Мы начали неправильно, иначе и быть не могло

Медблок был военным, служебным, устроенным так, чтобы человек здесь не выздоравливал, а как можно быстрее возвращался в строй. Белые панели на стенах, матовое стекло двери, замок с двойной проверкой доступа, слишком тихая вентиляция. В углу — отключённый монитор, потому что Кроуфорд лично выдернул кабель из порта, прежде чем позволил кому-либо начать говорить. Леон сидел за простеньким белым столом, и взгляд Луиса то и дело зажерживался на его ранении. Предплечье было перебинтовано туго и чисто, но под повязкой уже проступала бледная тень крови и йода. Ранение было касательным. Неприятным, болезненным, но не опасным, так что Леон выглядел ещё хуже: собранным и слишком спокойным. Пуля у Хейла прошла выше лёгкого, разбила ткань у ключицы, задела сосуды, но не убила. Леон услышал это, кивнул один раз и больше не спросил. Луис стоял у стены, не садясь. На нём всё ещё была одежда после консультации: рубашка под пиджаком, ворот расстёгнут, манжеты неровно подвернуты. Он выглядел так, будто его только что вынули из очень холодной воды и забыли сказать, что можно дышать. Лицо держалось. Голос, когда он говорил, тоже держался. А вот пальцы — нет. Пальцы иногда сжимались сами, будто пытались удержать несуществующую сигарету. Кроуфорд поставил на стол свой ноутбук, но не включил запись. — С этого момента, — сказал он, — говорим так, будто нас уже сегодня слушали. Луис коротко улыбнулся. — Обожаю рабочие вечера, которые начинаются с паранойи. — Это не паранойя, если у противника был доступ к маршруту действующей операции и к твоему расписанию консультаций, — сухо ответил Джек. — Тогда обожаю рабочие вечера, которые начинаются с доказанной катастрофы. Леон поднял на него глаза. — Луис. Всего одно слово. Не приказ. Не просьба. Луис выдохнул и наконец сел — напротив Леона, чтобы видеть его лицо. Он смотрел на повязку. На руку. На плечо. На то место, где пуля уже перестала быть угрозой, но ещё оставалась доказательством. — Запрос был оформлен правильно, — начал он. — Сигнатуры доступа, номер дела, тема консультации, предварительные материалы — всё выглядело настоящим. И материалы были настоящими. Там действительно была биологическая логистика. Стабилизация живого носителя, температурные режимы, фармакологическое удержание функций, деградация тканей при длительном перемещении. И их так удачно выдернули из помещения под предлогом настоящих смежных дел. Я ещё подумал, что бюрократия наконец достигла религиозного экстаза. Кроуфорд быстро сделал пометку. Никто не вёл себя странно. Никто не выглядел заложником, подкупленным идиотом или человеком, который понимает, что сейчас открывает дверь мертвецу. — Дверь закрыли? — Да. — Изнутри? — Нет. Снаружи. Но не заблокировали. Я мог выйти. Леон чуть заметно напрягся. Луис увидел это и сказал раньше, чем тот успел спросить: — Я видел. Дверь открывалась. Коридор был пустой. Камера над поворотом не горела. Или делала вид, что не горела. Я не пошёл, потому что, во-первых, на тот момент это ещё могло быть внутренним бардаком, а во-вторых… Он замолчал. Леон смотрел на него неподвижно. — Во-вторых? — спросил Кроуфорд. Луис провёл ладонью по лицу. Очень медленно, будто стирал с кожи чужой голос. — Потому что он вошёл до того, как я решил, что именно будет умнее: выйти и поднять тревогу или остаться и понять, что за чёрт вылез из стены. В комнате стало тише. — Мужчина лет сорока, — сказал Кроуфорд. — Высокий. Светлые волосы, зачёсаны аккуратно назад. Очки. Чёрные или тёмные стёкла. Черный пиджак и водолазка под ним. В перчатках. Без показной роскоши. Ни страха, ни нервозности. — Акцент? — Американский. Очень чистый. Слишком чистый. Из тех голосов, где каждое слово как стерильный инструмент. Леон опустил взгляд на свои пальцы. Правая рука лежала на колене. Левая, перебинтованная, оставалась неподвижной. — Он сообщил о себе? — Нет. Луис усмехнулся краем рта, но в этой усмешке не было веселья. Кроуфорд снова сделал пометку. — Что он хотел? Луис посмотрел на Леона. Не для разрешения или защиты. Просто потому, что дальше в рассказе Леон был уже не только слушателем. — Меня, — сказал Луис. — И взаимного сотрудничества. Леон не шелохнулся, но взгляд стал тяжелее. — Широкого. Постоянного. Без регламентов, без надзора, без осторожных вопросов, которые пять отделов переписывают так, чтобы никто случайно не сказал лишнее. Лаборатории. Данные. Доступ. Масштаб. Ресурсы. Возможность не латать последствия чужих решений, а работать с принципом и новыми системами,— продолжил Луис. — Он знал твои формулировки на консультациях, — сказал Джек. — Да. «Архитектура удержания». Использовал именно это. Не как человек, который случайно прочитал отчёт, а тот, кто понял где я сказал больше, чем должен был. Леон медленно выдохнул через нос. — Что ещё? Луис на секунду закрыл глаза. — Он говорил о тебе. Леон ждал. — Что ты можешь дать мне дом. Защиту. Тихую жизнь. Но что мой ум будет уменьшен до безопасной функции. Консультации, отчёты, разрешённые ответы. Он сказал это не как оскорбление. Хуже. Как факт. Леон ничего не ответил. Луис наклонился вперёд, локти на коленях, ладони сцеплены. — А потом он показал мне прямую трансляцию на каком-то военном устройстве с твоей миссии. Не очень качественное видео, но достаточно. Позиция, угол, движение группы. Он сказал, что ты на линии огня. Первого снайпера ты можешь заметить. Второго — вопрос времени... и везения. Кроуфорд перестал писать. Леон медленно поднял глаза. — Он сказал это до первого выстрела? — Да. — Точно? — Леон. Одно имя. Без шутки, без испанской мягкости. Луис выдержал его взгляд. — Он предложил мне сделать выбор. Очень аккуратно подталкивал к выводу, что если я хочу сохранить тебя живым, мне стоит перестать быть проблемой рядом с тобой и стать полезным в другом месте. — И ты? — спросил Леон. Кроуфорд посмотрел на него резко, но Леон не отвёл глаз от Луиса. Серра ответил не сразу. Потом сказал ровно: — Я почти согласился. Тишина стала плотной. — Не потому, что он меня убедил, — продолжил Луис. — Не потому, что его лаборатории звучали как рай для грешников с докторской степенью. А потому что ты был под прицелом. Потому что на несколько секунд я снова стал тем идиотом, который думает, что если отдаст себя правильному чудовищу, то оно оставит остальных в покое. Голос у него не дрогнул, и этого фраза ударила сильнее. Леон смотрел на него долго, затем сказал: — Ты не согласился. Луис коротко усмехнулся. — Благодаря твоей отвратительной привычке выживать. — Буду развивать. Вот тогда у Луиса всё-таки дрогнули губы. Почти улыбка. Почти боль. — Когда ты убил второго, он потерял рычаг. Я сказал ему примерно это. Что почти согласился не потому, что он убедил меня, а потому что ты был под прицелом. — Ты сказал это человеку, который мог приказать стрелять ещё раз? — спросил Кроуфорд. Луис повернул к нему голову. — Джек, в тот момент я уже очень плохо переносил его присутствие. Кроуфорд на секунду закрыл глаза. — Господи. Леон вдруг очень тихо вмешался: — Он ушёл просто так? — Да. Намекал на новую встречу, но имени так и не назвал. Он знал, что оно даст нам направление. Кроуфорд отодвинул ноутбук. — Значит, начнём без имени. Он поднялся и подошёл к стенному терминалу, но не включил его сразу. Сначала достал из кармана маленький чёрный модуль, присоединил его к порту и только потом вывел на экран внутреннюю схему доступа. — Я проверю всё: кто создал запрос, чей допуск использовали, какие камеры легли, кто вывел людей из комнаты, через какой маршрут он вошёл, кто знал расписание Кеннеди, кто мог получить данные операции и добавить снайперскую группу, не меняя саму миссию. — Это мог быть кто-то изнутри? — спросил Леон. — Или кто-то изнутри, кто даже не понял, что работает на него. Это мог быть старый доступ. Мёртвый профиль. Поддельная авторизация. Человек с правильным голосом в правильной трубке. — Кроуфорд смотрел на экран, и лицо у него становилось всё жестче. — Он не обязательно контролирует систему. Возможно, он просто знает, где она привыкла не смотреть. Луис тихо хмыкнул. — Утешительно. — Нет, — сказал Джек. — Но это значит, что дыру можно найти. Леон наконец сдвинулся. Осторожно, чтобы не задеть руку. Луис устало откинулся спиной к стене. — Мёртвый человек с доступом, деньгами, вкусом к театральным появлениям и привычкой говорить с живыми людьми как с оборудованием. В Umbrella, наверное, таких выращивали партиями. Кроуфорд посмотрел на него. — Мне нужно время. — Сколько? — Пару дней, если повезёт. Больше, если архивы опять окажутся кладбищем с заминированными надгробиями. — Поэтично, Джек. — Это была техническая формулировка. Леон поднялся с кушетки, и Луис тут же посмотрел на его руку. — Сядь. — Я в порядке. — Ненавижу эту фразу. Она никогда не означает ничего хорошего. — Луис. Всего лишь царапина. — Царапина — это когда кошка решила, что ты мебель. Это пуля, Леон. — Касательная. — Какое счастье, что она была воспитанной. Кроуфорд вздохнул. — Кеннеди, сядь. Серра, перестань звучать так, будто сейчас психанёшь. — Я пока не собираюсь. Леон всё-таки сел. Не потому, что подчинился, а потому что Луис смотрел на него так, будто ещё один шаг мог стать для него последней каплей. Кроуфорд собрал технику, модуль, бумажные заметки — всё, что не должно было остаться в комнате. Перед выходом он остановился у двери. — Луис. Ты сделал правильно, что рассказал всё сразу. Серра не улыбнулся. — Не делай из этого красивую привычку. Я всё ещё раздражаюсь, когда меня хвалят за минимальное взросление. — Тогда не как похвала, — сказал Кроуфорд. — Как рабочая оценка. Сегодня ты не был приманкой и не стал жертвой. Источник данных, который сохранил голову достаточно холодной, чтобы принести эти данные сюда. Луис молчал, Леон смотрел на него. Кроуфорд вышел, и замок за ним мягко щёлкнул. Несколько секунд они сидели в тишине. Потом Луис встал и подошёл к Леону. — Покажи. — Врач уже смотрел. — Я не врач. Я хуже. Тревожный биоинженер с личным интересом. Леон протянул руку. Луис не стал трогать повязку, только посмотрел. Очень внимательно, почти сердито. Он осторожно провёл большим пальцем по коже выше бинта, там, где не было крови и боли. — Ты живой, — сказал он тихо. — Да. — Скажи это так, будто понимаешь, что это не мелочь. Леон поднял на него глаза. — Я живой. У Луиса дрогнули ресницы. — Gracias. Леон хотел коснуться его лица, но левая рука была неудобна, а правая на секунду показалась слишком тяжёлой. Луис заметил и сам наклонился, подставляя щёку под его ладонь. Поцелуй получился коротким. Сухим, почти несмелым. Оба слишком отчётливо помнили, как недавно один из них смотрел на другого через чужой прицел.

***

Первую сигарету Луис выкурил в тот же вечер. Не сразу. Не драматично и не у стены под дождём, не как герой плохого фильма, хотя потом он сам сказал, что это было бы гораздо эффектнее. Он попросил Леона остановиться у маленького круглосуточного магазина по дороге домой. Леон посмотрел на него, потом на вывеску. — Что нужно? — Сигареты. Пауза была короткой, но достаточно длинной, чтобы Луис успел пожалеть о каждом звуке в этом слове. — Ты снова куришь? — спросил Леон. — Нет. — Луис. — Не так. — Он потёр переносицу. — Не как раньше. Не пачка в кармане и дым вместо завтрака. Просто… я не могу больше. Мне это нужно. Но я... постараюсь не злоупотреблять. Леон молчал. — Не смотри так, — сказал Луис. — Я пережил паразитов, нож в спину, голод, правительственные коридоры и твоё выражение лица, когда ты пытаешься не волноваться. Одна сигарета не станет самым опасным событием недели. — Я ничего не сказал. Леон отвернулся к дороге. — Одну пачку. — Какой контроль, санчо. — И зажигалку. Луис посмотрел на него. — У меня есть. — Есть. Испания всё ещё умела появляться в разговоре пустым местом.

***

В магазине Луис купил пачку, которую раньше мог бы выбрать не глядя. Леон стоял рядом и не торопил. Он достал старую зажигалку, что пережила с ним слишком многое. Когда огонёк наконец дрогнул у кончика сигареты, Луис затянулся осторожно, почти непривычно. Закашлялся, выругался по-испански и с досадой посмотрел на сигарету. — Отлично, — сказал он хрипло. — Даже мои дурные привычки теперь требуют реабилитации. — Это хороший знак. — Ты невыносимо оптимистичен для мужчины с огнестрелом в руке. Леон ничего не ответил. Луис сделал вторую затяжку уже ровнее. Дым вышел медленно, тонкой бледной полосой, растворился в холодном воздухе. Он курил не жадно. Не так, как раньше — будто никотин мог заменить сон, еду и молитву. Теперь он держал сигарету между пальцами почти осторожно. Как что-то опасное, но своё. Леон смотрел не на сигарету. На его руку с кольцами. — Я не собираюсь возвращаться туда, — сказал Луис. — Знаю. — Нет, не знаешь. Ты сейчас составляешь в голове список способов незаметно выкинуть пачку. — Уже составил. Луис повернул к нему голову. — И? — Не буду. — Почему? Леон пожал плечом, но тут же поморщился от движения в раненой руке. — Потому что ты не ребёнок. Луис усмехнулся. Дым на секунду застрял у Луиса в горле. Он отвернулся, сделал последнюю длинную затяжку и затушил сигарету о металлическую крышку урны. Луис убрал пачку во внутренний карман. Крышка зажигалки щёлкнула в его пальцах ещё раз — пустым, сухим звуком. Тогда это было просто возвращение маленькой, вредной, почти смешной привычки. Через пару дней Кроуфорд посмотрел на эту зажигалку так, будто она могла стать оружием.

***

Имя появилось не сразу. Два дня Джек не звонил без необходимости, лишь присылал короткие сообщения Леону: «Проверяем доступ». «Камеры восстановлены частично». «Люди допрошены, прямой вины пока нет». Луис всё это читал через плечо Леона, делал вид, что не читает, и становился всё более молчаливым. На третий день их вызвали обратно в штаб. В маленькую комнату на административном этаже, где не было окон, зато была стена с физической доской, распечатанными фотографиями и красными линиями, которые Луис немедленно назвал «эстетикой нервного срыва». Кроуфорд выглядел так, будто спал два часа и ненавидел всё, что успел найти. — У нас есть вероятное имя, — сказал он без предисловий. Леон замер, Луис тоже, но иначе — не телом, а взглядом. Кроуфорд положил на стол тонкую папку. На первой странице была старая фотография. Не слишком чёткая, не новая, официальная до мертвенности: светлые волосы, очки, прямой взгляд, лицо человека, который даже в архивном снимке выглядел не подчинённым системе, а временно согласившимся с ней сотрудничать. — Альберт Вескер, — начал Джек. — Официально погиб в 1998 году. Раккун-Сити. S.T.A.R.S. Связи с Umbrella. Дальше начинаются вымаранные блоки, пропавшие отчёты и такие совпадения, за которые я бы уволил половину отдела, если бы они не были сделаны до моего прихода. Леон смотрел на фотографию. Раккун-Сити всегда входил в комнату без стука, даже если никто не произносил лишних слов. — Ты слышал это имя? — спросил Луис. — В материалах. После. Обрывками. — Я нет, — сказал Луис. — Или слышал, но не так, чтобы запомнить. В лабораториях было слишком много людей, которые предпочитали быть легендами в закрытых документах. Кроуфорд кивнул. — Прямого доказательства, что человек из вашей консультации — Вескер, пока нет. Но совпадают параметры: внешность, Раккун-Сити, Umbrella, официальная смерть, уровень старых сетей. И ещё одно. Он перелистнул страницу. — Консультация была настоящей, — сказал Кроуфорд. — Именно это и делает ситуацию хуже. Он не создавал событие с нуля. Он вошёл в уже существующее. — Как паразит, — тихо сказал Луис. — Как человек, который знает, где система сама откроет дверь, — поправил Кроуфорд. — Запрос не фальшивый. Фальшивыми были распоряжения после него: вывод персонала, временное отключение камер, доступ в закрытый блок. И вот в этих логах всплывают старые авторизационные цепочки. Леон посмотрел на распечатки. — Старые насколько? — Раккун-Сити. Umbrella. До чисток и переносов архивов. В активной системе имени нет. Но в теневых индексах, из которых эти цепочки когда-то росли, оно было. Леон поднял глаза. — Что дальше? Кроуфорд посмотрел сначала на него, потом на Луиса. — Он уже вышел на контакт. Если интерес реальный, он попробует снова. Нам нужен голос. Чистый. Достаточно длинный фрагмент. Желательно с содержанием, которое покажет не просто факт общения, а намерение, доступ, давление. — Вы хотите поставить на меня микрофон, — сказал Луис. — Нет. — Какая неожиданная пауза перед плохой идеей. Кроуфорд достал и открыл маленький металлический кейс. Внутри лежал крошечный плоский модуль — меньше ногтя на большом пальце. Чёрная пластина, тонкий контакт, кнопка сбоку. — Пассивный рекордер, — сказал Кроуфорд. — Не передатчик. Не маяк. Не активный канал. Ничего, что легко отследить по сигналу. Пишет локально. Объём ограничен, но для разговора достаточно. Луис посмотрел на модуль, затем медленно достал из внутреннего кармана свою зажигалку. — Можно вставить это сюда, — сказал он. Кроуфорд кивнул. — Если согласен. Зажигалка не вызовет вопросов. Вескер мог знать о твоих старых привычках. Новый предмет вызвал бы больше риска, чем пользы. Луис усмехнулся. — Наконец-то мои дурные привычки получили официальное признание. Кроуфорд взял зажигалку только после того, как Луис сам положил её на стол. Серра вдруг очень отчётливо понял: раньше он прятал опасность в вещах, которые могли убить его или спасти. И теперь он снова отдавал свою вещь, чтобы спрятать в ней доказательство против опасного человека. Кроуфорд работал быстро. Осмотрел вещь, снял нижнюю пластину, закрепил модуль в пустоте корпуса. Зажигалка стала чуть тяжелее, но не настолько, чтобы это заметил кто-то, кто не держал её в руках каждый день. — Включение, — сказал он, возвращая её Луису, — двойной щелчок и удержание. Обычный огонь появится на третьем. Выключение — закрыть крышку и держать три секунды. Если просто щёлкнуть один раз, она работает как обычная. Луис взвесил её в ладони. Металл лёг привычно, и от этого стало неприятнее. — Символично, — сказал он. — Практично, — ответил Кроуфорд. — Нет. Практично было бы дать мне ручку. Или пуговицу. Или ваши проклятые часы. А это — драматургия. Леон смотрел на его пальцы. — Ты не обязан. Луис повернул к нему голову. — Нет. Обязан — неправильное слово. Он щёлкнул крышкой. Один раз. Потом второй — не удерживая. Огонь не появился: механизм был заблокирован. Луис усмехнулся. — Но я не собираюсь ждать, пока этот señor cadáver снова решит, что моя голова — свободная недвижимость. Он убрал зажигалку в карман. — Раньше я прятал в похожем месте образец улучшенной плаги. Теперь буду прятать доказательство против человека, который хочет образец покрупнее. Леон и Джек напряглись от его слов. Луис заметил и мягче, почти без улыбки, добавил: — Шучу. Кроуфорд сложил руки на столе. — С этого момента консультации идут только по письменным вопросам. Состав участников проверяется дважды. Маршруты меняются. Зоны для передвижения, включая курительные — только согласованные. — Какая роскошь. Я официально вернулся к пороку, но с федеральным сопровождением. — Раз или два в неделю, — сказал Леон. Луис посмотрел на него с возмущённым восхищением. — Ты правда запомнил. — Да. — Ненавижу, когда мои предупреждения работают против меня. Джек впервые за всё утро почти улыбнулся. — Значит, используем твою дисциплину.

***

Следующие две недели зажигалка действительно прижилась. Не сразу. Первые дни Луис ощущал её в кармане как чужой зуб. Металл стучал о ключи, ложился в ладонь слишком тяжело, напоминал о том, что каждый коридор мог оказаться сценой, а каждый официальный запрос — дверью, которую кто-то уже открыл с другой стороны. Он курил редко. Один раз — вечером после длинной консультации, когда голова гудела от терминов и осторожных формулировок. Второй — почти через неделю, стоя у служебного выхода, под камерой, которая теперь писала одновременно в два независимых архива. Третий — не докурил. Затушил после двух затяжек и сказал, что сигарета «на вкус как плохое решение, купленное по скидке». Леон не комментировал, это было хуже и лучше одновременно. Он просто оказывался рядом чаще, чем случайность могла объяснить. Не нависал. Не отбирал пачку. Не говорил о лёгких, здоровье, зависимости и всех тех вещах, которые Луис мог бы легко высмеять, если бы захотел спрятаться за раздражением. Леон только смотрел на маршруты, стекло дверей, отражения в лифтах, руки людей рядом с пропускными терминалами. Никто не говорил вслух, что все они ждут следующего появления человека, который официально умер восемь лет назад и почему-то всё ещё прекрасно умел пользоваться чужими системами.

***

Консультация в конце марта была настоящей. Луис сидел за длинным столом в комнате на шестом этаже штаба, перед ним лежали распечатанные схемы, температурные графики и результаты биохимического анализа. Тема была узкой: деградация регенеративной ткани при длительном искусственном подавлении иммунного ответа. Каждый вопрос приходилось обрезать до безопасного края. — Нет, — сказал Луис, не поднимая голоса. — Вы не удержите ткань «живой» только температурой. Температура замедлит распад, но не сохранит функцию. Если вам нужна функциональность, а не красивый образец в контейнере, вы должны смотреть на нейрохимическую связность и сосудистую поддержку. И да, я понимаю, что слово «нейрохимическая» делает ваш бюджет несчастным. Один из аналитиков устало потёр глаза. — То есть второй контейнер был рассчитан не на транспортировку образца? Луис посмотрел на него и сразу же отвёл взгляд к схеме. — Его конструкция допускает транспортировку системы, от которой ожидали остаточной активности. Это не одно и то же. — Живой носитель? — Я сказал «система». — Доктор Серра… — Я слышал свой титул, спасибо. Он не меняет ответ. В комнате повисла раздражённая, но рабочая тишина. Кроуфорд, сидевший у стены, не вмешивался. Леона в комнате не было. Это было условием — не потому, что Луис не хотел его рядом, а потому, что иногда присутствие Леона превращало любую угрозу в слишком очевидную мишень. Когда консультация закончилась, Луис собрал бумаги медленнее обычного. Голова болела. Не сильно. Так, будто кто-то затянул ремень у основания черепа. — Пять минут на воздухе, — сказал он Кроуфорду. Джек поднял глаза. — Седьмой маршрут. — Я помню. — Крыша проверена двадцать минут назад. — Я тронут. — Камеры работают. Кроуфорд не улыбнулся. — Огонёк при тебе? Луис похлопал по карману. — Моя вредная привычка вооружена. — Десять минут. — Одиннадцать, если я буду философски смотреть на город. — Десять. — Ты ужасен. Он вышел. Коридор был обычным: серый ковролин, ровный свет, таблички на дверях, женщина с папкой, мужчина у автомата с кофе, запах разогретого пластика и дешёвого сахара. Лифт поднял его на технический уровень без остановок. Дверь на крышу открылась с коротким писком доступа. Воздух был холодный. Город внизу жил так, будто в мире не существовало мертвецов с архивными ключами, паразитов, биологической логистики и людей, которые смотрели на чужой интеллект как на незанятый объект. Огни машин ползли по дорогам, вентиляционные блоки гудели за металлической сеткой, где-то далеко сирена скорой помощи разрезала вечер и исчезла. Луис достал сигарету и как всегда щёлкнул зажигалкой один раз. Потом второй — с удержанием. Маленький механизм внутри включился без звука. Огонь появился на третьем щелчке. Луис прикурил, затянулся и медленно выпустил дым. Маленькая осторожность за пределами дома. — Вас теперь почти не поймать без компании, доктор Серра. Он не вздрогнул, хотя хотелось. Потом очень собой гордился за это. Голос прозвучал слева, у вентиляционного блока, где тень от металлической конструкции ложилась слишком ровно. Вескер стоял там так, будто крыша была не охраняемым уровнем закрытого антибиологического центра при правительстве США, а балконом в его собственном доме. Тёмный костюм. Светлые волосы. Те же очки. Руки свободно опущены. Ни оружия. Ни спешки. Ни видимого усилия. — А вы стали предсказуемее, señor fantasma, — сказал Луис. Вескер чуть наклонил голову. — Испанский делает ваши оскорбления живее. — Это не оскорбление. Это классификация. — Тогда она неточна. Вескер сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Спокойно. — Вы уже знаете имя. Луис держал сигарету между пальцами и смотрел на него сквозь тонкий дым. — Я знаю много имён. Некоторые даже принадлежат людям. — И всё же вы выбрали не произносить моё. — Я берегу драматическую паузу. Вескер почти улыбнулся. Луис затянулся. Никотин лёг на язык горько, но рука оставалась спокойной. Он чувствовал вес зажигалки в кармане, хотя она уже была там, где должна быть. Чувствовал камеру над дверью. Чувствовал пустое пространство за спиной и слишком точное присутствие Альберта впереди. — Вы рискуете, приходя сюда, — сказал он. — Нет. Так просто. Почти скучающе, на что Луис усмехнулся. — Завидую уверенности. У меня она обычно появляется только после третьего кофе и хорошего анализа крови. — Вы недооцениваете разницу между риском и расчётом. — А вы переоцениваете удовольствие от разговоров с вами. Мужчина подошёл ближе. Остановился у ограждения, достаточно далеко, чтобы это ещё можно было назвать разговором, и достаточно близко, чтобы Луису захотелось отступить. Но он этого не сделал. — Ваша последняя консультация была аккуратной, — сказал Вескер. — Гораздо аккуратнее предыдущих. — Я тронут вашим вниманием к моей профессиональной эволюции. — Вы сознательно уменьшаете полезность собственных ответов. — Нет. Я сознательно уменьшаю риск, что мои ответы окажутся в руках человека, который плохо понимает слово «нет». — Я понимаю его прекрасно. Просто не всегда считаю окончательным. Ваш недостаток в том, доктор Серра, что вы считаете свой интеллект личной собственностью. Луис выпустил дым через нос. Вескер посмотрел на город. Фраза прозвучала спокойно. Даже мягко. И именно поэтому Луис почувствовал, как внутри всё стало холоднее. — Простите, — сказал он. — Я, должно быть, пропустил день, когда раздавали мозг в государственную аренду. — Интеллект вашего уровня редко принадлежит только человеку, который его носит. — Носит, — повторил Луис. — Очень мило. Уже одежда или ещё контейнер? Вескер повернул к нему лицо. — Вы можете защищаться сарказмом сколько угодно. Он не меняет факта. Вы видите принципы там, где другие видят отдельные симптомы. Вы понимаете, как удержать систему функциональной, когда она должна была распасться. Вы умеете отличать жизнь от активности, а активность — от управляемости. Такой ум не должен обслуживать мелкие консультации под надзором людей, которые боятся даже правильно сформулировать вопрос. — Предпочитаю людей, которые боятся вопроса, людям, которые не боятся ответа. — Это благородная фраза. Неэффективная. — Зато моя. Вескер сделал ещё один шаг. Луис почувствовал его близость кожей. Не запахом, не теплом — мужчина напротив словно не отдавал ничего лишнего воздуху. Просто пространство вдруг стало меньше. — Кеннеди защищает вашу жизнь, — сказал Вескер. — Но он не понимает, что самая ценная часть вас не там, куда можно надеть бронежилет. Сигарета тлела между пальцами Луиса, пепел стал длинным, почти упал. — Вы говорите о нём слишком часто для человека, который пытается делать вид, что речь о науке. — Потому что он — переменная, которая искажает ваш выбор. — Нет. Он — причина, по которой мой выбор снова принадлежит мне. Луис сам удивился тому, как просто это сказал. Без шутки. Без защиты. Без красивого поворота. Вескер заметил. Конечно, заметил. — Лояльность, — сказал он, — редко выглядит опасной для того, кто её испытывает. — А контроль редко выглядит контролем для того, кто называет его масштабом. На этот раз улыбка Вескера стала явнее. — Вас действительно жаль. — Меня часто пытались жалеть люди, от которых пахло формалином и плохими решениями. — Вы могли бы получить лаборатории, о которых здесь не умеют даже просить. Доступ к материалам, которые ваши нынешние кураторы уничтожат из страха. Команду, способную следовать за вашей мыслью, а не тормозить её юридическими оговорками. Вы могли бы перестать быть выжившим специалистом при агенте и снова стать архитектором, Луис. Луис медленно докуривал. — Архитектором чего? Вескер посмотрел на него через тёмные стёкла. — Будущего, которое всё равно наступит. Вопрос только в том, кто будет задавать форму. Луис хмыкнул. — Всегда одно и то же. Люди вроде вас никогда не предлагают работу. Вы предлагаете апокалипсис с хорошим финансированием. — А люди вроде вас всегда делают вид, что отказываются из морали, хотя на самом деле боятся снова увидеть, насколько далеко способны зайти. Эта фраза попала. Не глубоко — нет. Луис давно знал эту дверь и держал её запертой. Но Вескер попал точно в замок. Он не ответил сразу. Ошибка. Альберт чуть наклонил голову. — Вот это было честнее. Луис улыбнулся. — Нет. Это была пауза, чтобы решить, заслуживаете ли вы красивого ответа. Не заслуживаете. Сигарета почти закончилась. Луис собирался затушить её о край металлической пепельницы у двери, когда Вескер протянул руку. Не резко. Просто взял сигарету из его пальцев. На секунду кожа почти коснулась чужой. Почти — и от этого стало мерзко сильнее, чем если бы коснулась. Луис не отдёрнул руку. Он заставил себя не отдёрнуть. Вескер поднёс сигарету к губам и сделал последнюю затяжку. Дым вышел медленно. Чужой. Присвоенный. Луис смотрел на него и чувствовал, как весь сарказм внутри превращается в ледяную нить. — Надеюсь, вам понравилось, — сказал он. — Следующую я отравлю из принципа. Вескер держал окурок между пальцами. — Вы бы предупредили. — Нет. Я бы красиво оформил результат. Окурок упал в пепельницу. Вескер раздавил его небрежно, будто точку поставил. — Вы всё ещё думаете, что разговор идёт о принуждении. — А он идёт о вашем врождённом обаянии? — Он идёт о неизбежности. Рано или поздно вы столкнётесь с вопросом, на который не сможете ответить в рамках дозволенного. И тогда все ваши новые правила, письменные запросы и осторожные формулировки станут тем, чем они являются: стенами. — Стены иногда мешают чудовищам входить. — И гениям — выходить. Луис наклонил голову. — Вы репетировали это перед зеркалом? Вескер не отреагировал. — Скажите мне, доктор Серра. Если система удерживает чужую функцию достаточно долго, в какой момент носитель перестаёт быть носителем и становится новой формой? Луис замолчал. Не потому, что не понял, потому что понял слишком быстро. Вопрос был не философским. Не риторическим. И даже не совсем о плаге и его исследованиях раньше. Он был о том, что Вескер уже строил где-то в голове — или в лаборатории. Живая система. Чужая функция. Удержание. Новая форма. Луис почувствовал, как взгляд сам хотел уйти вправо — к схеме, которой здесь не было. К внутреннему расчёту. К ответу, который рождался раньше слов. Он удержал лицо. Почти. Альберт смотрел слишком внимательно. — Вот, — сказал он тихо. — Вы всё ещё отвечаете, даже когда молчите. Луис сжал пальцы. — Тогда запишите: идите к чёрту. — Это эмоциональная реакция. Не научная. — Зато практичная. Вескер отступил на шаг. — До следующего разговора, Луис. — Не обольщайтесь. Я начну брать плату. — Вы уже берёте. Просто пока не знаете валюту. Он ушёл так же, как появился: не исчез, не растворился, не устроил спектакль. Просто повернулся, прошёл за вентиляционный блок — и через секунду крыша снова стала пустой. Луис стоял неподвижно. Холодный воздух лез под воротник. Пальцы пахли дымом. Не своим — теперь уже чужим тоже. Он достал зажигалку и закрыл крышку на три секунды. Запись остановилась. Только после этого он позволил себе выдохнуть. — Hijo de puta, — сказал он тихо и направился вниз.

***

Кроуфорд слушал запись первым. Потом — Леон. Луис сидел рядом и смотрел не на них, а на зажигалку на столе. Она лежала между ними как маленький металлический орган, который только что вынули из тела и теперь пытались понять, достаточно ли в нём крови для доказательства. Голос Вескера шёл из динамика ровно, чисто, почти без помех. «Ваш недостаток в том, доктор Серра, что вы считаете свой интеллект личной собственностью». Кроуфорд не изменился в лице. Но не Леон. Не резко. Не внешне. Луис увидел, как пальцы его правой руки сжались на краю стола. Левая всё ещё была в повязке, и это почему-то делало злость Леона ещё опаснее: у него было меньше способов двигаться, поэтому всё напряжение оставалось внутри. «Кеннеди защищает вашу жизнь, но он не понимает, что самая ценная часть вас не там, куда можно надеть бронежилет». Леон прикрыл глаза. Луис хотел пошутить. Сказать что-нибудь про бронежилет, про то, что его самая ценная часть находится выше пояса только в рабочее время, про то, что Вескеру следует выдать учебник человеческого общения и ударить им по голове. Но промолчал. Потому что Леон слушал не угрозу. Леон слушал, как чужой человек аккуратно отделяет Луиса от его тела. От жизни. От дома. От выбора. От всего, что делало его человеком, а не функцией. Запись дошла до сигареты. Там не было видно жеста. Только короткая пауза, едва слышный сдвиг воздуха, голос Луиса — слишком ровный: «Надеюсь, вам понравилось. Следующую я отравлю из принципа». Леон открыл глаза. — Он взял твою сигарету? — спросил он. Голос был тихий. Луис пожал плечом. — Почти докуренную. У человека, очевидно, проблемы с границами и вкусом. — Луис. Шутка умерла, не успев помочь. Леон посмотрел на его пальцы. Серра спрятал руку слишком поздно. Кроуфорд остановил запись. — Мы сделаем техническую очистку. Сравним голосовые параметры со всем, что есть в закрытых архивах. Сам текст уже важен, но для официального уровня этого мало. — Он появился на крыше внутри секретного федерального объекта, — сказал Леон. — Я знаю. — После проверки. — В курсе. — Значит, проверка не работает. Кроуфорд встретил его взгляд. — Значит, работает недостаточно. И значит, кто-то будет за это отвечать. — Когда? — Как только я смогу ударить так, чтобы не промахнуться по настоящей цели. Леон молчал. Кроуфорд взял зажигалку. — На сегодня всё. Серра, ты сделал именно то, что было нужно. Луис вспомнил последний вопрос, как Вескер сказал: «Вы всё ещё отвечаете, даже когда молчите». — Не уверен, — сказал он. Джек остановился. — Что? — Он задал вопрос. В конце. О системе, функции, носителе и новой форме. Я не ответил. Леон посмотрел на него, и Луис заставил себя продолжить: — Но он решил, что я ответил лицом. Кроуфорд медленно положил зажигалку в защитный пакет. — Тогда завтра запишешь всё, что понял из вопроса. Отдельно. Без догадок, которые не можешь обосновать. — Ненавижу твою разумность. — Это моя работа. Кроуфорд поднялся, но у двери он задержался. — Я сообщу утром по голосу. Отдыхайте. Оба. Леон коротко кивнул, а Луис не сказал ничего. Когда они остались одни, тишина стала другой. Личной. Леон сидел неподвижно, но в нём было столько удержанной ярости, что Луис почти слышал её как давление перед грозой. Не направленной на него. Нет. Это он понимал. Именно поэтому становилось труднее дышать. — Если ты сейчас начнёшь ломать мебель, — сказал Луис, — выбери что-нибудь казённое. Я не хочу платить за драматический ущерб из личного бюджета. Леон поднял глаза. — Я не хочу ломать мебель. — Что тогда? Пауза. — Его руки. Луис хмыкнул. — Muy romántico. Леон встал. Он поморщился, но не остановился. Подошёл к Луису медленно, и Луис увидел, как ему приходится держать себя в каждом шаге. Не потому, что он боялся причинить вред. Потому что хотел слишком многого сразу: найти Вескера, сломать кости, стереть чужой дым с пальцев Луиса, вернуть ему воздух, голос, кожу, вечер, крышу — всё, куда этот мертвец посмел войти. Луис не отступил. — Леон, — сказал он тише. — Я здесь. — Знаю. — Нет. Ты сейчас смотришь так, будто часть тебя всё ещё на той крыше. Леон остановился перед ним. — Часть меня там и осталась. Луис сглотнул. Леон поднял здоровую руку и очень осторожно взял его ладонь. Ту самую. Сначала посмотрел на пальцы, будто проверял, нет ли на них чужого следа. Потом поднёс к губам и коснулся костяшек. У Луиса перехватило дыхание. — Он ничего не сделал, — сказал он. Леон поцеловал его указательный палец. Медленно. Тепло. Так, что вся мерзость чужого жеста вдруг стала невыносимо явной. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Поэтому повторяю. Леон поднял взгляд. — Тогда дай мне вернуть то, до чего он дотронулся. Луис хотел пошутить, но вместо этого выдохнул: — Sí. Поцелуй вышел не резким. Леон не врезался в него, не прижал к стене, не взял злостью. Он поцеловал так, будто удерживал внутри шторм и останавливал каждое движение. Губы горячие, сухие после долгого молчания; дыхание глубокое, неровное; здоровая рука на шее Луиса — не давит, только держит, возвращает к себе. Луис ответил почти сразу. Слишком жадно для человека, который собирался держаться. Пальцы легли Леону на грудь, потом скользнули выше, к вороту, к коже у ключицы. Он чувствовал бинт рядом, помнил о раненой руке и всё равно хотел залезть под рубашку, под кожу, туда, где Леон был живой, тёплый и настоящий. — Осторожно с рукой, — выдохнул Луис между поцелуями. — Тогда работай за двоих. — Вот это я называю грамотным распределением обязанностей. Леон коротко, почти хрипло усмехнулся и снова поцеловал его.

***

Они добрались домой почти молча. В машине Луис держал ладонь на бедре Леона — выше колена, поверх ткани, там, где прикосновение ещё можно было назвать поддержкой, а не просьбой свернуть к обочине и закончить день менее цивилизованным способом. Дальше не лез. Хотя хотел. Леон вёл одной рукой. Слишком ровно. Вот это и выдавало его хуже любого стона: аккуратный поворот руля, сжатая челюсть, короткое движение пальцев, когда фары встречной машины выхватывали его профиль. Луис смотрел на его рот. На линию скулы. На то, как Леон не смотрит на него в ответ, потому что если посмотрит — у них, вероятно, появятся проблемы с дорожной безопасностью. — Ты очень дисциплинированный, — сказал Луис. — Я за рулём. — Трагедия в трёх словах. Леон бросил на него взгляд. Короткий. Луис улыбнулся и убрал руку ровно настолько, чтобы остаться приличным человеком. Дома он первым ушёл в ванную. Не потому, что хотел спрятаться от Леона. От Леона прятаться было поздно, бесполезно и, честно говоря, уже неинтересно. Он хотел смыть другое. Чужое право. Вескер забрал сигарету из его пальцев так спокойно, будто имел право касаться паузы между вдохом и выдохом. Будто мог взять не табак — привычку, воздух, секунду тишины, чужой рот, чужие руки, чужое прошлое. Луис включил воду. Слишком горячую. Намылил пальцы правой руки. Сначала нормально. Потом ещё раз. Потом так, что кожа покраснела и стала скользкой, почти злой на вид. Мыло пахло резко, медицински, как всё, что обещает чистоту и врёт. Он тёр костяшки, ногти, подушечки пальцев. — Ублюдок, — сказал Луис зеркалу. Он стянул одежду и оставил её на полу так, будто вместе с тканью можно было бросить там весь день. Потом встал под душ. Вода ударила по плечам почти больно. Луис упёрся ладонью в плитку, наклонил голову и позволил горячим струям пройти по волосам, шее, спине, по месту между лопаток, где всё ещё сидело напряжение от чужого голоса. Дым, казалось, остался на коже. Не запахом. Ощущением. Когда он вышел, кожа была розовой от жара, волосы мокрыми, а лицо слишком спокойным. Плохое лицо. Леон бы понял сразу. Он ждал в спальне, на незаправленной с утра кровати. В полумраке лампы всё выглядело почти домашним: смятая простыня, стакан воды на тумбочке, книга, которую никто не читал, рубашка Леона на стуле — та самая, которую Луис украл два дня назад и до сих пор называл «временно перераспределённой федеральной собственностью». Одежда на Леоне была расстёгнута не до конца, и повязка белела на руке слишком ярко. Он повернулся к Луису чуть медленнее обычного. Слишком бережно держал плечо. Слишком ровно дышал. Луис сразу нахмурился. — Ложись. Леон поднял бровь. — Это должно было прозвучать как забота? — Это медицински обоснованный приказ от человека, который не собирается потом объяснять врачу, почему у тебя опять кровь на повязке. — Я в порядке. — Ты ужасно скучно врёшь, Кеннеди. Леон хотел ответить, но Луис положил ладонь ему на грудь и мягко толкнул назад. Леон лёг, а раненую руку устроил сбоку, на подушке, так, чтобы не задеть. И вот это — вынужденная неподвижность, раздражение в сжатой челюсти, желание, которое никуда не делось, хотя тело требовало осторожности, — ударило Луису под рёбра сильнее, чем если бы Леон просто схватил его. Он забрался на кровать. Сначала рядом. Потом перекинул ногу через его бёдра и завис сверху, не садясь всем весом. Леон здоровой рукой сразу нашёл его талию. — Только не геройствуй, — выдохнул Луис ему в губы. — Поздно. — Ужасный пациент. Леон ответил поцелуем. Не жадно сразу. Хуже. Долго. Так, будто хотел выжечь изо рта Луиса чужой голос, дым, прикосновение к пальцам, всю эту холодную, стерильную мерзость Вескера. Не спеша, но настойчиво, пока Луис сам не перестал держаться за злость и не вцепился в него обеими руками. Он сначала целовал резко, почти грубо — хотел забрать, вернуть, доказать телом, что он здесь, а не там, всё ещё в комнате отдыха. Но Леон не дал ему сорваться. Здоровая рука на пояснице удерживала крепко, без давления. Рот двигался глубже, тише, злее в своей сдержанности. Через несколько минут Луис уже не помнил, какую фразу хотел бросить. Он опёрся ладонями по обе стороны от головы Леона и посмотрел вниз. Пепельные волосы на подушке. Родинка у губ. Тёмные глаза — не спокойные, нет, только дисциплинированные. Повязка на руке, слишком белая, слишком настоящая. Живой. Под ним. Смотрит так, будто Луис не риск, не актив под защитой, не бывший Umbrella и не будущая утечка. Человек. Его человек. Леон провёл ладонью вверх по его спине. Открыто, медленно, от поясницы к лопаткам. Луис вздрогнул. — Рука? — спросил он сразу. — Ты. Господи. Одно слово, и никакой защиты. Луис опустился ниже, осторожно, чтобы не задеть повязку. Влажные волосы упали Леону на лицо, и тот фыркнул почти беззвучно. — Что? — Волосы. — Извини, что не явился на соблазнение с военной стрижкой. — Не извиняйся. И потянул его обратно. Они снова целовались долго. До влажных губ, до сбитого дыхания, до того момента, когда тело само нашло движение. Луис начал тереться о него бёдрами — сначала почти случайно, потом уже нет. Через ткань. Достаточно, чтобы почувствовать, насколько Леон твёрдый под ним. Достаточно, чтобы Леон выдохнул в его рот не стоном ещё, но почти. Луис опустил голову, поцеловал его в шею, потом ниже, у ворота рубашки. Пальцами нашёл пуговицы, хотел расстегнуть дальше, но Леон перехватил его запястье. — Если я начну раздеваться, ты начнёшь помогать. — Какая трагедия. — И отвлечёшься на руку. Луис раздражённо выдохнул. Ненавидел, когда Леон был прав. Вместо ответа он склонился и поцеловал его через ткань рубашки. Грудь. Живот. Место под рёбрами, где Леон напрягся так, что Луис почувствовал это губами. — Вот так можно? — спросил он слишком невинно для человека, который уже ощущал чужое возбуждение под собой. — Можно. — А так? Он медленно провёл языком по коже у края брюк. Леон закрыл глаза. — Луис. — Это «продолжай» или «ты испытываешь моё терпение»? — Да. Луис тихо рассмеялся. — Удобный ответ. Леон поймал его за затылок и поцеловал иначе. Грубее. Глубже. Вот теперь контроль треснул. Луис сам подался навстречу, прижался сильнее, и между ними стало слишком тесно от одежды, жара, незаконченного движения и желания, которое уже не помещалось в осторожность. — Dios, — выдохнул Луис, отрываясь. — Ты лежишь раненый и всё равно умудряешься быть опаснее большинства мужчин в полном здравии. Леон открыл глаза. — Сядь на меня. У Луиса на пару мгновений отключились все языки. — Что? Леон провёл большим пальцем по его нижней губе. Слишком спокойно для человека, который только что предложил катастрофу. — На лицо, Луис. Тишина стала такой плотной, что можно было порезаться. — У тебя рука ранена. — Не рот. — Леон. — Я хочу тебя. Луис сглотнул. — Это не аргумент. — Для меня — главный. Леон взял его правую руку. Ту самую. Поднёс к губам. Поцеловал пальцы — сначала костяшки, потом подушечки, потом запястье, где пульс бился слишком быстро. Точно туда, откуда Вескер пытался забрать след. Луис перестал дышать. — Сегодня ты не будешь доказывать, что выдержишь, — сказал Леон тихо. — Не ему. Не мне. Даже не себе. Луис попытался усмехнуться, но получилось плохо. — А что я буду делать? Леон смотрел на него снизу вверх. — Чувствовать. Вот за это можно было ненавидеть. За то, что он всегда выбирал короткие слова, от которых ломались любые стены. Луис медленно выдохнул. — Если я тебя задушу, это будет худшее завершение недели. — Ты не задушишь. — Самоуверенность после огнестрельного ранения — тревожный симптом, Кеннеди. — Луис. Луис поднялся, стянул полотенце с бёдер почти зло — будто оно лично мешало развитию событий. Остался перед ним голый, мокрый после душа, с кожей, ещё розовой от воды, и членом, который уже не делал вид, что это просто эмоциональный вечер. Леон смотрел так, будто хотел запомнить его именно таким: злым, влажным, возбуждённым, живым. Луис подвинулся выше, расположив колени по обе стороны от головы Леона. Вес всё ещё на ногах, руки на изголовье, тело напряжено не от страха, а от невозможности решить, что постыднее: опуститься или продолжать висеть над ним, как идиотский памятник собственной скромности. — Я серьёзно, — сказал он хрипло. — Если что… Леон здоровой рукой обхватил его бедро. — Я скажу. — Ты врёшь. — Не сейчас. Луис посмотрел вниз. Светлые волосы на подушке. Губы чуть приоткрыты. Глаза тёмные и сосредоточенные. Раненая рука лежит сбоку, бесполезная — но всё остальное в Леоне собранно так, будто он всё равно контролирует комнату. — Ты понимаешь, как это выглядит? — прошептал Луис. — Да. — И? — Я жду. Луис выругался и опустился ниже. Первое касание языка заставило его вцепиться в изголовье. Леон не начал жадно, в этом и была подлость. Он коснулся его почти проверочно — как человек, который хочет увидеть, где Луис дрогнет первым. Язык прошёл по яичкам, влажно, горячо, задержался ниже. Губы коснулись входа мягче, чем Луис ожидал, но следующее движение было глубже, настойчивее. Дыхание Леона ударило в чувствительную кожу, и Луис втянул воздух сквозь зубы. — Dios… Он всё ещё пытался держаться выше. Не давить. Не садиться полностью. Не потерять остатки достоинства, которые уже, будем честны, держались на двух руках и молитве к любому святому, готовому заняться вопросами сексуальной репутации. Член стоял тяжело, почти больно, между животом и бёдрами. Предэякулят собирался на головке, скользил вниз, но Луис нарочно не трогал себя. Не мог. Будто одно это — рука на члене, когда он и так сидит над лицом Леона, — окончательно переведёт сцену из «я всё контролирую» в «меня разобрали и забыли собрать». Леон заметил. Здоровая рука скользнула с бедра выше, на ягодицу. Пальцы легли уверенно, сжали, развели чуть сильнее. Большой палец прошёл по ложбинке. Медленно. Луиса передёрнуло, и он едва не отпрянул, но Леон удержал и потянул ниже. Не заставляя — приглашая так настойчиво, что отказаться можно было только из упрямства, а упрямство у Луиса в этот момент сдавало позиции быстрее, чем приличия. — Леон… Ответом был низкий звук у него между ног и снова язык. Луис застонал — низко, зло, с таким количеством облегчения, что самому стало стыдно. Горячая слюна Леона растекалась по коже, делала каждое движение скользким, очевидным. Он ласкал так, будто собирался стереть всё чужое, будто после его рта на Луисе не должно было остаться места, где чужое прикосновение могло бы жить дольше. — Madre mía… Луис уткнулся лбом в предплечье. Не помогло. Ничего не помогало. Леон был под ним — раненый, упрямый, невозможный — и всё равно умудрялся одной рукой и ртом довести его до состояния, в котором тело перестало согласовывать реакции с гордостью. Язык медленно прошёлся по сжатому кольцу. Надавил. Отступил. Вернулся снова. Губы сомкнулись, отпустили, и влажная дорожка осталась на коже, почти оскорбительно заметная по ощущению. Потом Леон добавил палец. Не внутрь. Сначала только большой — к самому входу. Нажал вокруг, по кругу, собрал слюну, распределил её медленно, будто хотел, чтобы Луис прочувствовал каждую секунду: да, он сидит у Леона на лице; да, Леон ласкает его именно там; да, он видит, как Луис стыдится, и всё равно хочет раскрыть его ещё. — Ты… — Луис выдохнул и почти ударился лбом об изголовье. — Ты вообще-то должен лежать и делать вид, что выздоравливаешь. Леон оторвался ровно настолько, чтобы сказать: — Я выздоравливаю. Голос был низкий. Влажный. Слишком довольный. Луис совершил ошибку и посмотрел вниз. Губы Леона блестели. Рот покраснел от ласки. Глаза почти чёрные, и смотрел он так, будто Луис над ним — не неловкость, не «слишком», не что-то грязное, а именно то, чего он хотел. — Это не так выглядит, — выдохнул Луис. — Для меня — так. Леон снова потянул его вниз. Луис почти рассмеялся, но смех сломался в стон, потому что язык вернулся к прежнему месту — увереннее, глубже, без тени стыда. Бёдра дрогнули сами. Сначала случайно, потом уже нет. Он начал двигаться. Немного. Позже меньше осторожности, больше ритма. Леон глухо застонал под ним, и этот звук прошёл через Луиса сильнее любого прикосновения. Не просто стон, а доказательство, что Леону это нужно. Что он не терпит его сверху, не успокаивает, не лечит чужую травму благородным способом. Хочет. Жадно. Ртом. Это добивало. Луис всё ещё не трогал себя, и это становилось пыткой. Член тёрся о живот от каждого движения, оставлял влажные следы. Головка пульсировала, требовала руки, давления, хоть чего-нибудь. Луис сжал пальцы на изголовье так сильно, что дерево скрипнуло. Стыдно было не от того, что он открыт, а от того, насколько ему это нравилось. Большой палец у входа нажал сильнее, но не вошёл, только массировал тугое кольцо, заставляя его сжиматься и отпускать. Потом снова прошёл по ложбинке, по ягодице, вернулся. Луис резко поднял голову. — Чёрт… ты понимаешь, что делаешь? Леон оторвался. — Да. Луис зажмурился. — Повтори. Леон провёл губами по внутренней стороне его бедра. Слишком близко. — Я хочу тебя. Когда ты язвишь или молчишь. Когда думаешь, что можешь спрятать страх за красивыми словами. Когда не трогаешь себя, хотя хочешь... Когда стыдишься того, как тебе хорошо. Луис задрожал уже без всякой возможности назвать это иначе. — Bastardo… — Да. — Ненавижу тебя. — Нет. И снова рот. На этот раз Леон уже нашёл ритм: глубокий, влажный, с короткими остановками, от которых Луис почти ругался, и новым давлением языка, от которого ругательства превращались в сорванные звуки. Рука держала его за ягодицу, пальцы то сжимали кожу, то снова расходились, раскрывали, возвращались к входу, не давая забыть ни на секунду, где он и насколько открыт. Луис пытался не двигаться слишком сильно, но бёдра сами искали рот Леона. Опускались ниже. Ловили ритм. В какой-то момент он понял, что уже не просто принимает ласку — почти ездит на его лице: коротко, рвано, сдерживаясь только потому, что рука Леона ранена, а совесть ещё шевелится где-то на дне катастрофы. Леон застонал под ним. — Леон, я… — Голос сорвался. — Я сейчас… Леон не отстранился. Наоборот. Сжал его крепче и потянул вниз. Давай. Без слова. Луис кончил резко. Без рук. Без последнего красивого предупреждения. Почти с испуганным стоном, выгнувшись над Леоном, вцепившись в изголовье так, что дерево снова жалобно скрипнуло. Оргазм прошёл через тело горячей злой волной — от живота вниз, к бёдрам, к месту, где рот Леона всё ещё держал его в ощущении. Член дёрнулся, сперма легла на живот и ниже, влажно, беспомощно, слишком очевидно. Луис застонал от стыда и удовольствия одновременно. И в этом, пожалуй, была вся трагедия. Леон не отстранился сразу, ласкал мягче, уже не доводя, а удерживая в послевкусии, пока чувствительность не стала слишком резкой. Луис зашипел и попытался отползти. — Всё, всё, cariño, — выдохнул он, дрожа и почти смеясь. — Я сейчас действительно совершу убийство по неосторожности. Леон поцеловал внутреннюю сторону бедра — туда, где кожа ещё вздрагивала под губами. — Ты не убил бы меня, — сказал он хрипло. Луис посмотрел вниз, Леон лежал под ним с мокрыми губами, растрёпанными волосами и лицом человека, который только что сделал абсолютно неприличную вещь и не испытывал по этому поводу ни малейшего раскаяния. — Ты не видел себя со стороны. — Видел тебя. Правда, снизу. — Преступно бесстыдный человек. — Тебе понравилось. Луис открыл рот. Закрыл. Потом выдохнул: — К сожалению для моей гордости, да. Он сполз ниже и рухнул рядом на бок, тяжело дыша. Несколько секунд просто лежал — мокрый, разобранный, липкий, с телом, которое всё ещё не понимало, куда деть остатки удовольствия. Потом открыл один глаз. Леон смотрел на него с выражением почти довольного хищника. Раненого, упрямого и чудовищно самодовольного. Леон повернулся, движение потянуло рану, и лицо у него на долю секунды изменилось — совсем чуть-чуть. — Рука? — Нормально. — Врёшь. — Терпимо. Луис сел. Тело протестовало, колени были ватные, живот липкий, внутри ещё тянуло от возбуждения, которое схлынуло не полностью. Но фокус вернулся резко: Леон. Его рука. Его желание, которое никуда не делось. И вот это Луис не собирался оставлять без ответа. Он потянулся к ремню, и Леон поймал его взгляд. — Луис. — Нет. Голос вышел хриплым, но твёрдым. — Я знаю все твои благородные варианты, и сейчас не хочу ни один. — Тебе не нужно… — Конечно не нужно. В этом вся прелесть. Он расстегнул ремень. Потом молнию. Делал медленно — не только потому, что руки ещё подрагивали после оргазма, но и потому, что хотел видеть, как Леон перестаёт спорить раньше, чем успевает произнести очередную героическую глупость. Под тканью тот был твёрдым до боли. Горячим. Луис на секунду просто положил ладонь поверх белья и закрыл глаза. — Dios, — тихо сказал он. — Ты с самого начала был таким? — Почти. — И молчал? — Ты был занят. У Луиса вырвался короткий смешок. — Ужасно заботливый человек. Он оттянул бельё вниз и сразу стал серьёзным. Член Леона лёг ему в руку тяжело, плотно, живо. Тонкая кожа была горячей, у головки блестела прозрачная влага. Под пальцами выступала вена; Леон дёрнулся, когда Луис провёл ладонью вниз и снова вверх, пока ещё медленно, почти изучающе. От этого можно было потерять голову. Не от самого вида даже, а от знания, кого он держит. Леона. Его контроль. Его выдержку. Его упрямое «я в порядке». Всё это сейчас было в ладони Луиса — тяжёлое, пульсирующее, честное до неприличия. Луис наклонился и поцеловал его в низ живота. Рядом с дорожкой светлых волос. Ниже. Почти у основания, но не взял в рот. Не сейчас. Сейчас хотелось смотреть и рукой, кожей, глазами довести Леона туда, где тот перестанет быть собранным не от боли и не от ярости, а от него. Луис провёл большим пальцем по головке, размазал предэякулят. Капля растеклась, сделала движение скользким. Леон резко втянул воздух, живот напрягся, а бёдра едва заметно подались вверх. — Так? — спросил Луис. — Да. — Больше? — Да. Коротко. Хрипло. Прекрасно. Луис обхватил его плотнее и начал двигать рукой. Сначала медленно, прислушиваясь к дыханию. К тому, как здоровая рука Леона сжала простыню. К тому, как член дёргается в его ладони, скользит всё легче, становится ещё твёрже, будто Леон сам себе запретил толкаться навстречу и проигрывал этот запрет с каждой секундой. — Ты всё ещё пытаешься держаться, — сказал Луис. Леон открыл глаза. — Да. — Зачем? — Чтобы не дёрнуть рукой. Луис помолчал. — Ладно. Это единственный уважительный ответ. Он сжал сильнее, и Леон выдохнул сквозь зубы. Теперь это уже была не проверка, а ласка: вверх, плотнее под головкой; вниз, до основания; снова вверх, медленнее на самом чувствительном месте. Влажный звук движения казался в спальне почти неприличным. Луис смотрел на собственную руку, на то, как кожа Леона скользит в его пальцах, как живот у того сокращается при каждом движении. Потом поднялся выше. — Посмотри на меня. Леон посмотрел, и Луис наклонился к его губам, не останавливая руку. — Я здесь. Леон здоровой рукой притянул его ближе и поцеловал так жадно, что Луис почти потерял ритм. — Я знаю, — сказал Леон ему в рот. У Луиса сжалось что-то внутри, и он двинул рукой быстрее. — Тогда кончи на меня. Леон замер. Взгляд стал почти болезненным. — Луис… — Не спорь. У тебя ранена рука, не характер. Леон издал звук — что-то между сдавленным смешком и стоном. — Ты уверен? Луис опустил взгляд на его член в своей руке, потом снова на лицо. — Я голый, липкий, второй раз возбуждённый за вечер и держу твой член. Мне кажется, я выразился достаточно ясно. Леон смотрел так, что Луису пришлось крепче опереться о матрас. — На руку, — сказал он хрипло. — И на живот. Подвинься ближе. Луис подчинился, не потому, что любил команды. Хотя, видимо, уже пора было признать: некоторые — любил. Он сел ближе к бедру Леона, продолжая двигать рукой. Теперь головка при каждом движении почти задевала его собственный живот, оставляя прозрачные следы. — Вот так, — сказал Леон. — Не останавливайся. — И не собирался. — Быстрее. Голос стал ниже. Луиса прошило этим насквозь. Он ускорился, сжал плотнее. Леон уже не мог не двигаться: коротко подавался в его ладонь, терял ритм, возвращал его, снова терял. Голова откинулась на подушку. Губы приоткрылись. В груди сорвался глухой звук — не стон даже, почти рычание, сдержанное в последний момент. — Луис. Предупреждение. Почти просьба. Луис наклонился ближе. — Давай. Леон кончил резко, с коротким выдохом, почти без голоса. Только пальцы здоровой руки впились Луису в бедро. Член дёрнулся в его ладони, сперма ударила в руку, потом легла на низ живота горячими влажными полосами. Луис не отвёл взгляда. Продолжал держать, чувствуя последние толчки, пульсацию, как контроль уходит из Леона не красиво, не героически — телом. Вот таким он хотел его помнить. Здесь. В постели. Живого. Сорванного. Его. Луис медленно ослабил руку. — Вот, — сказал он тихо. — Теперь ты тоже выглядишь более расслабленным. Леон открыл глаза. Пару мгновений они просто смотрели друг на друга, потом он осторожно потянул Луиса к себе. — Иди сюда. — Ты испачкаешься. — Луис. — Да, да. Сегодня аргументы не принимаются. Он лёг рядом, аккуратно, чтобы не задеть повязку. Леон обнял его здоровой рукой. Луис чувствовал липкое тепло на животе, свою усталость, запах секса и антисептика, который всё ещё держался на Леоне после медблока. Леон поцеловал его в висок. — Спи. — Сначала влажное полотенце. — Хорошо. — Я могу сходить сам. — У меня есть вторая рука, Луис. — Ты всё ещё ужасный пациент. — Знаю. Леон встал — медленно, осторожно. В ванной задержался ненадолго, потом вернулся с влажным полотенцем. Вытер Луису живот, пальцы, бедро. Без неловкости. Без спешки. Так, будто ничего в этом не было грязного. Только близкое. Тёплое. Их. Луис наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. — Можно личный вопрос? — После того, где ты только что сидел, личные вопросы уже кажутся формальностью. — Вот именно об этом. Леон поднял глаза. — О чём? — Откуда в тебе столько бесстыдства, Кеннеди? В обычной жизни ты говоришь так, будто каждое лишнее слово проходит проверку допуска. А в постели… — Что в постели? — Ведёшь себя так, будто у тебя нет ни стыда, ни совести, ни уважения к моему сердцу. Леон посмотрел ему прямо в глаза. — Я не считаю это бесстыдством. Луис моргнул. — Конечно. У этого есть другое название? — Да. — Просвети меня. — Мне просто нравится. Луис замолчал. Вот так. Без длинной речи, без оправдания, без красивой обёртки. Леон лёг рядом, осторожно устраиваясь так, чтобы не задеть повязку. — Я стыжусь многих вещей, Луис, — сказал он уже тише. — Того, что делал. Того, что не успел. Того, что иногда выживал, когда другие нет. Но не этого. Луис перестал дышать ровно. — Не тебя, — продолжил Леон. — Не твой вкус. Не твой голос. Не твои руки в моих волосах. Не то, как ты забываешь шутить, когда тебе слишком хорошо. — Madre mía… — Луис выдохнул почти с отчаянием. — Тебя нельзя оставлять без присмотра с честностью. Ты становишься опаснее, чем с пистолетом.