болезнь

Николас мечется, как брошенная псина, и бесится тоже по-собачьи — едва не рычит. Хочется к хуям перегрызть кому-нибудь (в идеале Вэшу) глотку, да так, чтобы куски плоти разлетались в разные стороны и кровь хлестала, как из фонтана. Потому что, конечно, никто ничего никому не обещал, но, сука, вот так вот запросто пропасть — как смачный харчок в душу. Николас бесится, потому что Вэш заебал ему сниться; потому что на любой проблеск красного в толпе он реагирует, как бык, только это никогда не тот блядский плащ; потому что пить виски становится невыносимо — на дне стакана он видит бирюзовые глаза и сразу хочется разъебать его об стену; и из каждой подворотни, из каждого окна, из чужих лиц они смотрят на него. Николас бесится, потому что не знает, из-за чего ему так приелся этот идиот, и где его, блять, искать. Это невыносимое, иррациональное, тупое, отвратительное чувство тоски просто из-за того, что Вэш не маячит рядом. Не щебечет какую-нибудь ерунду своим слащавым голоском, не машет длинными руками, не улыбается этой дурацкой улыбкой и не светит своими блядскими невыносимо чистыми глазами. "Так бы и вырвал, блять", — думает Вульфвуд, от злости скрипя зубами. Потому что эти глаза снились ему в самых страшных кошмарах — таких, где у них всё хорошо и беззаботно, Вэш никуда не уходил, а все проблемы испарились сами собой. И это ужасно бесит, просто вымораживает, потому что так, блять, не бывает, а очень хочется. Не сокращать дистанцию, оставить себе место для манёвра или позорного бегства, не говорить вслух и не задерживать взгляд на чужом лице дольше трёх секунд. Николас думал, что обезопасил себя этой картонной бронёй, но всё это было бесполезно, потому что пуля из серебристого револьвера способна пробить даже самую толстую стену. Вэш легко и играючи залез ему под рёбра, сам того не заметив, заставил гнилую плоть снова шевелиться и чувствовать. И этот парализующий страх привязанности хуже страха смерти; Вэш был как таблетка экстази под языком, сладкая и манящая, но Николас сплюнул его и смыл в унитаз, опасаясь, что однажды придётся трезветь. И даже это не спасло от ебучих отходняков. Николас день за днём прокручивает в голове каждую их встречу; каждую фразу Вэша, каждый взгляд, каждую улыбку — он запомнил всё наизусть, до мельчайших морщинок под глазами и дрогнувшего на секунду голоса. Николас день за днём задаёт себе один и тот же вопрос: "Почему мне не похуй?" Как конченный наркоман, Николас может думать только о нём, его ломает, сука, по-страшному; так не бывает ни от одного наркотика, потому что Вэш гораздо, гораздо хуже любого из существующих. Днём Вульфвуду хочется бросаться на прохожих, по ночам — просто выть, отчаянно и до хрипоты. Лёгкие скручивает к хуям, кости ломит, грудь зудит изнутри; до дрожи, до сцепленных зубов хочется просто прикоснуться, хотя бы на секунду, даже если по касательной, даже если это убьёт его. Николас никак не объясняет себе, почему начинает цеплять в барах только большеглазых блондинок, и почему так мерзко смотреть на них по утрам, когда в голову ебашит похмелье и болючее осознание содеянного. Можно закрыть глаза и поваляться ещё, обнимая тёплое тело, но он уходит до того, как они успевают проснуться. Это всегда происходит так быстро и грязно, что Николасу почти хочется блевать, но так будет лучше. Он очень старается себя в этом убедить. От оргазма закладывает уши, и Николас определённо не слышит, как с его губ срывается совсем не женское имя. Пить виски становится невыносимо, и Вульфвуд начинает глушить водку, как проклятый. На второй год он перестаёт считать города и запоминать названия баров, в которых нет Вэша. Спирт на вкус совсем как одиночество, и так же жгуче разъедает грудь, но Николас не морщится, наливая себе ещё. Жизнь крутится перед ним, как ебучий калейдоскоп, только все стёклышки в нём серые, и никак не получается отличить вчерашний мотель от сегодняшнего бара. Стеклянный взгляд не цепляется ни за одно лицо, в ушах мерзко гудит, картинка расплывается, как будто кто-то забыл настроить фокус; всё такое пластмассовое, странное, чужое и бесполезное, и так каждый блядский день. Николас не позволяет себе трезветь, потому что уверен, что это убьёт его. Из трещин в белом потолке снова складывается чужая улыбка, и его выворачивает на чистую простынь. Вэша не получается вытравить ни спиртом, ни молитвами. Как въехавшая под ноготь заноза, с ним внутри больно жить, но ещё больнее будет достать. День за днём, он позволяет ране разрастаться, болеть и гнить, и только эта боль позволяет ему двигаться, иррациональное чувство привязанности к тому, что (кто) медленно уничтожает его изнутри, ведь теперь ему кажется, что болезнь и есть лучшая часть его, настоящая личность. И последние два года полностью — ебучий сумбурный комок тоски, ненависти и одиночества. Одиночества, блять. Может ли чувствовать холод тот, кто никогда не ощущал тепла? Насколько больно будет льдине, когда треснет лёд? Когда Николас видит Эрикса, сердце встаёт поперёк горла. Обознался. Точно обознался. Не может, блять, быть. Когда Эрикс открывает глаза в больнице, сердце просто встаёт. И стоит определённо дольше секунды, прежде чем начать колотиться так сильно, что болят рёбра. Эти глаза. "Нашёл", — думает Николас, сам себе не веря, пока армагеддон под лёгкими продолжает набирать обороты. "Убью", — думает Николас, когда Эрикс приветливо улыбается. Хочется рыдать, хочется его придушить, хочется голыми руками разворотить себе грудь, вырвать это блядское сердце и кинуть ему в рожу, чтобы он, сука, понял. Николас угрюмо молчит, смоля сигарету и глядя в сторону. На блядскую белую стену. Куда угодно, только не на Эрикса. Из-за приоткрытого окна слышны приглушённые крики детей и ленивое бормотание взрослых. Николас не слышит ничего, кроме чужого едва уловимого дыхания. Он всё ещё не верит. Сигарета тлеет до противного быстро. Молчание затягивается. — Я тебя ненавижу, — с чувством говорит Вульфвуд, только не с тем, блять, с которым надо. Голос дрожит. Эрикс непонимающе хлопает глазами. Николас очень, очень старается не пялиться на его широкую грудь и сильные плечи, и шрамы, шрамы, боже, сколько шрамов, как же красиво. "Я скучал", — хочет сказать Вульфвуд, но вместо этого раздражённо хмурит брови и отворачивается. Вэш как-то слишком понимающе молчит, и это бесит вдвойне. "Здравствуй, я тебя так долго ждал", — хочет сказать Вэш, но вместо этого неловко потирает шею. — Мне жаль, — бормочет он, даже если знает, что это только больше разозлит Николаса. Эриксу страшно. У Вэша бешено колотится сердце. Он никогда не признается вслух, что действительно ждал Николаса. Даже если больно, даже если это означает конец этого спектакля мирной жизни, да хоть конец грёбаного мира, он ждал, что Вульфвуд придёт и выдернет его обратно, в это пыльно-кровавое месиво, которое здесь называется жизнь, где они оба будут несчастны, но рядом. Вэш смотрит на блестящий револьвер, запутавшийся в белых простынях, и видит там своё отражение. Своё. Не Эрикса. Вульфвуд глазами изголодавшегося зверя смотрит, как тот берёт оружие в руки, как израненные пальцы проходятся по гладкому стволу, нежно, почти благоговейно. Это не просто пистолет, это символ. Символ, который Николас таскал за собой два года, который ощущался тяжелее 100-килограммового креста за спиной, который он разглядывал каждый вечер и вспоминал, как бледные пальцы обнимали холодный металл. И теперь его, этот символ его погибели, держит его настоящий владелец. Вульфвуд знал, он убьёт его. Пусть не этими руками, не этим чёртовым револьвером, но Вэш однажды станет причиной его гибели. И, возможно, впервые в жизни, он готов умереть. И ни один путник на этой проклятой пустынной планете никогда не пил воду так жадно, как он пил яд с этих мягких губ, этот сладкий, разъедающий внутренности яд, называемый надежда. Упование. То, что когда-то было его домом, то, что подарило ему веру, и так же безжалостно отобрало после, то, что взрастило его и уничтожило, — теперь оно всё было здесь, в этих глазах, в этих израненных руках, между пушистых ресниц и в каждом его вдохе. Вульфвуд нашёл своего бога и никогда больше не собирался отпускать.