила, но Нил вскочил с кровати и бросился к светильнику. Кевин до сих пор не вернулся, но Нилу было всё равно, будет он сейчас находиться в комнате или нет. Он спотыкался, одна нога застряла в простынях, он потянулся к выключателю и, наконец, включил свет. — Эндрю, твои руки! — сказал он, потянувшись к запястью Эндрю, но оба были ослеплены внезапной сменой освещения и рефлексивно закрыли глаза. — Нил, — резко сказал Эндрю, схватив Нила за запястья и удержая. — Остановись. Смотри. Нил тяжело дышал, глаза его были полны паники, но он подчинился приказу, как всегда. Эндрю подождал, пока Нил придет в себя, а затем медленно отпустил его руки. Черные повязки были сняты с рук Эндрю, но на нем были свободные длинные рукава, сквозь которые просвечивала прозрачная пленка на запястьях. Указательным пальцем он оттянул манжету одного рукава, подняв запястье к Нилу и обнажив черные разводы, а не кровь, которую Нил был готов увидеть. Тем же движением Эндрю оттянул край второго рукава. — О боже мой, — сказал Нил, падая на нижнюю койку. — Я думал... я думал, ты... — Он обхватил голову руками, уперевшись локтями в дрожащие колени. Эндрю приложил ладонь ему на затылок, твердо, но без угрозы. — Нет, — просто ответил Эндрю. Нил чувствовал то жар, то холод, адреналин покидал его организм тошнотворным потоком, но он положил правую руку на затылок, поверх руки Эндрю, и сжал ее, оставив в таком положении. — Ты меня напугал, — сказал Нил. — Ты сам себя напугал, — ответил Эндрю. Осторожно уложил Нила обратно на кровать, выключил свет и лёг рядом с ним. — Ты даже не хочешь знать, что это такое? — Завтра, — сказал Нил, его сердцебиение замедлилось. — Я не беспокоюсь об этом. Я беспокоился о тебе. — Эндрю обхватил Нила за подбородок и повернул его к себе, в его голосе слышалась нотка гнева. — Я обещал тебе, — сказал Эндрю. — Никогда больше. — Нил кивнул в темноте, и Эндрю поцеловал его в губы. — Послушай, что я тебе говорю. Я когда-либо нарушал своё слово? Он даже не сформулировал это как вопрос, зная, что Нил понимал, что ответ — никогда.

***

Лишь в понедельник, когда Эндрю снял заживляющую пленку, Нил наконец-то смог отчетливо увидеть новые татуировки. Хотя дерматологические повязки были прозрачными, излишки чернил скопились и высохли в складках пластика, скрывая новые, поверхностно зажившие пятна, превращая их в бесформенные кляксы, напоминающие цветы. Нил наблюдал, как Эндрю мыл руки с мылом в раковине в ванной, и на руках появились четкие, свежие линии. Розы и пионы, стебли и лозы, шипы и листья теперь украшали запястья Эндрю, простираясь от предплечий до тыльной стороны рук. Чем дольше Нил смотрел, тем больше замечал новые детали, словно это был настоящий сад — живой и полный цветов. Струящиеся ветви обвивали его запястье, лист лизнул локоть. Это был оазис, лабиринт, и Нил был им заворожен. Он знал, что не может прикоснуться, пока рана еще не зажила, но его взгляд скользил по линиям, открывая новые пути, повторяющие изгибы мышц Эндрю. — Они прекрасны, — сказал он, удивленный тем, насколько его тронуло искусство, абстрактное понятие, существовавшее за пределами его сурового, хотя и расширяющегося мира конкретных реалий. Но это было не просто искусство, признался Нил, это было тело Эндрю, которое, как он постепенно понимал, ему тоже нравилось за его формы, оттенки и текстуру. Пока что Нил просто смотрел. Сами шрамы были почти бесцветными, оставшись после кровавой жертвы, принесенной много лет назад, и светлее, чем и без того бледная, защищенная от солнца кожа Эндрю. Благодаря своей блестящей, выпуклой текстуре они были почти, но не совсем, скрыты чернилами. Это неожиданное событие избавило Нила от огромного бремени, которое он даже не осознавал, — тупой, давящей боли в верхней части позвоночника. Раньше он никогда не беспокоился о том, что Эндрю может вернуться к аутоагрессии, но был удивлен, увидев перевязанные руки Эндрю в постели, и понял, что его склонность к саморазрушению, вероятно, навсегда останется в нем дремлющей, словно спящий зверь. Но цветы, проросшие из кожи Эндрю, означали, что он сменил нож на иглу, кровь и лезвия на чернила и лепестки, а также на простое удовольствие от созерцания чего-то приятного. Мысль о том, что Эндрю находит что-то желанное и прекрасное, вселила в Нила трепетную надежду. Мир попытается и, вероятно, преуспеет в том, чтобы снова причинить им боль, нанести удар, когда они наконец добьются успеха. Но, что важно, лезвие больше никогда не выйдет изнутри.

***

В душе Нил мыл руки Эндрю. Нилу не нужна была ванна — он все равно через несколько часов отправлялся на корт, — но он попросил присоединиться к нему по другим причинам. Он осторожно водил руками, покрытыми мылом, по покрасневшей, заживающей коже, находя предлог, чтобы прикоснуться к тому, к чему иначе он все еще не мог. Эндрю с любопытством наблюдал за ним, скорее с недоумением, чем с благодарностью, но затем вознаградил Нила, когда тот, опустившись на колени, безопасно убрал руки в сторону, упершись в бортики ванны. В тот же день после обеда Эндрю не двигался с места, когда Нил взял свою сумку, чтобы отправиться на тренировку. — Я не пойду, — только и сказал Эндрю. Нил догадался почему: татуировки были слишком свежими для многочасового потоотделения в защитных накладках на руках. Оставил Эндрю на кухне, а сам забрал Кевина из комнаты, чтобы уйти. К этому моменту Кевин наконец-то научился не задавать вопросов по поводу каждого малейшего отказа и, ничего не сказав, последовал за Нилом к выходу. На тренировке Ваймак просто объявил, что Эндрю выбыл на несколько дней, не вдаваясь в подробности, что означало, что он уже всё знал и дал на это своё согласие. Это небольшое проявление доверия со стороны Эндрю и Ваймака в тайне сделало Нила еще счастливее, чем прежде.

***

Спустя две недели, когда кожа поверхностно зажила, а покраснение кожи Эндрю исчезло, Нилу наконец-то удалось прикоснуться к ней. Когда Кевин ушел на вечеринку после пятничной игры в комнату старшекурсников, Нил запер за собой дверь и опустился на колени перед Эндрю, который сидел на нижней койке. Эндрю не показал свои черные татуировки остальным членам команды, включая Кевина, и продолжал носить повязки даже в комнате. — Можно? — спросил Нил, медленно просовывая кончики пальцев под отверстие одной из них. Эндрю ничего не сказал, лишь вытянул запястья и позволил Нилу снять ткань, оставив свои руки безвольно лежать на коленях. Нил взял его руки и перевернул их, положив ладонями вверх. Нил провел пальцем по гладким линиям стеблей и лепестков, затем и губами. Нил провел линии по плотному рисунку, который чувствовал на коже Эндрю — она оставалась мягкой, несмотря на бороздки. Как и всегда неожиданное тепло тела, к которому Нил до сих пор не мог привыкнуть, напоминание о том, что на Эндрю может быть что угодно таким мягким, было шокирующим. Иногда он забывал, что Эндрю, как и он сам, — всего лишь человек, совсем недавно ставший подростком с темным прошлым и украденным детством, и, как и всем остальным, ему все еще нужна кровь, пульсирующая под тонкой кожей, чтобы оставаться в живых. Смертные, хрупкие, сложные тела: великие уравнители. Эндрю был так бледен, что черные цветочные узоры создавали прекрасный, поразительный контраст, который завораживал Нила. Он поднес ладонь Эндрю к своей щеке, взял его за запястье и поцеловал розы на внутренней стороне рук Эндрю. Эндрю потянул Нила на кровать и перевернул его, расположив колени по обе стороны от талии Нила, и одной рукой поднял рубашку Нила ему на грудь. Эндрю погладил напряженный пресс Нила, другой рукой придерживая одно плечо. Нил слабо держал руку Эндрю, касаясь его живота, большим пальцем проводя по верхней части руки, а остальными пальцами — по едва заметным складкам на нижней стороне. Нил приподнялся, чтобы снять свою рубашку, а Эндрю положил другую руку ему на бедро. Нил был прикован взглядом к замысловатому саду, распускающемуся на обнаженных руках, что разжигало его растущее восхищение телом парня — желание, которое либо было совершенно новым, либо было настолько подавлено, что начало пробуждаться лишь недавно. Нил был еще больше восхищен переплетающимися цветами на руках Эндрю, когда они залезли в спортивные штаны Нила. — Они меня действительно взбудоражили, — сказал позже Нил в душе, опуская руку на запястье Эндрю. — Я заметил, — сухо заметил Эндрю, но прежде чем выйти, шлёпнул Нила по ягодицам.

***

На следующее утро Эндрю и Нил готовились встретиться с лисами на бранч. Эндрю всё ещё был без повязок, на руках у него была свободная толстовка с капюшоном, но на улице было слишком тепло для рукавов. — Ты собираешься перестать их носить? — спросил Нил, когда Кевин пошёл в туалет. Эндрю немного подумал, а затем сказал — Нет. Пока нет. Нил больше ничего не сказал, лишь просунул пальцы под манжеты толстовки Эндрю и провел большим пальцем по выступам, которые чувствовал, и по цветам, которые не видел, но знал, что они там есть. Он не был удивлен, но и не был разочарован. Он инстинктивно понимал, что татуировки не обязательно должны скрывать старые шрамы: у Эндрю уже были для этого черные полосы, и внешнее осуждение или жалость никогда не могли причинить Эндрю столько боли, сколько его собственная ненависть к самому себе за то, что он позволил себе пережить ради наивного обещания семьи. Нил также знал, что шрамы были признанием Эндрю в том, что эта боль, разъедающая его изнутри, пока у него не осталось другого выбора, кроме как показать ее внешне. Но кому именно? Были ли эти повязки нужны, чтобы скрыть шрамы от других, чтобы не провоцировать вопросы, на которые Эндрю слишком устал отвечать, или от самого себя? Нил знал, что Эндрю не жил в стыде, но он также знал, что разум Эндрю был гораздо глубже и запутаннее, чем он когда-либо мог озвучить. Эндрю удивил его, вмешавшись в его мысли. — Думаю, тебе бы хотелось, чтобы это было только для твоих глаз. Нил не мог притворяться, что это неправда. Он хотел, чтобы Эндрю когда-нибудь показал это всем, чтобы он мог заявить о своих правах на свое тело, оставить ножи, как это сделала Рене, и с гордостью обнажить руки в жаркий день, и он сам будет гордиться собой, когда бы этот день ни настал. Но сейчас он испытывал трепет, зная, что Эндрю подписал завет кровью и чернилами, о котором знал только он. Обещание Нилу и самому себе, что он будет продолжать идти вперед, наглядный обет роста, жизни и красоты. — Да, — признался Нил, проводя щекой по предплечью Эндрю, держа его за тыльную сторону ладони. —Когда ты захочешь их показать, я буду так же рад, но мне нравится знать, что они есть, даже когда я их не вижу, под твоими повязками, толстовкой или спортивной формой. Это как еще один шаг в нашей игре с секретами. Следует признать, что Нилу нравилась не только символика исцеления. Они просто очень хорошо смотрелись. Он всегда ценил визуальный эффект черных повязок на руках Эндрю, которые резко контрастировали с цветом его кожи, подчеркивая объем бицепсов и рельеф дельтовидных мышц. Нилу они нравились еще больше, когда это была единственная одежда, которую носил Эндрю, когда удерживал его или обнимал за шею. Теперь же розы, хотя и не такие плотные, создавали похожий эффект визуального разделения предплечий Эндрю, за исключением того, что плавные линии подчеркивали мускулатуру Эндрю. — Я хочу увидеть их сегодня вечером, — сказал Нил. — Ты видел их сегодня утром, — ответил Эндрю. Нил поднял лицо, немного смущенный, но решивший не отступаться. — Я хочу увидеть их сегодня вечером, — повторил он многозначительно. — Я буду думать об этом весь день, пока мы будем гулять. Эндрю сократил расстояние между ними, схватив Нила за подбородок. — Ты всегда получаешь то, что хочешь, — сказал он с притворной раздраженностью, а может, и искренне, Нил не был уверен. Эндрю с самого начала дал понять, что Нил для него одновременно и неизбежно привлекательный, и невероятно скучный, и хотя многое изменилось, это напряжение все еще оставалось, вероятно, именно оно и удерживало Эндрю. Он крепко поцеловал закрытые губы Нила, слегка, но нежно оттолкнул его и схватил ключи от машины. Позже Эндрю убедился, что его руки действительно выглядят хорошо, Нил стоял на четвереньках, а предплечья Эндрю упирались в кровать рядом с Нилом, крепко сжимая запястья последнего. Эти обхватывающие, мужественные руки Эндрю, украшенные нежными и хрупкими цветами, разжигали в Ниле недавно зародившееся желание, превращая его во всепоглощающее пламя. Нил прижался губами к одной из рук, скорее приоткрыв рот, чем целуя, и что-то бормотал, прижимаясь к коже. — Я вас не слышу, — сказал Эндрю. Его тон был властным, но дыхание прерывистым. — Они такие горячие, — сказал Нил, снова повернув лицо к Эндрю. — Ты чертовски горячий. Нил опустил лоб на матрас, застонав в ткань, не сопротивляясь крепкой хватке Эндрю на его запястьях по обе стороны лица. После этого он заснул, обводя контуры невидимых линий, забывая о тех, которые чувствовал.

***

Несколько недель спустя, в субботнее утро, Эндрю стоял, прислонившись к стойке, с дымящейся кружкой в одной руке, без рубашки, в повязках и со спущенными спортивными штанами. Он выглядел так хорошо, что Нилу хотелось сократить расстояние и начать вновь изучать его тело, но ему нужно было закончить сегодняшние дела, а Кевин пока находился в комнате. Вместо этого он наблюдал, как Эндрю пьет кофе. Его взгляд, устремленный на предплечья Эндрю, ослабел, когда он погрузился в свои мысли. — Эндрю? — наконец спросил он. —Ты отвезешь меня? Эндрю не стал спрашивать, что он имеет в виду, но проследил за его взглядом, пока не понял. — Твои руки? — спросил Эндрю в ответ с редким, мягким любопытством, которое казалось очень интимным. — Не думаю, — ответил Нил. Шрамы Лолы на его руках, прикрытые повязками, служили желанной защитой от лишних вопросов и взглядов во время пика скандала с Веснински и последовавшей за этим медийной шумихи, но в конце концов, он не слишком беспокоился о том, чтобы их скрывать. Они по-прежнему доводили его до грани паники, если он слишком долго смотрел на них, вспоминая невыносимую боль и страх, которые он испытал от рук своего отца. Однако это был скорее сенсорный триггер, который телепортировал его обратно к той полицейской машине, чем эстетическое увлечение. Половину своей жизни он пытался стереть свою внешность, превратив её в ничем не примечательную размытую картинку. Это была практичная стратегия выживания, которая перевесила любое естественное стремление выглядеть привлекательно. Он никогда не заботился о своей внешности больше, чем о маскировке, и, несмотря на ужасные шрамы, Эндрю, казалось, получал удовольствие, глядя на него. Для Нила этого было достаточно. Как бы то ни было, его лицо было изуродовано в таких местах, которые невозможно было скрыть, даже если бы он попытался, и одной той татуировки на лице ему хватило на всю жизнь. Честно говоря, Нил носил повязки главным образом потому, что это был подарок от Эндрю. Эндрю просто кивнул и допил свой кофе, но позже в тот же день сказал Нилу, что записался на прием на следующие выходные.

***

Когда Эндрю подъехал к студии, он спросил. — Хочешь, чтобы я остался? — Нет, всё в порядке, — сказал Нил. — Могу я позвонить тебе, когда закончу? Не знаю, сколько времени это займёт. Эндрю кивнул, и Нил дотянулся до своего телефона, прежде чем выйти из машины. — Если ты вздумаешь набить ракетку экси, я больше никогда с тобой не заговорю, — сказал Эндрю, прежде чем Нил начал закрывать дверь. — Всё в порядке, — сказал Нил. — Нам не нужно разговаривать. Ты всё равно думаешь, что я слишком много болтаю. — Я больше никогда к тебе не притронусь, — поправил Эндрю. Нил улыбнулся и сказал. — Хорошо, никакого экси. А как насчёт ворона? — Нил опустил голову, всматриваясь в открытую дверь, глаза его сверкали, а губы самодовольно искривились. Эндрю протянул руку и захлопнул пассажирскую дверь прямо перед самодовольным лицом Нила. Когда Нил позвонил Эндрю шесть часов спустя, тот был обезвожен, уставший, кожа у него шелушилась, но он был почти в счастливом бреду. Он знал, что его шрамы никогда полностью не заживут, он никогда не вернет себе гладкую кожу и более привлекательную внешность, так же как он никогда не вернет себе растраченную — украденную — молодость, или тот невинный, неповрежденный призрак самого себя, каким он был до жизни в бегах, пыток отца и издевательств Рико. Но эта израненная версия его самого была свободна от отца, у него был экси, были друзья, был Эндрю. Эта версия была жива, когда Натан, Рико и Натаниэль были мертвы. Он не мог избавиться от своих шрамов, но замена их или, возможно, украшение чем-то, что ему нравилось, казалось хорошим началом. Уже сам факт наличия у Нила вещей, которые ему нравились, был для него шокирующим открытием. Ранее Нил ассоциировал татуировки только с отметинами Рико — извращенным клеймом, которое служило одновременно и восхвалением, и подтверждением его статуса. Без Эндрю, самого неожиданного из всех зачинщиков, ему бы никогда не пришло в голову обратиться к ним за исцелением. Для человека, который часто был таким беспристрастным, это был подозрительно сентиментальный и проницательный жест. Нил не мог сказать этого Эндрю, но его постоянно очаровывало то, как остальная команда постепенно избавлялась от прежней репутации Эндрю как социопата. Нил давно знал, хотя и не так давно, как Кевин или Ваймак, что Эндрю не был таким. Что Эндрю, возможно, чувствовал глубже, чем кто-либо из них. Но это необоснованное обвинение все еще беспокоило Нила, и он был рад, что остальные начали больше ценить Эндрю за его тонкость, интеллект и умение защищать: потому что Эндрю позволял им видеть свою личность и хорошие качества. В машине Эндрю спросил. — Где она? — Он искоса оглядел руки Нила и не обнаружил там защитной пленки. Нил указал на свой живот, и Эндрю выглядел немного удивленным, а может, и немного впечатленным, хотя и знал, что это было самое изуродованное место, помимо рук и лица Нила, которое он уже мог видеть. — Начинать с татуировки на животе это довольно круто, — сказал Эндрю. — Но, полагаю, ты сын гангстера. — С какой стороны не глянь, — добавил Нил. Хотя Эндрю больше ничего не сказал, Нил понял, что тот проявляет любопытство и, возможно, он немного встревожен, по тому, как Эндрю слегка приподнялся в плечах, держась за руль. После некоторого молчания Нил вздохнул. — Это лицо Кевина, — наконец сказал Нил. — Я вытолкну тебя из этой движущейся машины, — ответил Эндрю. — Не волнуйся, — сказал Нил. — Это лицо Кевина из той эпохи, когда ему уже наплевать на всё, с королевой, а не с дьявольским числом. — Я тебя ненавижу, — сказал Эндрю и включил радио.

***

Вернувшись в общежитие, Эндрю подождал, пока они окажутся в своей комнате. Он закрыл дверь и тут же подтянул край футболки Нила. Нилу вспомнилось похожее событие, произошедшее почти два года назад, когда Эндрю с нетерпением пытался запомнить шрамы Нила глазами, дополняя визуально нарисованную им за несколько месяцев до этого тактильную карту. С тех пор прошло целая вечность, подумал Нил. Но вот они снова здесь, Эндрю засунул руки под рубашку Нила. С левой стороны, поднимаясь от тазобедренной кости и слегка расширяясь к талии и грудной клетке, Эндрю внимательно рассматривал выбранное Нилом произведение искусства. В нем не было ничего особенного, это была не их королева, и оно не было оранжевым, но это была лиса. Кицунэ, с девятью развевающимися за спиной хвостами, стояла, словно вычерченная черными, динамичными мазками, на участках шрамов Нила. Ее тонкие, закручивающиеся линии не могли, и не должны были, скрывать обесцвеченную, приподнятую кожу, а, наоборот, украшали ее. Она уверенно стояла перед истерзанной кожей, словно выйдя из лесного пожара и оставив остальное гореть позади, с решительным выражением лица и озорным взглядом. — Я знаю, что дух лисы, возможно, слишком прямолинеен, — начал Нил немного нервно, — Но мне он очень нравится. Впервые с тех пор, как меня вытолкнули из машины, я так радовался, глядя на свой живот, — сказал он, указывая на свой пресс. — Ты собираешься отречься от меня? — он обнаружил, что больше нервничает по поводу реакции Эндрю на это, чем по поводу того, как Эндрю отнесется к его обезображивающим шрамам или его первой ужасной татуировке, потому что он сам выбрал это изображение, и оно было более показательным, чем последствия пережитого насилия со стороны другого человека. Эндрю подошел ближе и поднес руки к татуировке, оставив на расстоянии от свежих пятен, но достаточно близко, чтобы почувствовать тепло опухшей кожи. Эндрю вздохнул. — Пока нет, наркоман, — сказал он, но с удовольствием проводил тыльной стороной пальцев по животу Нила. Мышцы на лице Нила медленно расслабилось, он почувствовал больше облегчения, чем ему казалось необходимым, от неохотного, отчасти одобрительного ответа Эндрю. — Я часто смотрю на твой пресс, и, к сожалению, хотя лиса почти невыносима, этого недостаточно, чтобы заставить меня остановиться. Нил посмотрел на него, желая продолжить шутливую перепалку, но внезапно почувствовал себя неловко. — Но тебе она нравится? — нервно спросил Нил. Его взгляд был серьезным и проницательным, он опасался, что Эндрю действительно сочтет это оскорбительно банальным, кричащим или уродливым. Эндрю помолчал, прежде чем ответить. — Тебе нравится, так что да, — сказал Эндрю и опустился на колени. Нил провел руками по шелковистым светлым волосам Эндрю, пока тот прижимался бедрами к кровати, небрежно обхватив рукой его запястье. Когда он снова смог мыслить, Нил задумался над значением их новых, всё ещё скрытых отметок. Оба были осквернены тьмой, которая, казалось, проникла слишком глубоко, чтобы её можно было когда-либо смыть. Но он представлял себе своего мудрого, выносливого и хитрого лиса, пышный сад Эндрю и думал, что чернота не обязательно должна оставаться безобразной. Распустившись от боли, цветы и лисы могли взрастить новую жизнь. Это было обещание, будущее.