Суровая зима Северных Пустошей

Выл ветер, снег хлопьями летел в лицо и скрипел под ногами, набиваясь в сапоги и под одежду, — Север встретил Шан Цинхуа свирепым бураном. Тело сотрясала дрожь, зубы стучали от холода. Он сбежал на Север, спасаясь от смерти, на которую его обрекли в ордене, — и умрет от холода. В Цанцюне, по крайней мере, вокруг были бы знакомые лица. Споткнувшись, он упал, и снег укрыл его белым одеялом. Он совсем обессилел от голода, жажды и борьбы с метелью, ноги отказывались служить, и оставалось лишь лежать в снегу, дожидаясь, пока жизнь окончательно не покинет тело. Ну что ж, в аду будет теплее. Шан Цинхуа закрыл глаза, и сознание медленно покинуло его. Он не видел, как из метели возникла высокая фигура и, не обращая внимания на бурю, словно бы усилившуюся с ее появлением, направилась к нему. Легко, словно пушинку, подняв безжизненное тело, Повелитель Севера удалился с Шан Цинхуа на руках.

***

Очнулся Шан Цинхуа не в аду, а в теплой постели, завернутый в кучу одеял. Одежда, в которой он проделал долгий путь на Север и сквозь буран, противно липла к телу. Преодолевая головокружение, он медленно сел, способный думать лишь о двух вещах — еда и ванна. С трудом поднявшись с кровати, он осмотрелся. Спальня была отделана с суровой простотой, так что долго гадать о том, где он оказался, не пришлось. Вода в бочке оказалась почти кипятком, кожа покраснела и саднила, но Шан Цинхуа было плевать, и вылез он, лишь ощутив, что силы вновь его покидают и он вот-вот отключится. Отдышавшись и вновь натянув так и не высохшую до конца одежду, Шан Цинхуа торопливо двинулся к кухням. Мобэй-цзюнь, хоть и взял на себя труд принести его сюда, никогда не делал ничего сверх самого необходимого. Ему бы и в голову не пришло позаботиться о новой одежде, или горячей еде, или хотя бы стереть с его лба растаявший снег. Служить такому королю — да Шан Цинхуа просто счастливчик, саркастически подумал он. Шан Цинхуа уже не раз бывал в Северном дворце, и кухни всегда служили ему одним из любимых укрытий. Туда не заходил никто, кроме слуг, а у тех были дела поважнее, чем приставать к Шан Цинхуа. Они едва его замечали, и Шан Цинхуа был почти уверен — Мобэй-цзюнь велел всем вести себя так, словно Шан Цинхуа не существует. Он не мог их винить; при Северном дворе Шан Цинхуа не удостоили даже самым распоследним титулом, так что его вполне можно было считать просто слугой. На плите стоял давно остывший котел; мяса там не осталось, только пара ложек пересоленной лапши. Шан Цинхуа прямо руками принялся запихивать ее в рот. Глотать удавалось с трудом — горло пересохло и воспалилось, и от холодного бульона легче не стало, но желудок слегка успокоился. — Ты проснулся. От неожиданности Шан Цинхуа едва не выплюнул очередную горсть лапши. Мобэй-цзюнь холодно смотрел на него сверху вниз с суровым выражением на лице. — Д-да. Определить настроение Мобэй-цзюня было практически невозможно — тот выглядел недовольным всегда, каждую секунду каждого дня. Мобэй-цзюнь взглянул на пустой котел, перевел взгляд на Шан Цинхуа и выдохнул сквозь зубы — едва слышно, но Шан Цинхуа понял, что этот вздох выражает неодобрение. — Тебя изгнали, — без обиняков заявил Мобэй-цзюнь. — Поскольку ты больше не обременен обязанностями перед своим орденом, я дам тебе официальный титул при Северном дворе. Он произнес это с таким видом, что Шан Цинхуа не решился возразить. Всю жизнь он работал и на Пик, и на Север, но даже теперь передышки ему не видать. — Не нужно меня жалеть, мой король. Демон взглянул на него — нет, скорее, пристально (даже чересчур) вгляделся в его осунувшееся лицо. Мобэй-цзюнь ничего не понимал в чужих настроениях и расположении духа, так что Шан Цинхуа затруднился бы сказать, что творится в его голове. — Я не из тех, кто жалеет, Цинхуа. Стены дворца поскрипывали под яростными порывами бушующего снаружи ветра, и сердце Шан Цинхуа вдруг застыло в груди. — Буря еще не утихла. Не выходи наружу. С этими словами Мобэй-цзюнь покинул кухню, а Шан Цинхуа выбросил остатки лапши в ведро с отбросами.

***

Прошло три дня, которые Шан Цинхуа провел в кровати, покидая ее лишь когда желудок совсем подводило от голода. В кладовой он обнаружил приличный запас лапши и сварил ее, приправив какой-то странной на вид жидкостью — как он надеялся, некой разновидностью куриного бульона. На третий день в кладовой появились овощи и цзяоцзы со свининой, и он решил, что никто не хватится, если он возьмет несколько штук. Чуть более сытный обед и долгий отдых сделали свое дело — Шан Цинхуа наконец-то ощутил в себе силы не засыпать каждые пару часов. Он долго бродил по бесконечным — и абсолютно пустым — коридорам Ледяного дворца, иногда присаживаясь у огромных, во всю стену, окон, чтобы посмотреть на бушующую снаружи метель. Разглядеть что-либо, кроме белой круговерти, было невозможно, и при мысли о том, что рано или поздно придется снова выйти наружу, его охватывала дрожь. Шан Цинхуа не мог с полным правом пожаловаться на одиночество, но абсолютное отсутствие хоть кого-нибудь, пусть даже двухметрового ледяного демона, создавало некое ощущение пустоты. Нельзя сказать, что во время его прошлых визитов дворец кипел жизнью, но, как и везде, на Севере проводили аудиенции, совещания и приемы, а слугам требовалось выполнять все те мелкие задачи, заниматься которыми Мобэй-цзюнь счел для себя недостойным. Демоны входили во дворец и выходили из него, вдоль стен сновали слуги, едва заметные, но все же присутствующие. Он не знал, буря ли тому причиной, однако для северных демонов странно было бы бояться, ну, холода и снега. Шан Цинхуа ни разу не видел, чтобы Мобэй-цзюнь дрожал от холода и уж тем более обращал внимание на снег в любом количестве. Наоборот, нынешнюю погоду, он бы, пожалуй, счел идеальной для прогулок на свежем воздухе. Что ж, Шан Цинхуа вовсе не собирался создавать себе проблемы; он будет, пока возможно, наслаждаться своим новообретенным покоем. — Цинхуа. Шан Цинхуа, скорчившийся на диване, закрыл глаза и притворился мертвым. — Цинхуа, — повторил низкий голос. Ноздри защекотал морозный запах, и щеки Шан Цинхуа коснулась прядь чужих волос, заставив ресницы затрепетать. — Цинхуа. Шан Цинхуа был уверен — Мобэй-цзюнь будет повторять это, пока он не сдастся и не откликнется. — Мой король, — отозвался он, но глаз так и не открыл. — Мобэй-цзюнь. — Прошу прощения? — Это мое имя. — Я знаю. — Тогда называй меня по имени. От растерянности Цинхуа не удержался и открыл один глаз. В течение шести лет он называл его «мой король», и вот теперь Мобэй-цзюнь решил, что ему это не нравится? — Почему? — Потому что я так велел. Прекрасный ответ, подумал Шан Цинхуа. — Хорошо… Он опустил голову. — С завтрашнего дня снова начнутся аудиенции и совещания, и поскольку теперь у тебя должность при дворе, ты должен присутствовать. Мобэй-цзюня, похоже, ничуть не волновало, что Шан Цинхуа ничего не знает о политической жизни и отношениях в царстве демонов. Мобэй-цзюнь не любил затягивать разговоры и развернулся к выходу, но у самых дверей притормозил. — Я кое-что оставил в твоей спальне. Прими это к сведению. Шан Цинхуа не понял, угроза ли это, но прозвучало очень похоже. Стоило Мобэй-цзюню уйти, Шан Цинхуа бросился обратно к себе, и сердце его колотилось от страха. Открыв дверь, он обнаружил тушу огромного лося, аккуратно разложенную на белой простыне возле кровати, и, наткнувшись на взгляд мертвых глаз, завопил от ужаса. Горло лося было перерезано одним точным движением, и Шан Цинхуа понял, что это предупреждение — посмей он ослушаться Мобэй-цзюня, его ждет то же самое.

***

— Почему ты ешь только это? — спросил Мобэй-цзюнь, обдав затылок холодом, и по позвоночнику Шан Цинхуа побежали мурашки. Он, как обычно, варил себе лапшу и не слышал, как подошел демон, так что от неожиданности едва не запустил в него котлом. Вопрос привел Шан Цинхуа в замешательство. В кладовой не было ничего — в буквальном смысле слова, — кроме сухой лапши. Цзяоцзы и овощи перестали в ней появляться уже много ночей назад. И что он должен был делать? Съесть лося, что бросили ему едва не в постель? Его тошнило от одного воспоминания. Утреннее совещание совершенно его вымотало, хотя он просто сидел рядом с Мобэй-цзюнем и слушал, как демоны ругаются на неизвестном ему языке. Их взгляды были остры как бритва, и казалось, каждый взгляд вскрывает его и выворачивает потрохами наружу. Он не понимал, почему все так злятся, но через некоторое время Мобэй-цзюнь, вскочив, грохнул кулаком по столу. К удовольствию Шан Цинхуа, это заставило их замолчать. — Но ведь здесь нет другой еды? Мобэй-цзюнь нахмурился, сморщив нос, словно капризный ребенок. Интересно, подумал Шан Цинхуа, ледяной взгляд и неприступный вид — это врожденное, или Мобэй-цзюнь каким-то образом практиковался? Интересно, существует ли мир, в котором Мобэй-цзюнь юн, и улыбается, и сердце его еще не превратилось в кусок льда?

***

Шан Цинхуа вдруг захотелось прикоснуться к лицу демона и убедиться, что эти безупречные черты — все же покрытое кожей тело, а не белый мрамор. Он сжал пальцы, запретив себе развивать эту мысль. Мобэй-цзюнь ничего не ответил и вышел, взметнув порыв ледяного воздуха. Шан Цинхуа остался ошеломленно стоять, не понимая, что сделал не так. Вряд ли Мобэй-цзюня заботили его пищевые привычки, но тот выглядел таким… разочарованным и расстроенным. Словно Шан Цинхуа не понимал очень простую вещь, а высокомерие не позволяло Мобэй-цзюню опуститься до объяснений. Шан Цинхуа долго ломал себе голову, но так ни до чего и не додумался.

***

Когда настало время ужина, в кладовой обнаружилась куча мяса и овощей. Шан Цинхуа мысленно поблагодарил своего неизвестного спасителя и принялся готовить. Он даже осмелился взять побольше, поскольку в прошлый раз никто так и не явился отругать его за пропажу. Более того, если не считать демонов-посланников, Мобэй-цзюнь и Шан Цинхуа сейчас жили во дворце практически одни. Порой Шан Цинхуа по-прежнему слышал голоса — зовущих его учеников или Шэнь Цинцю, ругающего его, пока он торопливо проходит мимо, но обернувшись, видел лишь бесконечные каменные стены. Шан Цинхуа обнаружил, что вопреки собственной воле и инстинкту самосохранения ищет общества Мобэя-цзюня. Тот проводил много времени в кабинете, и Шан Цинхуа, устроившись в уголке, слушал шелест бумаги, пока Мобэй-цзюнь писал письма на языке северных демонов. Порой Мобэй-цзюнь бросал на Шан Цинхуа короткий взгляд и возвращался к работе, безразличный к тому, продолжает ли Шан Цинхуа часами смотреть на него или просто уснул на маленьком диване в углу кабинета. — А для меня нет работы? — спросил Шан Цинхуа после того, как Мобэй-цзюнь запечатал третий за вечер конверт. Он жил на севере уже целый месяц, и, за исключением редких встреч, целые дни проводил, праздно бродя по дворцу. — Ты еще восстанавливаешься, — отозвался Мобэй-цзюнь. Шан Цинхуа поднял бровь — он прекрасно знал, что последние следы обморожений давно исчезли с его кожи и он в полном порядке. Что ж, если ему предоставили оплачиваемый отпуск, он не собирается прерывать его до срока! — Кому ты пишешь? — поинтересовался он. С минуту Мобэй-цзюнь молчал, не отрывая взгляда от конверта в своих руках. — Кое-кто из заклинателей хочет заключить союз с ледяными демонами, чтобы убить тебя, Цинхуа. Я пытаюсь их остановить. Кровь Шан Цинхуа застыла в жилах. — Поэтому… поэтому мы здесь одни? Взяв три конверта, Мобэй-цзюнь поднялся из-за стола. — Пока ты остаешься во дворце, я могу обеспечить твою безопасность. — Мобэй. Слово вырвалось само, словно вздох или мольба, прежде чем Шан Цинхуа успел осознать, что именно произнес. Он никогда не называл Мобэй-цзюня по имени, по крайней мере вслух. Это казалось слишком интимным, словно пытаться проникнуть в душу и мысли Мобэй-цзюня, просить его открыться Шан Цинхуа. Он всегда держал Мобэй-цзюня на почтительном расстоянии; никогда не пытался переступить черту. Это было несложно, пока Мобэй-цзюнь был холоден и безжалостен, недосягаем и недоступен. Но сейчас, в тусклом свете свечей, за окнами, покрытыми узорами инея, он вдруг увидел Мобэй-цзюня… по-настоящему. Шан Цинхуа был напуган, и Мобэй-цзюнь защищал его. Может быть, Мобэй-цзюнь всегда заботился о нем, просто его забота проявлялась иначе, чем привык Шан Цинхуа. Может быть, Шан Цинхуа был слеп. — Мобэй, — повторил он. Мобэй-цзюнь посмотрел на него, и тень от густых ресниц упала на щеки. — Цинхуа. Может быть, льдом было сковано сердце совсем не у Мобэя.

***

— Они согласны? — спросил Шан Цинхуа. Мобэй-цзюнь протянул ему письмо. — Они готовы не искать твоей смерти, если ты останешься в Северных Пустошах. Это единственный вариант, на который они согласились. Шан Цинхуа пробежал взглядом письмо и медленно кивнул. — Тогда я останусь здесь. Глаза Мобэя-цзюня сверкнули. — Ты уверен? Шан Цинхуа посмотрел ему прямо в глаза. — Да.

***

Шан Цинхуа осторожно коснулся костяшек пальцев Мобэй-цзюня — такие гладкие, нежные... Окутанный атласным водопадом волос, Мобэй-цзюнь расслабленно сидел рядом Шан Цинхуа. Чем дальше, тем меньше Шан Цинхуа мог противиться искушению касаться Мобэй-цзюня. Его кожа была холодной, да, но не жесткой, не каменной, как он думал в начале. — Цинхуа? — М-м-м? Мобэй-цзюнь не был болтуном. Он повернулся и, слегка склонив голову, коснулся губами щеки Шан Цинхуа. У Шан Цинхуа перехватило дыхание, и он закрыл глаза. Его губы накрыли другие, нежные и холодные, и Шан Цинхуа растворился в поцелуе. Сильной рукой Мобэй-цзюнь обхватил его, прижал к себе, и Шан Цинхуа, рвано вздохнув, с еще большим пылом поцеловал его в ответ. Как вообще мог он когда-то сомневаться, что этот демон создан не из плоти и крови? Он слышал, как бьется сердце Мобэй-цзюня, чувствовал, как дрогнули его брови, когда Шан Цинхуа шире открыл рот. Снег по-прежнему покрывал Северные Пустоши, но Шан Цинхуа они вдруг показались приветливыми и уютными. В сущности, зима вовсе не так уж и сурова.