Память на двоих
26 апреля 2026 г., 12:00
Дом стоял слишком тихо.
Не тем уютным, мягким покоем, к которому стремятся после войны, а тишиной, в которой любое движение звучит как ошибка.
Гермиона знала это с первого дня.
С того самого дня, как она подписала контракт, от которого все остальные отказались.
С того дня, как привела её сюда.
Она задержалась у входа, прежде чем открыть дверь, как будто внутри её ждало что-то неизбежное. Хотя так и было.
Дверь тихо скрипнула.
Внутри пахло пылью, чаем и чем-то ещё — чем-то новым, непривычным. Живым.
— Ты долго, — раздался голос из кухни.
Гермиона на секунду закрыла глаза.
Этот голос не должен был звучать так спокойно.
Она прошла внутрь.
Беллатриса Лестрейндж стояла у стола, склонившись над чашкой. Волосы всё ещё были тёмным беспорядком, но уже не диким — просто неухоженным. Как у человека, который не знает, что с ними делать.
Она обернулась и улыбнулась.
Каждый раз это било сильнее, чем любое проклятие.
— Я думала, ты не вернёшься, — сказала она.
Гермиона поставила сумку чуть резче, чем нужно.
— Я сказала, что вернусь.
— Люди часто говорят вещи, которые не собираются делать.
— Я не «люди».
Беллатриса слегка наклонила голову, будто разглядывая её заново.
— Да, — тихо согласилась она. — Ты… другая.
Гермиона отвернулась.
— Ты ела?
— Ждала тебя.
Это было сказано так просто, что на секунду выбило из равновесия.
— Не надо, — резко сказала Гермиона. — Ты должна есть, даже если меня нет.
— Почему?
Гермиона сжала челюсть.
Потому что ты не ребёнок.
Потому что ты — не беспомощная.
Потому что ты…
Потому что ты — та, кто когда-то заставлял других молить о смерти.
— Потому что так нужно, — сухо ответила она.
Беллатриса некоторое время молчала.
А потом вдруг:
— Я сегодня нашла кое-что.
Гермиона замерла.
— Где?
— Наверху. В комнате.
Пальцы Гермионы медленно сжались.
Она наложила защитные чары.
Перепроверяла их.
Десять раз.
— Ты не должна была подниматься.
— Почему?
— Потому что я сказала.
Тишина.
Беллатриса не выглядела испуганной. Не выглядела виноватой.
Только… заинтересованной.
— Там была газета, — спокойно продолжила она.
Сердце Гермионы ухнуло вниз.
— Старая. Пыльная. С фотографиями.
Пауза.
— И с моим именем.
Гермиона медленно выдохнула.
Вот и всё.
Она знала, что это случится.
Просто надеялась, что позже.
— И? — тихо спросила она.
Беллатриса не ответила сразу.
Она подошла ближе.
Слишком близко.
Гермиона не отступила.
— Там писали… странные вещи, — сказала она. — Про войну. Про людей. Про… жестокость.
Её голос не дрожал. Но что-то в нём изменилось.
— И про меня.
Гермиона смотрела на неё, не отводя взгляда.
— Да.
— Это правда?
Вопрос повис в воздухе. Чистый. Прямой.
Без защиты.
Гермиона могла солгать.
Могла сказать: «нет».
Могла сказать: «это преувеличение».
Могла сказать что угодно.
Но она слишком устала.
— Да, — сказала она.
Беллатриса моргнула.
Один раз.
Медленно.
— Я… делала это?
— Да.
Тишина стала тяжелее.
Беллатриса отвернулась. Прошла к столу. Опёрлась на него руками.
— Я не помню, — сказала она.
— Я знаю.
— Я не чувствую, что это… я.
Гермиона резко усмехнулась.
— Удобно, да?
Беллатриса повернула голову.
— Ты злишься.
— Нет, — холодно ответила Гермиона. — Я в восторге.
— Я не понимаю.
— Конечно, не понимаешь.
Гермиона сделала шаг вперёд.
И ещё один.
— Ты не помнишь, как смеялась, когда… — она оборвалась, дыхание сбилось. — Когда причиняла боль.
Беллатриса смотрела на неё. Внимательно. Слишком внимательно.
— Я не чувствую, что могла так.
— Но могла.
Пауза.
— Ты… причинила боль тебе? — тихо спросила она.
Вот оно.
Гермиона закрыла глаза на секунду.
Перед глазами — вспышка.
Комната. Смех. Боль.
— Да.
Тишина.
Беллатриса опустила взгляд на свои руки.
Как будто видела их впервые.
— Эти? — спросила она почти шёпотом.
Гермиона не ответила.
Беллатриса медленно сжала пальцы.
— Я не… — она замолчала. — Я не понимаю, как можно быть таким человеком.
— Можно, — тихо сказала Гермиона. — Ты была.
Беллатриса покачала головой.
— Это… не похоже на меня.
Гермиона почувствовала, как внутри что-то ломается.
— Потому что ты не помнишь.
— Нет, — Беллатриса посмотрела на неё. — Потому что когда я смотрю на тебя…
Она запнулась.
— …я не хочу причинять тебе боль.
И это было хуже всего. Гермиона резко отвернулась.
— Это ничего не меняет.
— Для тебя — нет.
— Для меня — нет.
Пауза.
— Тогда зачем ты меня оставила?
Вопрос прозвучал тихо.
Но ударил точно.
Гермиона замерла.
— Ты могла… — Беллатриса сглотнула. — Ты могла отдать меня. Или…
Она не договорила.
— Убить, — закончила Гермиона за неё.
Беллатриса не отрицала.
— Да.
Тишина.
— Почему ты этого не сделала?
Гермиона медленно повернулась.
Смотрела на неё долго.
Слишком долго.
— Потому что ты сейчас не она, — сказала она наконец.
Беллатриса нахмурилась.
— Но я была.
— Да.
— Значит, это всё ещё я.
— Я не знаю.
И это была правда.
Самая честная вещь, которую она могла сказать.
Беллатриса шагнула ближе. Осторожно.
Как будто подходила к чему-то хрупкому.
— Ты боишься меня, — сказала она.
— Да.
— Но ты остаёшься.
— Да.
Пауза.
— Почему?
Гермиона посмотрела на неё.
И вдруг поняла, что у неё нет правильного ответа.
Только этот.
Сломанный.
— Потому что я не могу ненавидеть тебя так же, — тихо сказала она.
Беллатриса замерла.
— Это… плохо?
— Это неправильно.
— Но это правда?
Гермиона не ответила.
И этого было достаточно.
Беллатриса медленно протянула руку.
Остановилась в нескольких сантиметрах.
— Можно?
Этот вопрос.
Такой простой.
Такой невозможный.
Гермиона почувствовала, как сердце бьётся где-то в горле.
Это она.
Она делала больно.
Она…
Но перед ней стояла не та.
И это было самым страшным.
Гермиона не отступила.
Беллатриса коснулась её руки.
Лёгко.
Осторожно.
Как будто боялась сломать.
И Гермиона… не отдёрнула.
Тишина снова заполнила комнату.
Но теперь она была другой.
Не пустой.
А хрупкой.
— Если я была такой, — тихо сказала Беллатриса, не убирая руку, — ты должна меня ненавидеть.
Гермиона сглотнула.
— Я и ненавижу.
Пауза.
Длинная.
Тяжёлая.
— Но ты сейчас не она.
Беллатриса закрыла глаза на секунду.
Как будто это было больнее, чем всё остальное.
— Тогда… — её голос дрогнул едва заметно, — ты останешься?
Гермиона посмотрела на неё.
На её руку. На её лицо.
На человека, которого не должно было быть.
— Да, — сказала она.
И это было самым опасным решением из всех, что она когда-либо принимала.
