Centerfold

— Я знаю, мам, — произносит Шейн, наверное, в десятый раз за последние несколько минут.       Он медленно расхаживает из одного конца гостиной Ильи в другой, словно игрушечный солдатик, вытаптывая дорожку на ковре. Десять шагов вперёд, поворот на 180 градусов на пальцах, десять шагов назад, и так до тех пор, пока Илья не начинает зацикливаться на этом повторении, будто в бездумной игре, в которую он играл на телефоне, сейчас забытом на коленях.       Шейн издаёт ещё один звук согласия, на этот раз даже не утруждаясь подбирать слова, что означает: Юна точно добилась успеха.       В последнее время телефонные звонки с ней часто повторяются. Стресс от переезда, смешанный с волнением от всех тех мелочей, которые ей приходится планировать ежедневно, объединились, превратив её обычную болтливость в частые монологи. Илья не особо возражает, но вот Шейна это выводит из себя. Настолько, что он нашёл для них предлог отказаться от нескольких последних семейных ужинов у Холландеров. Что очень хорошо для Шейна, но Илье уже осточертело есть кроличий корм. Ему начало сниться, как Дэвид Холландер готовит — на самом деле, он никогда бы не подумал, что это произойдет в его жизни, но что есть то есть. — Мам, мне правда нужно идти, — едва не стонет Шейн. Он не в первый раз пытается прервать её болтовню по телефону, но, похоже, решил сделать это в последний. — Хорошо. Ладно, мне пора. Да, я тоже тебя люблю. Ладно, ладно. Пока. Да, ещё поговорим. Пока.       Шейн, наконец, прекращает разговор, бросает телефон на диван и сам ложится на него лицом вниз, закинув ноги на колени Ильи. — Как там Юна? — Беззаботно интересуется Илья, получая в ответ лишь страдальческий стон от Шейна. Фильм, который они смотрели, давно забыт. Илья сползает на пол и садится у противоположного конца дивана, где лицо Шейна прижимается к мягкой ткани. Он проводит пальцами по волосам Шейна — теперь они стали короче по бокам, но всё ещё достаточно длинные, чтобы Илья мог ухватиться за них, когда захочет. Шейн легко поддаётся его прикосновениям, придвигаясь ближе к краю и давая Илье больше возможностей поиграть со своими волосами. — Я всё ещё не понимаю, почему они хотят переехать, — жалуется Шейн, его слова звучат несколько приглушённо, поскольку его лицо всё ещё наполовину вжато в диван. — У них прекрасный дом. — Он очень большой для них двоих, — ласково отвечает Илья. Он знает, что Шейн не в курсе, но в течение последнего сезона в «Оттаве» Илья много раз навещал старших Холландеров без него. Так что он понимает, возможно, лучше, чем когда-либо мог понять Шейн, что их дом предназначен для семьи, и когда Шейна там нет, его отсутствие весьма ощутимо.       Может быть, дело в том, что Шейн никогда не видел этот дом без своего присутствия, или, может быть, Илья просто немного лучше знаком с горем утраты. То, как ты можешь скучать по кому-то, даже если он стоит прямо перед тобой. Юна и Дэвид могут любить Шейна, могут так гордиться им, что их буквально распирает от этого, и всё же они до сих пор скучают по маленькому мальчику на фотографиях, которыми увешаны все стены. Тому, кто нуждался в них, чтобы укладывать его спать по ночам и отвозить на каждую тренировку. Тому, кто живёт в чёрточках на кухонном проёме, отмечавших его рост, и потёртостях на плинтусах от шайб, которые он обычно бросал, когда не был на катке.       Илья, возможно, мало что знает о семье, но он слишком много знает о домах с привидениями.       Подтянув колени к груди, Илья проводит большим пальцем по изгибу нижней губы Шейна, прогоняя эти мысли, когда чувствует, как под его пальцами формируется улыбка Шейна. — Не думаю, что мы сможем отказаться от ужина в эти выходные, — говорит Шейн, его брови сходятся на переносице, хотя он по-прежнему не открывает глаза. — О, нет, — саркастически реагирует Илья, и его желудок практически урчит при мысли о нормальной еде после целого лета блюд, соответствующих диете Шейна. Боже, он скучает по сыру. — Какой ужас. — Это ты сейчас так говоришь, но пока мы там, нам придётся прибраться в моей старой комнате. — Ты хочешь сказать, что твой папа будет готовить для меня, а я буду рыться во всех твоих детских вещах, которые тебя смущают? — Спрашивает он, и в его голове уже крутятся шестеренки. — Мы можем поехать прямо сейчас?       Илья вскрикивает, когда Шейн кусает его за большой палец, который он не успевает вовремя отдëрнуть.

***

      Поскольку это дом Юны Холландер, в комнате Шейна их уже ждут заранее помеченные коробки.      Одни для хлама, другие для благотворительных пожертвований и третьи для Шейна и Ильи, чтобы они забрали их с собой домой — потому что с того момента, как они переступили порог, Юна ясно дала понять, что ничего из комнаты Шейна не отправится с ними в новый дом.       Как только Юна отворачивается, Илья отвлекается от своего задания и направляется на кухню, чтобы посмотреть, что у них будет на ужин. Его встречает самое прекрасное зрелище, какое он только может вообразить, — большой ломоть сыра, который только и ждёт своего часа на разделочной доске. Не в силах удержаться, Илья хватает нож с плиты и отрезает себе большой кусок, прежде чем Дэвид успевает отругать его за то, что он съел его ингредиенты.       Разгадав план Ильи, Дэвид убирает остатки подальше от него, но Илье всё равно — он получил то, за чем пришёл. Он издаёт отвратительно громкий звук, когда откусывает от украденного лакомства, привлекая внимание Шейна из гостиной. — Ты просто смешон, — ласково говорит Шейн, прислоняясь к дверному косяку и скрещивая руки на груди. — Ты лишил меня сыра на всё лето, — жалуется Илья, несмотря на то, что его рот все ещё наполовину полон. — Ты не даёшь ему есть сыр? — Спрашивает Дэвид, явно шокированный этим открытием. — Он взрослый мужчина! — Возражает Шейн, возмущённый тем, что они уже ополчились на него. — Он может делать всё, что захочет! — Он морит меня голодом, — клянётся Илья. — Никогда не покупает закуски, которые я добавляю в список покупок. Думаю, он пытается заставить меня сбросить мышечную массу, чтобы у «Монреаля» было больше шансов в следующем сезоне.       Шейн закатывает глаза и хлопает Илью по руке. — Ну, теперь-то «Монреалю» точно попрëт, спасибо тебе большое. Всё, идëм, нам нужно поработать.       Илья тяжело вздыхает, выходя вслед за Шейном из кухни. Его лицо заметно светлеет, когда Дэвид, проходя мимо, хватает его за запястье и незаметно вкладывает в нетерпеливые руки Ильи ещё один большой кусок сыра. — Как дети, ей-богу, — бормочет Шейн, направляясь к лестнице, точно зная, что происходит у него за спиной, даже не потрудившись обернуться.

***

— Холландер. Мы должны взять это! — Нет! — Но это важно. — Отъебись. Верни обратно в мусор! — Мы не можем выбросить твой приз за участие в детской хоккейной лиге, — говорит Илья, осторожно смахивая пыль с потускневшей таблички подушечкой большого пальца. — Я хочу поставить его рядом с твоими Кубками Стэнли.       Илья уворачивается от подушки, которую Шейн запускает в него, не поднимая глаз, слишком хорошо предугадывая его манёвры по прошествии стольких лет.       До сих пор единственным вкладом Ильи в этот день было то, что он дурачился и веселил его. Пока Шейн усердно работал, Илья тратил своё время на то, чтобы вытащить все предметы, предназначенные на выброс, как только Шейн их туда складывал, переложив по крайней мере половину в коробку «Забрать домой» и заставив Шейна не трогать их.       Но Шейн знает Илью, по крайней мере, так же хорошо, как Илья знает его, а это значит, что он точно понимал, на что подписывается, когда приглашал Илью помочь с этим делом. Учитывая это и усердную работу Шейна, который делает вид, что его не забавляют эти выходки, Илья на самом деле не так уж и переживает.       Следующая находка Ильи — настоящий клад. Он спрятан в нижнем углу коробки для хлама, под потрёпанным школьным учебником — очевидно, Шейн не хотел, чтобы он его нашёл. Заинтригованный, Илья достаёт маленький сверток из шелковистой ткани, держа его так, чтобы Шейн не смог дотянуться до него. — Ты не говорил мне, что раньше был пловцом, — обвиняет его Илья, развязывая спутанные ленты. — Когда мне было лет шесть, — ворчит Шейн, и на его щеках появляется румянец. Его чрезмерное смущение только разжигает любопытство Ильи, заставляя его повнимательнее рассмотреть ленточки. Они действительно предназначены для детей, на них золотом и серебром изображена большеглазая мультяшная рыбка. В верхней части лент не указан рейтинг, и Илья уже почти готов списать их со счетов как очередные награды за участие, когда замечает надпись внизу. На каждой ленте мелкими буквами написано: «Кто-то другой выиграл, но мне было весело!» — Шейн Холландер. — Произносит Илья ровным и недоверчивым голосом. Шейн не обращает на него внимания, только раздражённо фыркает и не отрывает взгляда от стопки книг, которые он разбирает.       Ничуть не смутившись, Илья поднимает одну из ленточек, жёлтая петля из бечевки вверху накинута на его указательный палец. — Ты хочешь сказать, что в мире есть что-то, что плохо получается у тебя? — Я неплохо плаваю, — ворчит Шейн, и волна смущения поднимается всё выше, достигая его ушей. — Эта гигантская стопка ленточек «последнее место» говорит об обратном. — Это не ленточки за последнее место! — Шейн взрывается, выхватывает из рук Ильи ненужные предметы и швыряет их обратно в коробку. — Только занявшие с первого по пятое место получали настоящие ленточки! Все остальные получали такие!       Всё тело Ильи трепещет от радости. Конечно, Шейн и два десятилетия спустя будет помнить такие мелочи. Этот парень всегда вызывает у него восхищение. — Всë в порядке, солнышко. Тебе не обязательно оправдываться передо мной за то, что ты очень плохо плаваешь. — Отъебись, а? — Мы должны купить тебе какие-нибудь надувные игрушки, прежде чем вернёмся в коттедж, да? Такие, как те, что мы купили для Эмбер, с маленькими принцессами на них?       Слишком увлечённый этим новым открытием, Илья не замечает, как Шейн валит его на пол, прижав ладонями плечи Ильи к ковру. Его глаза сузились, и он уставился на Илью сверху вниз, изображая разъярённого котëнка. Илья просто улыбается ему в ответ, мышцы живота сокращаются, когда он безуспешно пытается сдержать смех. — Какой же ты мудак. — Всё в порядке, Шейн, — говорит Илья своим лучшим успокаивающим голосом, поглаживая Шейна по спине и кладя руки ему на талию. — Иногда тебе полезно быть неумëхой хоть в чëм-то. Это только на пользу твоей личности.       Шейн издаёт низкий и тихий горловой рык, на мгновение сильно надавливая на плечи Ильи, заставляя его немного подпрыгнуть на полу. Он открывает рот, чтобы сказать что-нибудь едкое в ответ, но прежде чем он успевает это сделать, дверь спальни, неподдающаяся от долгого бездействия, со скрипом распахивается до конца, и Юна толкает её бедром, держа в руках ещё одну большую коробку с вещами Шейна.       Шейн немедленно отпускает Илью, смущённый тем, что его застали в несколько компрометирующем положении, хотя Юна выглядит совершенно невозмутимой. Илья опускает руки на пол, уступая ради спокойствия Шейна, хотя прекрасно знает, что за эти годы Юна с Дэвидом случайно стали свидетелями гораздо худшего. — Пожалуйста, не громите дом, — слегка ворчит Юна, ставя коробку на кровать, матрас угрожающе прогибается под её весом. — Покупатели ещё не подписали документы на завершение сделки. — Шейн, ты позволяешь своей бедной маме таскать столько тяжелых коробок, — отчитывает его Илья, тыча Шейна в живот, когда тот садится. — Разве хорошие сыновья так себя ведут? — Я был занят, пытаясь не дать тебе свести на нет весь мой тяжкий труд.       Илья качает головой. — Нет. Ты напал на меня. Применил насилие. И к тому же вёл себя как плохой парень.       Шейн пренебрежительно машет рукой в сторону Ильи. Юна закатывает глаза, уголки её рта приподнимаются в довольной улыбке.       Илья поднимается на ноги, разминая лодыжки, чтобы избавиться от ощущения покалывания от долгого пребывания на полу. — Я отнесу остальные тяжёлые коробки, потому что я хороший сын, — говорит он, жестом предлагая Юне идти вперёд. — Ты просто спустишься вниз и украдешь ещё сыра, — язвит Шейн, не в силах допустить, чтобы Илье что-то сошло с рук. — Конечно, нет, — с притворной обидой парирует Илья. — Я иду, чтобы Юна могла рассказать мне побольше о том, каким ужасным пловцом ты был.       При воспоминании об этом Юна издаёт звук, похожий то ли на смех, то ли на болезненный стон. — Он ненавидел делать сальто. Обычно он доплывал до конца бассейна, а затем останавливался, высовывал голову из воды, поворачивался и снова начинал плыть. — Мама! — Шейн пронзительно кричит, пораженный тем, что она так легко поддалась Илье. — Не пали меня!       Смех Юны эхом разносится по коридору, когда она идет вперёд, но Илья на мгновение задерживается. Он нежно проводит пальцами по волосам Шейна, который всё ещё сидит на полу. Шейн хлопает его по руке, но без злобы. — Ой, ладно-ка, не дуйся, моя любовь, — дразнит Илья. — Ты всё равно идеален, даже если не умеешь плавать. — Я отлично плаваю! — парирует Шейн, и его наигранное раздражение несколько ослабевает из-за того, как он наклоняется к Илье, когда тот прикасается к нему. — Я не понимаю, как тебе всегда удаётся сделать так, что слово «идеальный» звучит как оскорбление. — Ха, это не оскорбление, — отвечает Илья, игриво дëргая Шейна за волосы, пока тот не поднимает на него взгляд. Он наклоняется и нежно целует Шейна в лоб. — Ты идеален, и я люблю тебя. — Отъебись, — отвечает Шейн с улыбкой. Что Илья и делает.

***

      Илья и Шейн лежат на животах, бок о бок на полу, окруженные десятками фотографий из одной из коробок, которые Илья вытащил из подвала. Запах цыплёнка с пармезаном начинает наполнять дом, когда Илья достаёт из стопки следующую фотографию, и изображение Шейна в его защитном костюме вызывает у него такую улыбку, что становится почти больно. — Это был мой первый потерянный зуб, — говорит Шейн, кивая на фотографию, на которой пятилетний Шейн широко улыбается в камеру, показывая дырку на месте одного из своих передних зубов. — Всё намного дешевле, когда тебе не нужно потом их заменять.       Илья хмыкает в знак согласия. Прошло много времени с его последнего визита к стоматологу — так много времени, что он до сих пор не удосужился найти его в Канаде, и это похоже на то, что он сам себя сглазил. Хотя, по словам Шейна и Юны, он совершенно уверен, что ему не составит особого труда получить тщательно изученную и проверенную рекомендацию практически на всё, что ему может понадобиться.       Илья берёт другую фотографию, которую протягивает ему Шейн, — на ней Дэвид держит на плечах трёхлетнего Шейна, крошечные ручки лежат на улыбающихся щеках его отца. Он держит фотографию рядом с Шейном, сравнивая их, пытаясь справиться с переполняющей его нежностью. — Потребовалось время, но ты, наконец, дорос до этих ушей.       Шейн фыркает, забирая фотографию у него из рук, осторожно касаясь только уголков. — Чья бы корова мычала.       Илья прищуривается. — В смысле?       Шейн ухмыляется, отодвигаясь подальше от Ильи, что не ускользает от его внимания. — Недавно Светлана прислала мне несколько твоих детских фотографий. Такой нос не подошёл бы годовалому ребёнку.       Илья таращится на него, в равной степени шокированный и впечатлённый их сговором. — Холландер! Я знакомлю тебя со своей самой давней и лучшей подругой, и ты объединяешься с ней, чтобы строить козни против меня?! Просто невероятно. Всё! Никакой тебе больше Светы! — Поздновато спохватился. Я уже планировал пригласить её на ужин после того, как мы сыграем в Бостоне в следующем месяце.       Илья хотел бы сказать, что нечасто Шейн лишает его дара речи, но это было бы явной ложью. Несмотря на это, он всё ещё не привык к этому ощущению.       Конечно, Шейн планировал повидаться со Светой, когда будет в Бостоне. И, конечно, он вскользь упомянул об этом Илье, как о чëм-то бессмысленном. Просто ещё один способ убить время в незнакомом городе, который не является домом. Как будто от одной мысли о том, что Шейн и Света будут проводить время вместе, делясь едой, вином и смехом, у него не подкашиваются колени. Не уверенный в том, что может сорваться с его губ, если он откроет их в данный момент, Илья придвигается ближе к Шейну, обхватывая его правую лодыжку своей левой, и мягкий материал носка так знакомо и приятно ощущается на его босой ноге.       Несколько минут проходят в непринуждённой тишине, Шейн продолжает листать стопку фотографий, периодически передавая те, которые, по его мнению, могут заинтересовать Илью. Конечно, на самом деле Илье интересны все фотографии, и он уже планирует украсть столько их, сколько сможет. Он никогда не любил заводить фотоальбомы, но, возможно, у него просто не было подходящего стимула. А может, он просто оторвётся по полной — заменит скучную нейтральную обстановку в своей гостиной на алтарь, посвящённый Шейну Холландеру. Это, безусловно, сделало бы следующий сбор команды, который он проведёт, намного интереснее.       Когда они доходят до конца стопки, Шейн аккуратно собирает фотографии, укладывает их обратно в картонный конверт, а затем в коробку, чтобы забрать домой. — Что осталось отсортировать? — Спрашивает Илья, перекатываясь на бок и освобождая локти от необходимости поддерживать его. Юна уже дважды проверяла их за последний час, оба раза ругая за отсутствие прогресса, но гораздо важнее было изучить каждую фотографию Шейна, которую Илья мог заполучить.       Шейн садится, поджимая под себя ноги. — Вот пара последних коробок, которые ты принёс из подвала. И ещё кое-что в моём столе, — говорит он, на мгновение оглядывая комнату, прежде чем остановиться и, прищурившись, посмотреть на тени под кроватью. — О, и, наверное, это.       Он вытаскивает из-под кровати прозрачную пластиковую коробку. Она довольно маленькая, длиной всего с предплечье Ильи и сантиметров двадцать в глубину. Далеко не полная, содержимое соскальзывает и сдвигается друг с друга, когда Шейн ставит коробку между ними. — Даже не знаю, что это, — бормочет Шейн в основном себе под нос, снимая крышку. Илья наклоняется вперёд, заинтригованный тем, что же было настолько важным, что требовало места под кроватью Шейна. Он совершенно не удивлён, обнаружив, что первый предмет, который он узнает, — это хоккейная шайба. Повсюду валяется ещё несколько предметов, связанных с хоккеем, — рулон радужной клейкой ленты, вероятно, с какого-то давно прошедшего вечера гордости, и одна из миниатюрных пластиковых клюшек, которые профессиональные команды иногда раздают болельщикам на играх, ярко-синяя, с логотипом «Вояжëрз». Илья протягивает к ней руку, готовый отпустить колкость по поводу того, что Шейн такой потешный фанат своей собственной команды. Вместо этого он удивляется, когда Шейн захлопывает крышку коробки, едва не лишив его одного-двух пальцев. — Эй! Ты чего? — Ничего! — Голос Шейна поднимается на октаву, которую Илья никогда раньше не слышал, его глаза расширяются, когда он пытается засунуть коробку обратно под кровать.       Ну, Илья ведь не останет так просто, да?       Илья выставляет ногу, преграждая Шейну путь, пластиковый угол коробки больно впивается ему в голень с такой силой, которую приложил Шейн. — Покажи. — Нет.       Илья пытается схватить коробку, но Шейну удаётся выдернуть её из-под его руки как раз перед тем, как он успевает схватить её. Не желая сдаваться, Илья хватает Шейна за талию, заключает его в медвежьи объятия и прижимает к полу. Шейн вслепую наносит удар локтем, попадая Илье в то место, где плечо переходит в шею, и пытается вывернуться из его хватки, но это бесполезно. Илье удаётся повалить его на спину, он пододвигается вперёд, тяжело оседая на его бёдрах, и одаривает его своей лучшей ухмылкой.       Шейн свирепо смотрит на него, его физическая способность оттолкнуть Илью от себя борется с нежеланием рисковать и причинять ему боль. Не говоря уже о том, что один или оба его родителя, скорее всего, придут посмотреть, из-за чего весь этот переполох. Возможно. — Просто скажи мне, что это, — настаивает Илья, медленно протягивая руку к коробке, оттягивая момент как можно дольше, просто чтобы позлить Шейна.       Шейн раздражённо качает головой, скрещивая руки на груди. — Догадайся, придурок. — Оу, если ты настаиваешь, — напевает Илья, снимая крышку и отбрасывая её в сторону. Он снова сталкивается с теми же самыми, казалось бы, случайными хоккейными сувенирами, ни один из которых, по-видимому, не является виновником их битвы. Он отодвигает их в сторону, на этот раз замечая под ними глянцевую обложку журнала. Мрачная, угрюмая реклама Under Armour — мужчина-модель, который должен выглядеть как спортсмен, одетый в чёрный материал, настолько облегающий, что почти не оставляет простора воображению. Предположительно, это просто какой-то спортивный журнал, но Шейн заметно напрягается, когда Илья достаёт его из коробки, так что тот понимает, что попал в яблочко. Его взгляд на мгновение задерживается на парне на задней обложке. Возможно, юный Шейн нашёл его привлекательным, спрятав журнал подальше от посторонних глаз, вместо того чтобы слишком внимательно изучать чувства, которые он вызывал.       Хотя, кажется, они уже говорили о мужчинах, которые нравились Шейну в детстве; Илье даже удалось заставить его признаться, что он был влюблён в Скотта Хантера, когда они были в юниорах. Но даже это откровение не взволновало Шейна так сильно, как… что бы ни происходило прямо сейчас. Шейн слишком старается скрыть это от Ильи, чтобы оно было чем-то таким тривиальным, как юношеская влюблённость. В этом должно быть что-то большее.       Стараясь держать журнал подальше от Шейна, чтобы он не попытался выхватить его у него, Илья переворачивает его, и кусочки пазла, наконец, встают на свои места. Его восторженный смех, когда он замечает, что изображено на обложке, — то, над чем он абсолютно не властен, — долгий, громкий и полный ликования.       Илье хорошо знаком именно этот номер журнала, хотя прошло много времени с тех пор, как он видел его в последний раз. Во время своего дебютного сезона он постоянно сталкивался с ним, как со стороны товарищей по команде, которые то и дело трепались о нём, так и со стороны болельщиков, которые протягивали ему его, прося подписать.       Он никогда не отказывал им, стараясь, чтобы его подпись оставалась на размытом фоне катка позади него, не желая скрывать ни одно из своих многочисленных достоинств, выставленных на всеобщее обозрение.       Большая часть этой фотосессии была довольно заурядной — Илья в различной хоккейной экипировке, крупный план напряжённого выражения его лица, когда он приседал для вбрасывания, стоя спиной к камере в своей новенькой джерси «Бостон Беарз». Всё это было совершенно обыденно по сравнению с фотографией, которую они поместили на обложку, — хотя, увидев её своими собственными глазами, Илья не мог утверждать, что винит их за это решение. На ней девятнадцатилетний Илья обнажен до пояса, его чёрные штаны соблазнительно низко застëгнуты на талии. Он небрежно прислоняется спиной к бортам, положив руки на клюшку, перекинутую через плечи, демонстрируя накачанные мышцы рук, и ухмыляется в камеру, в его холодных голубых глазах есть что-то горячее и плавящее. Издание подготовило целую серию материалов, посвящённых подающим надежды спортсменам, недавно отобранным кандидатам в различные виды спорта, но обложка Ильи заметно отличалась от их обычных снимков, прочно закрепив его позиции как нового хоккейного плейбоя ещё до того, как он ступил на лёд НХЛ.       Эта обложка, безусловно, привлекла к нему много внимания — очевидно, даже такого, о котором он совершенно не подозревал. — Шейн, — говорит Илья, всё ещё немного не веря, что это действительно происходит прямо сейчас. — Ты купил журнал из-за меня? — Нет! — немедленно возражает Шейн, хотя его неспособность встретиться взглядом с Ильей говорит сама за себя. — Тогда из-за чего? — Спрашивает Илья, держа журнал большим и указательным пальцами и позволяя ему лениво покачиваться взад-вперёд над головой Шейна. — Да брось, я всё понимаю. Я уже тогда был горячим красавчиком.       Шейн усмехается, закатывая глаза. — Я просто купил его, чтобы почитать о соревнованиях. — Да ладно? — Да, — настаивает Шейн. — Это было после драфта. И я знал, что снова буду играть против тебя на чемпионате мира среди юниоров, ещё до начала сезона. — После драфта, — повторяет Илья, и его интонация наполняет слова смыслом. Потому что однажды Шейн рассказал ему о том, что произошло после драфта. Они вдвоём прятались в коттедже, в течение последнего сезона, когда Илья играл за «Бостон». В те времена они часто по месяцу и более не виделись, поэтому у них кружилась голова от перспективы провести рождественские каникулы вместе, и следующие несколько пустых дней расстилались перед ними, как призрачное обещание. Они опьянели в объятиях друг друга и от бутылки дорогого шампанского, оставшейся у Шейна после какой-то рекламной акции; они хихикали, лёжа на полу, уткнувшись головами в рождественскую елку, делясь поцелуями, секретами и глотками игристого.       Где-то между тем, как Илья допил бутылку и любил Шейна с неистовой страстью парня, который неделями не думал ни о чëм другом, Шейн рассказал ему, что именно он сделал после драфта. Кое-что, чего Илья никогда не забывал, хотя Шейн, кажется, только сейчас вспомнил, что участвовал в драфте. Его щëки заливает румянец, и он извивается между бёдер Ильи. — Это не то, что я имел в виду! — Если дело только в хоккейной статистике, то почему она была спрятана в коробке под твоей кроватью?       Шейн открывает и закрывает рот, очевидно, не в силах придумать правдоподобное объяснение этой конкретной улике против него. — Э-э-э… — Я так и знал! — Илья кричит слишком громко, ударяя Шейна журналом в грудь. — Шейн Холландер, ты купил его, чтобы подрочить?! — Мы в доме моих родителей! — Шейн шипит, пытаясь прикрыть рот Ильи, но в итоге только бьёт его по подбородку и груди. — Прекрати орать, что я дрочу!       Илья пожимает плечами, отмахиваясь. — Не важно, рано или поздно они узнают. Я расскажу об этом всем. Я собираюсь дать интервью Sports Illustrated по этому поводу. Это будет большая статья для обложки, а также новая фотосессия, на которую ты опять сможешь подрочить.       Несмотря на то, что он сбит с толку, его мозг горит от этого нового открытия, Шейн легко меняет позы, пригвождая Илью к полу, прижимая предплечье к груди. — Для протокола, я никогда не дрочил на это.       Илья фыркает. — Теперь уже слишком поздно это отрицать, Холландер.       Шейн сжимает его бок, пытаясь выхватить журнал, но Илья резко приподнимает бёдра, когда он уже теряет равновесие, и швыряет Шейна прямо на задницу между своими коленями, не давая ему шанса вырваться. — Он отправится на хранение, — сообщает ему Илья, аккуратно перекладывая вещи в коробке, которую ему предстояло забрать домой, стараясь расчистить место для журнала, где он не будет помят. — Отлично. Он может составить мне компанию, — говорит Шейн. — Ты гораздо меньше раздражаешь, когда не можешь говорить.       Илья пренебрежительно машет рукой. — Настоящий Илюшка намного лучше. Кроме того, я сохраню его не для тебя. Вставлю в рамку и повешу над камином. Ведь это моё самое большое достижение. — Ты такой чертовски бесячий, — ворчит Шейн, поворачиваясь к Илье спиной, чтобы стащить с кровати одну из коробок, готовый вернуться к своему делу, как будто Илья когда-нибудь отстанет от него. — Да, — соглашается Илья. — Но ещё чертовски горячий. И ты всегда так считал. — Неважно.       Не в силах сопротивляться желанию ещё раз взбодрить Шейна, Илья даёт ему время подумать, что худшее позади. Он ждёт, пока внимание Шейна полностью переключится на коробку с книгами у его ног, прежде чем снова открыть рот: — Холландер. Хм. Все страницы слиплись. Интересно, почему? — Заткнись! Они не слиплись!