Мы начали неправильно, иначе и быть не могло

Луис проснулся от того, что ему было слишком хорошо. Это раздражало. После такой ночи полагалось просыпаться с достоинством раненого героя: медленно, болезненно, с правом на кофе, драматическое молчание и хотя бы десять минут, в течение которых никто не будет проверять, насколько он ещё способен двигаться. Вместо этого он лежал на боку, уткнувшись щекой в подушку, и чувствовал каждую точку, где тело за ночь перестало быть только его. Под рёбрами тянуло мягко, устало. В бёдрах сидела тяжесть. Внутри та глубокая, почти неприличная чувствительность, от которой хотелось одновременно не шевелиться и проверить, станет ли хуже, если шевельнуться. Леон лежал сзади, грудью к его спине, рукой поперёк живота, дыханием у затылка. Слишком ровным, чтобы Луис поверил в сон. Слишком близким, чтобы это можно было назвать заботой без злого умысла. Луис открыл один глаз. Серое утро за окном выглядело так, будто тоже не хотело брать на себя ответственность. — Если ты спросишь, больно ли мне, — сказал он в подушку, голосом человека, которого предали собственные связки, — я перееду к кофемашине. Пауза. Губы Леона коснулись его затылка. — У неё нет одеяла. — Зато она не притворяется спящей, пока трётся об меня доказательствами бодрости. Рука на животе не дрогнула. Правда ниже, у поясницы, стало очевиднее. Твёрдое, горячее, плотное — Леон был прижат к нему сквозь ткань так спокойно, будто это не было заявлением, уликой и угрозой продолжения одновременно. Луис зажмурился. — Господи, Кеннеди. — Что? — Ты просыпаешься как нарушение общественного порядка. — Ты двинулся первым. Луис медленно повернул голову, насколько позволяла подушка, и бросил на него взгляд через плечо. Леон смотрел почти невинно. — Ты ужасно самодоволен для человека, который вчера несколько раз потерял способность говорить. Леон не стал спорить, просто сдвинул ладонь ниже и большим пальцем провёл по коже так близко к краю простыни, что у Луиса в животе всё сжалось раньше, чем он успел придумать новую реплику. — Я говорил достаточно. — Ты рычал. — Ты не жаловался. Луис хотел ответить дерзко, но получилось только вдохнуть чуть резче, потому что Леон поцеловал его в шею — точно в то место под ухом, где Луис вчера уже пытался не выдать себя и, конечно, провалился. Потом ниже. В линию плеча. Кожу, которая ещё помнила зубы, ладонь, постель и его вес. — Ты сейчас специально, — сказал Луис. — Да. Ни красивой речи, ни лишних оправданий. Одно слово — и почему-то грязнее, чем если бы он сказал десять. Луис сглотнул, а Леон прикусил его плечо. У Луиса сорвался короткий звук, злой и слишком довольный одновременно. Он сам не понял, когда подался назад. Просто поясница нашла Леона, провела по его члену, чуть сильнее, чем можно было списать на случайность. Леон перестал целовать. — Не начинай, — предупредил Луис. — Ещё раз. Луис фыркнул. — Ты не имеешь права командовать человеком, который ещё не пил кофе. — Ещё раз, Луис. Вторая просьба прозвучала ниже. Не громче. Ни на тон. Просто в ней не осталось места для игры в непонимание. Луис почувствовал, как по коже прошли мурашки. Ненавидеть Леона за это было бы приятно, если бы он не двинулся снова. Медленно, с намеренной небрежностью, будто проверял ткань простыни, температуру утра, собственные жалкие попытки сохранить лицо. Член Леона скользнул вдоль поясницы, упёрся крепче. На этот раз выдохнул уже Леон, а Луис улыбнулся в подушку. — О. Значит, агентская выдержка всё-таки имеет предел. Леон подтянул его ближе, так, что Луис оказался прижат к нему от лопаток до бёдер, без щели, без воздуха, без возможности притвориться, что это просто объятие. — Какие планы? — Кофе. Душ. Жалобы. Возможно, героическое сидение на кухне с видом человека, которого вчера бесчестно использовали. — Бесчестно? Леон снова поцеловал его шею, и Луис почувствовал улыбку губами. Леон развернул его ровно настолько, чтобы добраться до рта. Поцелуй вышел неудобным: они всё ещё лежали на боку, Леон был сзади, одна его рука удерживала Луиса за бедро, другая — за подбородок. Пришлось раскрыться не красиво, не правильно, а как получилось — с выгнутой шеей, сбитым дыханием и пальцами, вцепившимися в предплечье Леона. Леон целовал глубоко. Не торопил, но и не успокаивал. Языком, зубами, короткими паузами, в которых Луис слышал собственное дыхание и понимал, что оно уже никуда не годится. Когда Леон оторвался, Луису понадобилась секунда, чтобы вспомнить, как говорить. — Медленно, — сказал он наконец. Леон кивнул и провёл рукой вниз по его бедру, задев место, где вчера оставил следы. Кожа там отозвалась сразу — не болью, а острой, почти стыдной памятью. Луис дёрнул коленом, и Леон поймал его раньше, чем тот успел сделать вид, что так и было задумано. — Вот это лицо, — сказал Леон. Луис сощурился. — Ты стал слишком разговорчивым. Леон потянулся к тумбочке. Звук флакона со смазкой оказался абсолютно непристойным, и Луис закрыл глаза. — Ненавижу, что я уже знаю этот звук. — Нет. Не ненавидишь. Луис хотел возразить. Правда хотел. Но Леон уже выдавил смазку на пальцы, и прохладное касание у входа заставило все мысли резко сменить направление. После вчерашнего там было слишком живо. Слишком открыто. Леон не вошёл сразу, провёл пальцем по краю, собрал влажность, чуть нажал и отпустил, будто проверял не готовность даже, а саму границу между «можно» и «ещё нет». Луис сжал пальцы на простыне. — Так? — спросил Леон. — Да... Так. Первый палец вошёл легче, чем вчера. Тело даже не сделало вид, что собирается спорить. Приняло, сжалось, потом потянулось навстречу движению, как будто ночь действительно что-то в нём переставила. Луис выдохнул сквозь зубы. — Больно? — Нет. Обидно. — Что? — Что я настолько быстро перестал... быть трагически недоступным. Леон поцеловал его в плечо. — Ты всё ещё трагичен. — Спасибо. — Недоступен — нет. Луис резко повернул голову, но Леон уже добавил второй палец. Ответить стало сложнее. Не потому что было слишком много. Не совсем. Скорее потому, что угол оказался точным, и давление пошло туда, где после вчерашнего всё ещё стояла невидимая отметка Леона. Луис вдохнул, хотел удержать воздух, но Леон двинул пальцами — просто чуть внутрь, чуть вверх, — и вдох сломался. — Тихо, — сказал Леон у его уха. — Тогда заткни меня. Леон замер. Луис понял, что сказал, только когда тишина стала плотной. Потом Леон снова развернул его за подбородок и поцеловал. На этот раз не мягко. Глубоко, почти жадно, с таким внезапным нажимом, что Луису пришлось вцепиться в его руку на бедре. Пальцы Леона внутри не двигались — и именно это довело хуже движения. Луис почувствовал себя пойманным между ртом, рукой и собственным идиотским желанием получить больше, чем он собирался просить. Когда поцелуй оборвался, Леон сказал: — Сам попросил. Луис облизнул губы. — Не привыкай к послушанию. — Я не к нему привыкаю. — А к чему? Леон согнул пальцы. Луис дёрнулся назад на них всем телом. Не специально. Очень специально. Оба поняли. Леон убрал руку, а Луис едва не выругался от пустоты. — Это была не просьба остановиться. — Я знаю. Леон приподнял его бедро, устроил ногу Луиса поверх своей и придвинулся так, что головка члена коснулась раскрытого, мокрого от смазки входа. Одно касание — и Луис на секунду перестал язвить даже внутри головы. На боку всё было неприлично близко. Никакой красивой дистанции. Никакого пространства, где можно спрятаться за позой. Леон был за его спиной, у его шеи, между его бёдер, рукой на животе, дыханием в волосах. Луис чувствовал его не как отдельное действие, а как целую систему давления, тепла и намерения. — Скажи, если… — Я скажу, — повторил он тише. Потом, уже злее: — А теперь, пожалуйста, перестань быть благородным так близко к моей заднице. Леон выдохнул ему в плечо. Почти смех. Потом надавил. Медленно — да, но не мягко. Головка прошла внутрь, растягивая уже знакомо, но от этого не менее резко. Луис сжал зубы, потому что первое ощущение всегда было слишком честным: тело раскрывается, сдаёт границу, впускает. А потом — тепло. Плотное, живое, распирающее. — Дыши, — сказал Леон. — Если ты ещё раз… Леон додавил на его выдохе. Фраза умерла. Луис ухватился за простыню, выгнулся и сам подался назад, потому что остановиться посередине оказалось хуже. Леон вошёл глубже. Не до конца, но достаточно, чтобы у Луиса сорвался звук, за который он бы в нормальном состоянии потребовал извинений у самого себя. — Вот, — тихо сказал Леон. Луис открыл глаза. — Не смей звучать так довольно. — Ты сам. — Я помогаю процессу. Это научная корректировка. — Конечно. Леон снова поцеловал его в шею и вошёл до конца. Луис не вскрикнул, лишь проглотил звук, но тело выдало его целиком: сжалось вокруг Леона, вздрогнуло бёдрами, выгнулось в пояснице так, что член вошёл ещё плотнее. Внутри стало полно. Не «слишком» — слишком было вчера. Сегодня было иначе: тело узнало Леона и от этого потеряло последние остатки достоинства быстрее, чем Луис рассчитывал. — Можешь не делать из этого событие, — сказал он хрипло. Леон не ответил, лишь положил ладонь ему на живот и удержал. Первое движение было коротким. Почти проверочным. Леон вышел совсем немного и снова вошёл — не меняя позу, не отрываясь, будто не хотел терять ни сантиметра их близости. Луис выдохнул. Второе движение попало точнее. На третьем его колено сорвалось вниз, и Леон поймал бедро, удержал раскрытым. — Вот так, — сказал он. — Ты слишком хорошо адаптируешься. — К тебе — да. Вот это было нечестно. Луис закрыл глаза, потому что смотреть на утро, окно, простыню и одновременно чувствовать Леона внутри себя оказалось слишком большой нагрузкой на нервную систему. Он начал двигаться сам — нешироко, коротко, в том же ритме, в котором Леон входил. Назад. Вперёд. Снова назад, чуть глубже, ловя угол, от которого удовольствие собиралось не на коже, а где-то под животом, тяжёлым узлом. — Не быстрее, — выдохнул он, и Леон послушался, сделав этим хуже. Потому что вместо скорости выбрал точность. Каждый толчок стал плотным, выверенным, почти злым в своей аккуратности. Не бил, не рвал темп — попадал. Туда, где Луису приходилось кусать губу, чтобы не начать просить глупости на разных языках. — Леон… — Что? — Если ты сейчас... Леон изменил угол, и Луис задохнулся. Рука Леона скользнула с живота ниже и обхватила его член, от чего Луис выругался уже без всякой элегантности. — Можно? — спросил Леон. — Потрясающий талант... спрашивать разрешение после того... как я уже морально скомпрометирован. — Можно? Луис повернул голову, насколько мог, и посмотрел на него через плечо. — Да, cariño. Можно. Только если остановишься... я подам жалобу в письменном виде. Леон начал двигать рукой. И вот тут утро окончательно перестало быть ленивым. Луис ещё мог выдержать член внутри. Мог даже делать вид, что сам диктует темп. Но рука Леона на нём — тёплая, уверенная, скользкая от предэякулята, попадающая в тот же ритм, что толчки сзади, — разрушила всю красивую архитектуру его самообмана. Он пытался держать рот закрытым. Получалось плохо. Звуки всё равно вырывались: короткие, низкие, сорванные на выдохе. Леон слышал их и отвечал на каждый. Где Луис вздрагивал, там Леон удерживал. Где Луис пытался уйти от слишком точного угла, там Леон возвращал его бедро обратно. Где Луис сам подавался назад, там Леон на секунду сжимал пальцы на его члене, будто отмечал: вижу. — Ты делаешь это специально, — сказал Луис, уже сам не понимая, о чём именно. — Да. Леон прикусил кожу и одновременно толкнулся глубже. Луис выгнулся так резко, что простыня ушла из-под пальцев. На мгновение он потерял опору, и Леон тут же перехватил его крепче: рукой поперёк груди, другой — на члене, удерживая, ведя, не позволяя рассыпаться раньше времени. — Вот здесь? — спросил Леон. Луис замотал головой. — Не задавай... идиотских вопросов. — Здесь. Не вопрос. Утверждение. Удовольствие распахнулось внутри, тяжёлое, горячее, не вспышкой — волной, которая сразу забрала ноги, живот, голос. Луис застонал громче, чем собирался, попытался повернуть лицо в подушку, но Леон поймал его за подбородок. — Не прячься. Луис открыл глаза. — Ты утром отвратительно властный. — Только утром? — Не нарывайся... ковбой. Леон поцеловал его. Неловко, из-за позы, но глубоко. Луис кончил почти сразу — не от поцелуя, конечно, сказал бы он потом, если бы кто-то решил вести протокол этой катастрофы, но именно поцелуй добил: рот Леона, его член внутри, рука на собственном члене, тело, сжавшееся вокруг Леона так сильно, будто пыталось удержать всё сразу. Оргазм не ударил сверху вниз, а пошёл изнутри. Он застонал прямо Леону в рот, вцепившись в его запястье так, будто можно было удержаться за чужую кость. Леон потерял ритм. На два толчка. На три. Потом прижал Луиса к себе почти грубо и кончил внутри, сжав зубы у его плеча. Луис почувствовал это всем телом: как Леон замер, как дыхание сорвалось в хриплый звук, который он наверняка попытался бы отрицать под присягой. Прекрасный звук. Луис, будь у него силы, обязательно сказал бы это вслух. Сил не было. Были постель, влажная кожа, тяжесть Леона за спиной и ощущение, что утро окончательно выиграло у здравого смысла. Некоторое время никто не говорил, потом Луис сипло произнёс: — Теперь можешь спрашивать. Леон поцеловал его в плечо. — Больно? — Нет. — Хорошо. — Ужасно скучная реакция. Я тут, между прочим... пережил утреннюю атаку федерального значения. — Напишешь отчёт? — С приложениями. — Фото? Луис открыл глаза и медленно повернул голову. — Кеннеди. Леон смотрел на него с тем самым почти невинным лицом. — Это была шутка. Леон осторожно вышел. Луис выдохнул резко, не успев подготовиться к пустоте. Ненавистное чувство: только что было слишком полно, а теперь тело возмущалось отсутствием. Абсурд. Предательство. Биология без грамма благодарности. Он потянул руку Леона обратно к себе на живот. — Не уходи. — Я здесь. Леон обнял его крепче. Так они и лежали: Луис — слипшийся с утра, потом, спермой, чужой заботой и собственной гордостью, Леон — тёплый за спиной, молчаливый, слишком довольный, чтобы это можно было простить сразу. Через минуту Луис сказал: — Кофе. — Душ сначала. — Кофе. — Луис. — Я не спорю. Я устанавливаю приоритеты. Леон поцеловал его в висок. — Душ. Потом кофе. Потом жалобы. — И признание моих заслуг. — Обязательно. — В письменном виде. — На двух языках? Луис закрыл глаза, и Леон тихо рассмеялся. Серра, к собственному ужасу, понял, что готов проснуться так ещё много раз.

***

На кухню Луис вышел в одной футболке и боксерах, не потому, что пытался кого-то соблазнить. Так он сказал, но Леон не поверил ни одному слову. Футболка была его — тёмная, слишком широкая в плечах и слишком короткая, когда Луис садился. Боксеры задрались на бедре, потому что Луис устроился на стуле боком, одну ногу поджал, второй упёрся в перекладину. Волосы после душа остались влажными, лицо — сонным, губы — чуть припухшими. И на внутренней стороне бедра у него темнел след от губ Леона. Не один. Выше, почти у края белья, кожа была красноватой, с мягким синеватым оттенком там, где Леон вчера задержался слишком долго. На другом бедре — след пальцев, как подпись человека, который держал его крепко и знал, что ему разрешено. Луис пил кофе с видом федерального консультанта, который готов к серьёзному рабочему дню. Получалось плохо. Леон остановился у стойки и посмотрел. Потом ещё раз. Луис не поднял глаз от чашки. — Если ты сейчас начнёшь считать следы, я потребую компенсацию. — Я помню, где они. Луис медленно поднял взгляд. — Конечно помнишь. Ты же всегда внимателен к уликам. Леон подошёл ближе и поставил перед ним тарелку с тостами. — Это улики? — При других обстоятельствах — да. — А при этих? Луис посмотрел на своё бедро, потом на Леона. — При этих — твоё преступное тщеславие. Леон сел напротив, взгляд у него был спокойный. — Ты вышел так на кухню. — Я живу здесь. — В белье. — Ты хотел, чтобы я надел костюм? — Нет. — Тогда не жалуйся. Луис сделал глоток кофе, а Леон позволил себе улыбнуться. — Тебе идёт. — Что именно? Следы твоего рта на моих бёдрах? — Да. Кофе чуть не пошёл не туда, так что Луис поставил чашку на стол с оскорблённым достоинством. — Утром ты особенно опасен. — Ты сам спросил. — Я не спрашивал. Я обвинял. — Ответ тот же. Луис посмотрел на него с таким видом, будто собирался произнести что-то убийственное, но телефон Леона зазвонил раньше. Оба посмотрели на аппарат. Леон взял трубку. — Кеннеди. На лице Леона ничего не изменилось, но плечи стали жёстче. — Когда? Пауза. — Да. Он посмотрел на Луиса. — Мы будем. Луис медленно выдохнул. — Не говори, что мёртвый блондин снова испортил завтрак. Леон отключил телефон. — Джек ждёт нас через час. Луис откинулся на спинку стула.

***

Кроуфорд выглядел так, будто спал три часа и считал это личным оскорблением. Он встретил их в малой комнате без окон. На столе лежали расшифровка, аудиомодуль и папка с красной меткой внутреннего доступа. Леон сел рядом с ним, а Луис остался у стены, скрестив руки на груди. — Слушаем сначала? — спросил он. — Нет, — сказал Кроуфорд. — Слушаем то, что важно. Он включил запись. Сначала — шум кофемашины. Щелчок зажигалки. Голос Луиса: ровный, сухой, слишком спокойный для человека, который разговаривал с мёртвым. Потом Вескер. — Не надоела ли вам мирная жизнь, доктор Серра? Леон застыл. Он уже слышал пересказ, но запись была хуже. В ней оставались паузы, дыхание комнаты, почти ленивое спокойствие Вескера. Он не угрожал напрямую, не повышал голос и не давил силой. Ему было достаточно того, что он знал, куда нажать. Кроуфорд перемотал вперёд. — Режим дня существует только пока все согласны на правильную версию вашей истории. Он остановил запись. В комнате стало тихо. Луис первым усмехнулся. — У него отвратительное чувство драматургии. Слишком любит первые абзацы. — Именно, — сказал Кроуфорд и положил перед ними лист с двумя короткими колонками. В первой было написано: Испания. Во второй: Umbrella. — Если начинать с Испании, — сказал Кроуфорд, — Луис Серра — человек, который помог остановить Сэддлера, дал тебе ингибитор, спас Эшли и передал критическую информацию. Леон молчал. — Если начинать с Umbrella, — продолжил Кроуфорд, — он бывший участник системы биологического оружия, которого федеральные структуры зачем-то разрешили спрятать рядом с агентом, эмоционально связанным с делом. Луис посмотрел на лист, а Леон медленно поднял взгляд. — Тогда ударим по его истории. Кроуфорд ответил сразу: — Нет. — Почему? — Потому что публичное разоблачение Вескера сейчас ударит не по Вескеру. Он исчезнет, сожжёт канал и оставит нас с голосом на записи, которую половина экспертов назовёт монтажом, а вторая половина — поводом копаться в Луисе. — Значит, ждём? — Нет. Мы создаём риск публикации. Луис чуть прищурился. — Он хотел поставить нож к моей истории, — сказал Луис. — Мы кладём нож к его. Кроуфорд кивнул. — И смотрим, кто попытается убрать руку. Леон понял первым, кому придётся звонить. Судя по лицу, идея ему не понравилась. — Ада, — сказал Луис. Леон закрыл глаза на секунду. — О, это было целое эссе, cariño. — Я ничего не сказал. — Именно. Кроуфорд посмотрел на Леона. — Официально я не слышал этого имени. Неофициально — она единственная, кто может проверить серый рынок быстрее, чем один посредник, выкупающий информацию, успеет сменить вывеску. Луис нахмурился. — Какой посредник? — Если Ада подтвердит — объясню. — Обожаю, когда государственные люди говорят так, будто у них есть контроль над женщиной, которая уже всё решила за них. Кроуфорд не улыбнулся. — Поэтому и звоним вместе. Ада ответила не сразу. Глубоко в душе Леон признавал, что собирался ей звонить примерно никогда, даже если она оставила свой старый номер «на всякий биологический случай» после совместной миссии. Послышался короткий гудок. Потом молчание. Потом её голос — спокойный, как край ножа. — Леон. Ты стал предсказуемым. — Нам нужна информация. — Обычно ты начинаешь с «здравствуй». — Здравствуй, Ада. — Поздно. Что случилось? Луис наклонился к аппарату. — Ада, давно не виделись. Кто-то спрашивал обо мне? Пауза была короткой, но она была. — Привет, Луис. — Я тоже рад слышать, что ты всё ещё умеешь исчезать из чужих ответов. — Ты поздно спохватился. Луис перестал улыбаться. — Насколько поздно? — Твоё имя уже ищут не только в научном разделе. Леон не двинулся. — Не Las Plagas? — спросил Кроуфорд. Ада замолчала. — Джек Кроуфорд, — сказала она наконец. — Теперь разговор стал скучнее. — Зато точнее. Это был запрос по биоматериалу? — Нет. По биографии. Кроуфорд бросил короткий взгляд на Леона. — Ведёт Восс? — ... Да. Луис медленно повернул голову к Кроуфорду. — Теперь можешь объяснить? Джек сцепил пальцы на столе. — Восс — не учёный и не покупатель образцов. Он информационный брокер. Берёт настоящие документы, фотографии, старые допуски, финансовые хвосты, куски личных дел — и собирает из них историю, которую можно продать. — То есть подделывает? — Хуже, — сказала Ада на линии. — Монтирует правду. Десять настоящих фактов, один правильный порядок — и человек становится тем, кем его хотят показать. Луис тихо усмехнулся. — Какой романтичный рынок. — У Восса появился запрос на тебя, — сказала Ада. — И почти одновременно — интерес к подтверждению, что один мёртвый человек всё ещё умеет открывать двери. Леон сказал: — Вескер. — Я не сказала этого. — Но подумала. — Я всегда думаю больше, чем говорю. Кроуфорд наклонился ближе к аппарату. — Что у тебя есть по Вескеру? — ... Недостаточно для суда или прессы. Достаточно для тех, кто знает, куда смотреть. — Конкретно. — Отражение в стекле частного терминала. Силуэт у служебного выхода. Рука на поручне. Очки. Возможно фрагмент голоса в закрытой сделке. Старый код допуска, который не должен был всплыть после Раккун-Сити. Платёж через канал, связанный с бывшими Umbrella-активами. Луис тихо сказал: — Призрак с хорошей осанкой. — Примерно. Кроуфорд постучал пальцем по столу. — Восс продаёт пакет по Луису. Параллельно кто-то ищет признаки жизни Вескера. Это не две сделки. Это один узел. — Вероятно, — сказала Ада. — Кто покупатель? — Пока не знаю. Леон сжал челюсть. — Или не говоришь. — Леон, если бы я знала покупателя, ты бы уже услышал цену. — Тогда назови цену сейчас, — сказал Кроуфорд. Ада не стала притворяться. — Я хочу увидеть ваш пакет по Вескеру. — Нет, — сказал Леон. — Как неожиданно. Луис посмотрел на него, потом на аппарат. — Не пакет. Витрину. Леон повернулся к нему. — Луис. — Не смотри так. Я не предлагаю подарить ей нашу шею с бантом. — Тогда что? Луис наклонился ближе к телефону. — Ада, тебе не нужны исходники. Тебе нужен запах крови. Дай Воссу понять, что у тебя есть доступ к закрытому пакету: голос, отражение, старый допуск, финансовый след. Достаточно, чтобы он поверил. Недостаточно, чтобы ты могла продать нас целиком. Ада молчала, а Кроуфорд смотрел на Луиса уже иначе. С таким выражением люди обычно понимают, что плохая идея стала рабочей. Луис продолжил: — Если Восс работает на Вескера, он попытается купить или уничтожить пакет. Если работает не на него, он приведёт нас к тому, кто купил моё имя. В любом случае канал шевельнётся. — Ты опять ставишь себя в центр, — тихо сказал Леон. Луис повернулся к нему. — Вескер сделал это до меня. Разница в том, что теперь мы двигаем стол. Ада усмехнулась. — Он стал ещё хуже? — Лучше, — сказал Леон. — Для тебя, возможно. Кроуфорд вмешался, пока разговор не ушёл окончательно: — Условия. Ты проверяешь Восса, подтверждаешь канал и передаёшь нам место следующего контакта. Мы даём тебе часть материалов по Вескеру. Не исходники. Не полную запись. Не доступы и не документы по Луису. — Витрина должна быть убедительной. — Будет. — И достаточно неполной, чтобы я пришла за остальным? — Ты и так придёшь, — сказал Леон. Ада тихо рассмеялась. — Дайте мне двенадцать часов. — Ада, — сказал Леон. — Что? — Если ты продашь это не туда… — Ты найдёшь меня? — Да. — Наконец-то нормальное «здравствуй». Связь оборвалась. Кроуфорд первым нарушил тишину: — Мне не нравится. — Мне тоже, — сказал Луис. — Поэтому звучит правдоподобно. — Луис. — Джек. — Даже закрытая игра опасна. Восс торгует не фактами, а первой страницей. Ему хватит порядка. Луис посмотрел на папку на столе. — Я знаю. — Нет, — сказал Леон. — Ты говоришь так, будто знание отменяет риск. Луис повернулся к нему. — А ты говоришь так, будто я могу выйти из собственной истории. Леон замолчал, потому что не мог. Луис не мог выйти ни из Umbrella, ни из Испании, ни из старых подписей, ни из тех лет, когда слишком умный молодой человек решил, что если понимает механизм, то сумеет остаться чистым рядом с ним. Но можно было выбрать, кто расскажет первым. Вескер хотел рассказать так, чтобы Луис стал риском. Луис хотел рассказать так, чтобы риск стал уликой. — Я не боюсь всей правды, — сказал он тише. — Я боюсь, что им хватит половины. Леон смотрел на него, а Кроуфорд не перебивал. — И да, я боюсь, — продолжил Луис. — Было бы глупо не бояться. Но если Вескер думает, что мой страх сам поведёт туда, куда нужно ему, то он снова переоценивает свою драматическую ценность. Леон подошёл ближе. — Ты не должен делать это один. Луис улыбнулся устало. — Я и не делаю. У меня есть федеральный агент, раздражённый куратор и женщина, которая берёт плату даже за плохое настроение. — За плохое настроение она берёт дороже, — сказал Кроуфорд. Луис хмыкнул. — Тогда мы точно обречены. Кроуфорд закрыл папку. — Мы готовим часть документов. Только по Вескеру. Голосовой фрагмент. Один визуальный след. Один старый допуск. Леон кивнул. — Хорошо. — И ещё, — сказал Кроуфорд. — Если Восс попытается сдвинуть пакет по Луису раньше, чем Ада выйдет на покупателя, мы режем канал. Без ожидания. Без игры. Луис поднял бровь. — Как заботливо. Я тронут. — Луис. — Всё, молчу. Кроуфорд посмотрел на него так, будто оба знали: Луис не молчал никогда, когда это действительно было важно.

***

Домой они вернулись уже вечером. Усталость догнала Луиса в машине. Сначала он держался на кофе, злости и привычной язвительности. Потом замолчал. Леон не стал вытаскивать разговор силой. Только положил руку ему на колено. Луис посмотрел на его пальцы, на собственное бедро под тканью брюк, где утром ещё были следы губ. — Смешно, — сказал он. — Что? — Утром я думал, что самое неприличное за день уже произошло. — Ошибся? — Потом пришли Джек, Ада и мой старый работодатель. Леон чуть сжал его колено. — Umbrella не твой работодатель. Луис усмехнулся. — Это юридическое уточнение или эмоциональное? — Моё. Несколько секунд они ехали молча. — Леон. — Да. — Если однажды это выйдет наружу… — Мы не дадим ему выйти так, как хочет Вескер. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть до того, как это случится. Луис закрыл глаза и накрыл его руку своей. — Утром ты звучал лучше. Леон посмотрел на дорогу. — Утром ты меньше говорил. — Потому что ты был во мне. Рука Леона на руле напряглась, Луис это заметил. — О, — сказал он мягко. — Значит, это всё ещё работает. — Луис. — Что? — Не начинай в машине. — Я просто проверяю стабильность системы. Леон бросил на него взгляд. — Не используй его слова. Луис замолчал, потом кивнул. — Да. Прости. — Всё нормально. — Нет. Но будет. Это прозвучало почти просто. И, может быть, поэтому Леон поверил.

***

Сообщение от Ады пришло ночью. Только несколько строк на защищённый канал, который, по словам Кроуфорда, «не существовал». Восс подтвердил интерес. Запрос по Л.С. активен. Формулировка: Umbrella-associated personnel / protected federal asset. Витрину по Вескеру проглотил быстрее, чем должен был. Боится не публикации. Боится покупателя. Леон прочитал первым, затем передал Луису. Луис сидел на краю кровати в домашней футболке, с растрёпанными волосами и лицом человека, который устал настолько, что уже не тратил силы на красивую реакцию. Он прочитал сообщение дважды. — Какая мерзкая формулировка, — сказал он медленно. — Она не твоя. — Нет. Но они хотели бы, чтобы стала. Леон сел рядом. — Последняя строка? Луис посмотрел на экран. Боится покупателя. — Значит, Восс не просто продаёт мою историю, — сказал он. — Он боится того, кто её заказал. — Или того, кто узнает о Вескере через наши данные. — Или и того, и другого. Телефон вибрировал ещё раз. Имя покупателя будет через шесть часов. Не делайте глупостей без меня. Пауза. Потом третья строка: Особенно ты, Леон. Луис рассмеялся. Устало, хрипло, почти с облегчением. — Она тебя знает. — К сожалению. Леон забрал телефон и положил на тумбочку. — Спи. — После такого? — Да. Луис посмотрел на него. — Ты правда думаешь, я усну? — Нет. — Тогда зачем сказал? — Хотел попробовать нормальную жизнь. Луис улыбнулся — медленно, почти нежно. — Мирная жизнь портит вкус? Леон сразу понял, кого он цитирует и не позволил этим словам остаться чужими. Он наклонился и поцеловал Луиса в губы — как способ забрать фразу обратно из комнаты отдыха, из голоса Вескера, из чужой попытки назвать их дом клеткой. — Нет, — сказал Леон. — Она возвращает его. Луис закрыл глаза и на этот раз он не стал шутить, прижался лбом к его плечу и позволил себе несколько секунд молчать. Вескер хотел сделать прошлое Луиса первым абзацем. Теперь где-то в тени Ада открывала чужую книгу, и впервые за всё время Луис подумал, что история Альберта тоже начиналась не с того места.